Это было не с нами (джен)

Полина Морозова впервые за долгое время не боится смотреть в окно.

Она подходит к окну своей маленькой квартиры, расположенной на верхнем этаже маленькой пятиэтажки на окраине немаленького города Екатеринбурга. Это, конечно, не Вена, Париж, Мюнхен или любой другой город с музыкальным названием, это даже не Москва, но это и не посёлок, в котором прошло всё детство Полины. Здесь она может спокойно подходить к окну и смотреть сверху вниз на заснеженный дворик, старые ржавеющие качели, грибок песочницы и ровные ряды гаражей вдали. Гаражи серые, желтоватые, коричневые, красно-кирпичные — но среди них нет ни одного чёрного.

Теперь можно смотреть в окно, не боясь увидеть белое поле, чёрную глухую тайгу, свежие следы зверей на снегу или даже огоньки чьих-то глаз, внимательно наблюдающих из чащобы. Можно наслаждаться какофонией города, шумом машин, голосами подвыпившей молодёжи, бродящей под окнами, а иногда даже и треньканьем гитары, не боясь услышать манящий напев флейты — напев, который не должен доноситься из леса, напев, которого не должно существовать в природе.

Полина переехала в город около восьми лет назад, после смерти дедушки: её приютила одна дальняя родственница. Теперь она, уже молодая девушка, снимала квартиру и училась в консерватории, делая немалые успехи. Скрипка, её верная подруга, по-прежнему легко ложилась в руку, пальцы уверенно сжимали смычок, водя им по струнам, извлекая всё более и более прекрасные звуки. После всего, произошедшего в посёлке, Полина боялась, что возненавидит скрипку, но этого не произошло — напротив, музыка стала для неё спасением, в неё можно было окунуться с головой, чтобы забыть о случившемся.

Теперь она стоит у окна, закутавшись в плед и сжимая в руках кружку с горячим чаем, почти как героиня какого-нибудь сериала-мелодрамы, которые сейчас постоянно крутят по телевизору. У Полины не так много времени, чтобы смотреть его, но сегодня вечером будут повторять первый сезон «Каменской», и уж его-то она точно не хочет пропустить. Она немного стыдится этого, но ей очень нравится Миша Лесников с его пронзительным взглядом и длинными тёмными волосами, собранными в хвост. Ромка посмеялся бы, узнав об этом, и заявил, что на самом деле в милиции всё совсем не так, как показано в сериале, а длинные волосы сотрудникам носить вообще запрещено. Катька фыркнула бы и немедленно вывалила на Полину кучу сплетен об актёрах, снимавшихся в сериале.

Но Полине всё равно. Пусть история на экране и не похожа на правду, от неё веет уютом и безопасностью, и хочется ненадолго оказаться там, чтобы льдисто-голубые глаза Лесникова смотрели на неё.

Они все перебрались в Екатеринбург следом за ней — Антон с Олей, Катя, Ромка, даже Бяша. Антон с сестрой переехали вместе с родителями — Борису каким-то чудом удалось то ли сбежать, то ли откупиться от своих криминальных дружков, и на новом месте им больше ничего не угрожало. Катю перевезла мать, решив, что дочери необходима смена обстановки после пережитых ею ужасов. Ромка перебрался чуть попозже — к всеобщему удивлению, он закончил учёбу с неплохими отметками и сумел поступить в школу милиции. Как ему это удалось с многочисленными приводами, нахождением на учёте и отцом-уголовником, никто не знал, но факт оставался фактом — Ромка Пятифанов, тот самый неисправимый хулиган, которому было «западло» сотрудничать с «мусорами», всерьёз собирался работать в органах, а пока покрывал своего друга Бяшу: тот постоянно пытался «поднять бизнес, на!», вставил себе два золотых передних зуба, которыми щеголял при каждом удобном случае, и шепелявил уже чуть меньше.

