«Лох Ард» | The Loch Ard (гет)

1 июня 1878

Последовавший за падением в бурлящие воды зверский холод самым глупым образом ошеломил её, мгновенно преодолев тот тонкий барьер, что представляли собой сорочка и халат, и лишив голоса кошмарной дрожью. Едва ли июнь считался серединой лета, но даже в таком случае ледяные волны и вымораживающие порывы ветра были совершенно не по сезону.

А затем ее, парализованную событиями последних минут, осенило, и Гермиона обругала себя последними словами: забыла ведь, что в этих благословенных южных землях времена года противоположны, и теперь она умудрилась занырнуть где-то в антарктических водах, когда в южном полушарии вступала в свои права зима.

Гениально.

Гермиона уцепилась за широкий обломок… чего-то, и палочка будто сама скользнула ей в ладонь. В спешке, вызванной пробуждением под удары колокола и несущей обезумевшей от паники толпой, удалось спасти только ее, и теперь древко в онемевших руках чувствовалось невыносимо бесполезным. Гермиона попыталась наложить очередные согревающие чары — окружающие воды потеплели гораздо слабее, чем в прошлый раз.

Сколько часов уже прошло? Она так устала. И крики оборвались довольно давно, как стих и треск дерева о камни.

Ужасно, ужасно, ужасно…

Она спала, когда сошел туман и из-за него показались бритвенно острые известняковые скалы. Корабль подошел к ним куда ближе, чем ожидалось, слишком близко, чтобы избежать столкновения. Ее разбудили крики, заполнившие палубу; в ушах звенел набат, почти пять дюжин обитателей судна метались в поисках спасения — а ей хотелось лишь заткнуть уши.

Правда, не похоже, что кто-то еще смог избежать пучины. Жуткую тишь нарушали только легкий плеск волн и случайные порывы ветра. Безразлично сереющее, затянутое облаками небо скрывало звезды и луну.

Гермиона слышала лишь собственное дыхание, тяжестью оседающее на влажной деревяшке, за которую она все еще держалась. Магию не использовала тогда — не была уверена, что сумеет спасти корабль и что сделают с ней маглы, если поймают за колдовством. Моряки всегда слыли суеверными, а Гермиона, несмотря на неплохие, по ее скромному мнению, дуэльные навыки — в том числе способность сдержать одним лишь щитом с дюжину злостных проклятий, — сомневалась, что простое «Протего Максима» сможет сохранить корабль в целости после столкновения с рифами и скалами.

Но, великий Боже, как она жалела, что не попыталась! Больше пяти десятков человек попросту утонуло, пока Гермиона цеплялась за обломок и выживала с помощью магии, которую побоялась использовать во благо других, и… и она не смогла закончить мысль, но скорбь уже подступала, и может быть, стоило бы просто… отпустить… вот так… и уплыть в холод вместе с остальными…

Воды неподалеку расступились, и, открыв глаза, Гермиона увидела за воздушным пузырем чар злое лицо. Холодное сияние откуда-то снизу освещало его черты, превращая обладателя не то в демона, не то в ангела.

— О нет, — простонала она, хотя и не планировала облекать свои мысли в слова. — Только не вы!

— Без глупостей, женщина, — процедил волшебник, и Гермиона невольно подивилась, в чем смысл отчитывать ее, если можно просто дать умереть. — У вас есть палочка?

Все еще дрейфуя на спине с ощущением впивающихся в кожу головы ледяных иголок, Гермиона подняла искомое. Малфой бросил один лишь взгляд на ее трясущиеся посиневшие пальцы и точно подметил, что она уже не в состоянии наколдовать ничего полезного.

— Держите крепче, мисс Грейнджер. К счастью, это все, что от вас требуется. Кало́р ка́эли!

Гермиона охнула — поток горячего воздуха обжег ее, высушивая все, что не было погружено в воду. Рука Малфоя сомкнулась у нее на талии, разворачивая на живот, и Гермиона в ужасе прильнула к его телу в поисках поддержки. Чары тем временем просушили кудри. И все же во время барахтанья ее настигло осознание: обмороженные чувства возвращались. Вода вокруг казалась… теплой. Не такой, конечно, как должна быть хорошая ванна, но на фоне многих часов, проведенных в холодном океане, даже это можно было посчитать роскошью.

От щек Гермионы теперь шел пар. И от волос тоже — они полностью просохли, не считая прядей, что спадали ниже плеч и еще колыхались в окружающей воде. На ночь Гермиона подвязывала ленту и теперь невольно задумалась, выдержала ли та, спряталась ли где-то в этом кудрявом хаосе.

— Вы в состоянии добраться до берега, мисс Грейнджер?

— Берега? Но здесь нет ничего кроме скал на многие мили!

За нетерпеливым взмахом палочки последовало шипение: «Люмос Максима!» — и восторженному взгляду Гермионы предстал ослепительный шар света, сорвавшийся с кончика древка. Он пролетел с полмили вперед, а затем взорвался, как фейерверк, осыпаясь искрами на чистейший песок у подножия более чем стофутовых известняковых скал в рыжих прожилках. Теперь Гермиона видела, что они находятся в подковообразной каменной бухте; мимо проплывали чемоданы, обломки мебели и дерева, и время от времени мелькали силуэты, слишком уж похожие на человеческие.