Они не стали друзьями, нет, это было невозможно, но всё же чуть сблизились после пережитого. Антон с Полиной какое-то время даже встречались, и это время было милым, чудесным и неловким одновременно, но потом оба поняли, что их пути слишком разные. Встречались, что куда более удивительно, и Ромка с Катей — правда, совсем недолго. Антон поражался, как Ромка, с его взрывным характером, сдержался и не прибил Катю, профессионально доводившую людей до белого каления, Полина же втайне думала — это чудо, что Катя не придушила Ромку во сне или не подсыпала ему какой-нибудь яд в еду. Возможно, всё дело было в том, что Ромка не спускал Кате ни одной язвительной фразочки, огрызаясь в ответ.

Катя, надо отдать ей должное, с годами стала чуть более мягкой и старалась не задевать тех, кого считала близкими людьми, но в остальном оставалась такой же стервозной любительницей сплетен. Парней после Ромки она меняла как перчатки — они соблазнялись огромными зелёными глазами начинающей журналистки, шикарной грудью и трогательной беспомощностью: после случая с мясорубкой Кате не сумели полностью восстановить ступню, и она сильно хромала, что, впрочем, не мешало ей носить ультракороткие юбки, привлекая внимание к своим длинным стройным ногам. Парни падали к этим ногам штабелями, готовы были носить красавицу-блондинку на руках и выполнять любые её капризы, но очень скоро капризов становилось слишком много, Катя показывала свой истинный характер, и парни в ужасе сбегали. Во время редких пересечений с Полиной Катя громогласно жаловалась, что все мужики козлы, но на самом деле не сильно переживала и вскоре уже принималась искать нового кавалера. У Полины Антон пока что оставался единственным мужчиной, но она была далека от того, чтобы осуждать бывшую одноклассницу. Не после того, что они все пережили.

Про историю с мясорубкой Полина знала от Антона, Ромки и самой Кати — сама она в Чёрном Гараже, к счастью, не присутствовала и не слышала, как рычала чудовищная машина, не видела, как мальчишки из последних сил вытягивали Катю, как Ромка, пыхтя от напряжения, пилил ножом-бабочкой связывавшие её верёвки, пока прожорливый механизм уже зажёвывал её пальцы. Зато она была возле кладбища, когда всё это наконец закончилось. Полина не помнила подробностей — должно быть, воспоминания оказались настолько шокирующими, что милосердная память предпочла стереть их. Порой она радовалась этому, а порой думала, что лучше бы помнить всё, даже самое страшное, чем беспрестанно терзаться вопросами.

Что произошло тогда на кладбище? От чего умер её дедушка? У него правда остановилось сердце — или это она, в отчаянной попытке воспрепятствовать ему, налила не те капли в стакан? Неужели её дед, тот самый, что забирал её из школы, сам вырезал игрушки из дерева и рассказывал страшные сказки, был Хозяином леса — рогатым чудовищем, превращавшим детей в зверей? И подлитое ею лекарство вкупе с несколькими пулями, выпущенными из табельного старшего лейтенанта Тихонова, смогло убить это чудовище?

Тихонов о многом догадался — сумел соединить в единое полотно ниточки, оставшиеся в его памяти, шарился по лесу, расспрашивал людей, наконец, изготовил несколько серебряных пуль. Древнее оружие против нечисти, описанное во множестве сказок, мифов и легенд... и они оказались не просто сказками. Тихонов был, пожалуй, сильнейшим человеком, которого Полина когда-либо встречала. Он успел примчаться как раз вовремя, чтобы подобрать их, всех четверых, покинувших горящий дом Антона и отчаянно пытающихся сбежать от лесной нечисти. Он смог противиться призыву Хозяина леса — остался человеком даже тогда, когда костяная флейта призывала обратиться волком. Он кричал Антону, Оле, Полине и Ромке бежать даже тогда, когда кривые, невозможно длинные когти Хозяина леса рвали его горло. Он выпустил все свои пули в рогатое чудовище, а не в Сову и Медвежутку, круживших возле него, — и когда Хозяин леса упал, они вновь обернулись детьми. Живым, дрожащим от холода, заикающимся вдвое больше обычного Бяшей, — и лежащим на снегу мёртвым Семёном.

И тогда Антон обнимал плачущую сестру, закрывал ей глаза и без конца повторял: «Думай о малине, думай о малине», Полина рыдала, сама не зная о ком, Ромка по-звериному выл, стоя на коленях над изодранным телом Тихонова и в чём-то клялся сквозь зубы — теперь-то понятно, в чём. Он пошёл в милицию в память о старшем лейтенанте, как и Тихонов когда-то — в память об участковом, спасшем его из леса. Если он и был раньше Волчиком и поедал других детей, то теперь искупил свою вину сполна. И Ромка так же стремился искупить её, став тем, кто сможет защитить детей от зла, манящего флейтой из леса...

Смогут ли они все когда-нибудь искупить свою вину? Да и была ли она вообще, эта вина? Неужели они и правда обращались в зверей — Зайчика, Лису, Волчика, Медвежутку и Сову, плясали под луной, пытаясь укусить её, пели песни и — у Полины комок подкатывал к горлу при одной мысли об этом — заманивали детей в лес, чтобы отведать их мяса? Нет, этого не могло быть! Это всё какой-то ночной кошмар, один на всех, групповая галлюцинация, иллюзия, гипноз... Этого не могло быть с ними!

— Это было не с нами, — прошептала Полина, глядя на своё размытое отражение в тёмном стекле — стройный силуэт девушки с длинными чёрными волосами. Столь же размытыми были и её мысли о случившемся на кладбище. Она помнила это очень смутно — и хотела бы не помнить вовсе.

У каждого из них были свои способы забыть произошедшее. Катя забывалась в объятиях очередного кавалера, Ромка и Бяша глушили свои страх и горе водкой, Антон страшно дымил, хотя в последнее время вроде бы стал курить поменьше. Что касается Полины, она пыталась раствориться в музыке, но этого было недостаточно, и её постоянным спутником стало бритвенное лезвие, острое и тонкое. Оно оставляло узкие красные порезы — чаще всего на бёдрах, там, где не видно, но порой и на запястьях, и тогда Полине приходилось надевать кофточки или свитера с длинными рукавами.

Иногда она дико завидовала Оле, младшей сестре Антона: во время событий в посёлке та была ещё совсем маленькой, и детский мозг стёр все травмирующие воспоминания, так что теперь Оля могла красить волосы в яркие цвета, плести фенечки, слушать громкую музыку, питаться одними «Сникерсами» и «Марсами», словом, вести себя как типичный подросток. Но потом Полина вспоминала глаза Оли, испуганно расширившиеся при виде соседской девочки, вырядившейся лисой на новогодний утренник, или севшей на ветку крупной серой совы — они иногда залетали в город, и зависть тут же уходила, сменяясь острой, колющей сердце жалостью.

Антону, пожалуй, пришлось хуже всех. Полина до сих пор не могла забыть его выпускной — несмотря на то, что они учились в разных школах, на праздник пришли и она, и Ромка с Бяшей, и даже Катя. Именно Катя невзначай заметила, что Петров что-то чересчур долго не появляется — застрял в туалете, что ли? И Полина с Ромой, движимые одним и тем же странным, почти звериным чутьём, отправились искать его. Антон действительно был в туалете — висел на трубе возле окна на собственном галстуке, хрипя и дёргая ногами.

Полина громко рыдала, а Ромка матерился без остановки, пока они развязывали галстук и стаскивали Антона вниз, пока приводили его в чувство, а он всё кашлял и задыхался, и обычно бледное лицо его было багровым. Придя в себя, он залился слезами, повторяя сквозь кашель, что не может больше так жить, что Хозяин леса рано или поздно вернётся за ним, что Зайчик проснётся внутри именно в тот момент, когда он меньше всего будет этого ожидать, а рядом окажется Оля, или родители, или кто-то из друзей... Полина могла только плакать, обнимая его за плечи, а Ромка грязно ругался, кричал: «Да ты им нужен, придурок очкастый! Сестре своей нужен! Ещё раз такое выкинешь, я сам тебя придушу!», и пару раз даже залепил Антону пощёчину. Тот не сопротивлялся, обмякнув, словно безвольная кукла. Прошло немало времени, прежде чем он отдышался, умылся водой из-под крана, даже сумел немного попить, морщась от боли в горле, и Полина с Ромой вывели его через второй выход — подальше от школы с её шумом, букетами цветов, связками воздушных шаров и громкой музыкой, в сгущающиеся сумерки, на свежий воздух.

Они так никому об этом не рассказали. Ни Кате, ни Бяше, ни тем более Оле или их с Антоном родителям. Антон обещал, что будет пить успокоительное и пойдёт к психологу, но Полина не знала, сдержал ли он слово.

И всё-таки они были живы. Как в том стихотворении про воробушков, доживших до последнего дня зимы. Как в той фэнтези-книге, которую Полина недавно начала читать, где вместе с зимой приходили и жуткие ледяные существа, способные воскрешать мёртвых. Со всеми своими травмами, шрамами, ночными кошмарами и дневными страхами, они были живы. Они выжили, выбрались из тайги, из посёлка, пытавшегося сковать их плотным заснеженным кольцом, из собственного украденного детства, освободились от власти Хозяина леса... от самого леса.

Резкая трель телефонного звонка пронзает вечернюю тишину, и Полина вздрагивает. На коротком пути от гостиной до прихожей она успевает передумать кучу самых разных мыслей, и рука её дрожит, когда она берёт светлую, цвета слоновой кости, трубку. Рукав кофты задрался, и на запястье виднеются едва заметные следы порезов, успевшие побелеть.

Полина не брала в руки бритвенное лезвие уже около месяца.

Поднося трубку к уху, она чувствует, что её всю колотит крупной дрожью. Полине кажется, что она вот-вот услышит голос Харитона, раскатистый и хрипловатый, что из трубки сейчас донесётся властное: «По-оля! Внученька-а! Что, думала, спряталась? Думала, я тебя не разыщу?».

— Алло! — она рывком приближает трубку к лицу.

— Полина! — голос Антона слегка сбивается, как будто он запыхался, но звучит приветливо и звонко.

— Антон! — от облегчения у неё подкашиваются ноги. — Как я рада тебя слышать! — и это правда: они хоть и расстались, но остались друзьями.

— Я тебя тоже. Не разбудил?

— Нет, что ты! Я ещё не сплю, — она украдкой бросает взгляд в сторону комнаты: сериал должен начаться через пару минут. — Что ты хотел мне рассказать?

Сейчас он скажет: «В посёлке снова пропадают дети». Или: «Сегодня я слышал голос Зайчика». Или: «Кажется, я сделал что-то ужасное, но не помню этого».

— У меня тут возникла одна идея, но мне кажется, она довольно глупая, — нерешительно произносит Антон, и Полина представляет, как он неловко улыбается, свободной рукой накручивая на палец телефонный шнур. — Я посоветовался с Олей, и она заявила, что это гениально, но это же Оля — ей все мои идеи кажутся гениальными! — он смущённо хмыкает. — В общем, я хочу нарисовать комикс про то... то, что с нами случилось тогда. Про Хозяина леса, зверей, похищения детей и всё остальное.

«Это было не с нами», — думает Полина в отчаянной попытке защититься от надвигающейся реальности. «Этого не было, это всего лишь страшный сон!». Ей хочется закричать, затопать ногами, обругать Антона последними словами за то, что посмел напомнить ей об этом... но она знает, что в глубине души она никогда не забывала. Никто из них не забывал — даже маленькая Оля, даже Катя, у которой не было второй звериной личности.

— Это может повториться, — Антон начинает говорить горячо и возбуждённо. — Спустя тридцать лет или сорок... но всё равно может! И мы не можем ничего не делать, просто спрятаться и ждать — не после того, что мы сделали! Пусть другие дети... или взрослые... пусть они узнают правду! Я могу поменять имена, не упоминать название посёлка, но я расскажу, какая опасность может таиться в заснеженной тайге, что ни в коем случае нельзя выходить на улицу, если там стоят дети в костюмах зверей, нельзя брать у них маски! Как говорит папа: «Предупреждён — значит, вооружён!». И я хочу, чтобы другие дети были защищены лучше, чем мы, — заключает он совсем тихо.

— Значит, — Полина, вопреки логике, чувствует, что её губы расползаются в улыбке, — я всё-таки стану героиней твоего комикса?

— Получается, что так, — слабо усмехается Антон. — И ты, и Оля, и Ромка с Бяшей, и даже Катька... Я, честно говоря, надеюсь на её связи и на то, что она поможет мне продвинуть комикс. Начинающим авторам всегда сложно... А ещё, — его голос снова звучит возбуждённо, — я хочу сделать по комиксу игру — конечно, если он станет популярным. Один мой знакомый как-то сказал, что за компьютерными играми будущее, и я ему верю. И если я буду делать игру, мне нужна будет музыка. Я не так уж много композиторов знаю, — слабый смешок, — и я решил позвонить...

— Ты хочешь, чтобы я написала музыку к твоей игре?

— Да, — выдыхает Антон. — Пожалуйста!

Полина думает о скрипке, мирно спящей сейчас в своём чёрном футляре. О музыке, звучащей в её голове с самого детства, — о том, что дедушка называл «особенным даром». О том, как она однажды пыталась научить Антона играть на гитаре, и они вдвоём, хихикая и прижимаясь друг к другу, мучили старенькую, плохо настроенную гитару, доставшуюся Полине от отца. Тогда она играла песню собственного сочинения — мелодию, вырвавшуюся из неё случайно, сочинённую будто не ей, а кем-то другим. Лисой. Проклятой Алисой. Она думает о колдовской флейте Хозяина леса, которой сможет противостоять лишь другая музыка.

Музыка скрипки.

— Я согласна, — говорит Полина и слышит, с каким облегчением вздыхает Антон.

— Правда? Спасибо огромное! Я так боялся... Но ты ведь не считаешь мою затею идиотской?

— Нет, — серьёзно говорит она. — Это то, что мы должны сделать... меньшее, что мы можем сделать. Но работа над комиксом не сведёт тебя с ума? — воспоминание о случившемся на выпускном повисает между ними, непроизнесённое, но ощутимое почти физически.

— Я скорее сойду с ума, если не буду делать ничего, — он снова усмехается. — А рисование — оно даже помогает. Как будто ты выплёскиваешь всё плохое, что в тебе есть, на бумагу, и в тебе не остаётся ничего. Оно как будто... вытекает через карандаш, что ли.

«Или через смычок», — думает Полина, вспоминая себя, застывшую со скрипкой в руках, полностью погружённую в волшебный мир музыки, отрешённую от реальности.

— Я понимаю, — она бросает взгляд на часы. — Прекрасная идея, правда! Удачи тебе и вдохновения!

— Спасибо! — Антон отключается, она кладёт трубку и спешит в комнату, чтобы включить телевизор. «Каменскую» она видела несколько раз — не страшно пропустить начало. Главное, что она успела к появлению Миши Лесникова и теперь может любоваться им, таким богемно-стильным и в то же время самоироничным, его чуть насмешливой, но мягкой улыбкой и взглядом голубых прищуренных глаз.

И в этот вечер её не потревожит ни пение флейты в далёкой метели, ни пляска звериных фигур на снежно-белом поле, ни жестокий рогатый повелитель лесных теней Хозяин леса.