Она сглотнула. Ее компаньону, судя по всему, почудилось, что это страх перед предстоящим заплывом, и прежде чем Гермиона смогла уверить его в обратном, Малфой обхватил ее второй рукой и довольно быстро потащил к берегу.

Все еще сжимая палочку в ладони, Гермиона задумалась, стоит ли пытаться оказать сопротивление, настоять, что справится сама. Но, по правде говоря, она не хотела оставаться одна — не в этой чужой земле, в компании одних лишь трупов.

Так что она просто позволила ему вынести себя на сушу.

При первой встрече на корабле, вскоре после отправления из Англии, Гермиона испытала такой цепенящий ужас, что несколько минут всерьез рассматривала варианты, как можно было бы вернуться в Лондон с помощью магии — лишь бы не оставаться целых три месяца в изоляции с этим мерзавцем. И все же решилась на путешествие — сама идея нового мира манила: как можно доказать ложность антимагловских предубеждений, если не создавать совершенно новое общество, основанное на равенстве? Населённая изгнанниками и неудачниками, пока ещё не заражённая высокомерием элиты — источником всех социальных бед, — Австралия казалась идеальной землей для общества, в котором ей бы хотелось жить.

Видит Мерлин, она больше не могла переносить лондонские нравы. Несмотря на уважаемый статус родителей, их принадлежность к маглам жестко закрепила Гермиону на самом нижнем уровне магического общества. Раньше, во времена наивной юности, она верила, что неустанным трудом сможет перекрыть свой статус крови, и, несмотря на то что это до некоторых пределов работало, она устала безропотно терпеть насмешки и оскорбления.

Так что выбор был очевиден — по-магловски уплыть туда, где никто ее не знает. Очень далеко от Англии, где все эти несчастья ее не достанут…

Кроме, конечно, вот этого конкретного — как обычно, одетого в великолепный вечерний костюм, пусть и удобного кроя. «Лох Ард» едва ли можно было назвать роскошным судном. Почему он решил путешествовать со средним классом? Почему с маглами?

Почему он вообще уехал?

— Скажите-ка, мисс Грейнджер, вы настолько держитесь за свои магловские корни, что и умереть решили по-магловски?

Гермиона фыркнула — вот бы она могла сделать это ему в лицо.

— Или же, мадам, вы были настолько заняты, пять часов кряду цепляясь за этот обломок, что забыли о своей магии?

— Я просто соблюдала Статут о Секретности, сэр, — ответила Гермиона, хотя ей отчаянно хотелось ткнуть его в то, что он только что признал ее волшебницей. Он — символ всех убеждений этой напыщенной чистокровной аристократии. Вероятно, холод как-то повредил ей голову — иначе почему она так глупо улыбалась?

— Сумасшедшая! — зашипел Малфой. — В чем смысл блюсти чужое невежество, если это в итоге превратило их в утопленников? — Гермиона спиной ощутила, как он потянул воздух в попытке удержать эмоции под контролем. — Вы же знаете, что последние жертвы умерли много часов назад. И могли спасти себя без риска раскрыться. — Он вздохнул. — Тем не менее вы предоставили удовольствие заняться этим мне. Просто великолепно.

— Вы м-м-можете просто ост-т-тавить м-м-меня здесь, — заметила Гермиона, с удивлением обнаружив, что стук зубов возобновился.

— Не будьте дурой, мисс Грейнджер, — отрезал Малфой. — Боюсь, вас это не красит.

«Я буду дурой, сколько мне угодно, благодарю покорно!» — мстительно подумала она, но так и не нашла в себе сил выразить это вербально.

Внезапно ее пальцы ощутили мягкий песок, и Малфой остановился.

— Далее вы не нуждаетесь в моей поддержке, мисс Грейнджер. Можете идти.

— Уф…

Гермиона попыталась устоять. Несмотря на то, что ее голова по большей части высохла, а согревающие чары позволили практически полностью согреться, чувствовала она себя все еще довольно паршиво. Едва Малфой понял, что никто не собирается тут же падать ничком, его хватка разжалась, но без нее ноги Гермиону совершенно не держали. Захлестнувшая по пояс волна заставила ее пошатнуться, оступиться и, наконец, качнуться в опасной близости к воде.

— Преблагой Мерлин, мисс Грейнджер… Люмос!

Глаза обожгло внезапной вспышкой, Гермиона прищурилась. Вокруг нее прибывали и убывали серые волны, а чуть дальше, впереди, белел прекраснейший из песочных пляжей, которые ей доводилось видеть.

Какая красота! Она совершенно глупо (ровно так, как Малфой и говорил!) задумалась о том, насколько же восхитительным пейзаж должен быть при дневном свете. Наверняка он не похож ни на один из британских пляжей, правда ведь?.. Гермиона шагнула вперед раз, другой — теперь так хотелось побыстрее добраться до этого песка, почувствовать его на коже, избавиться от пропитавшей все воды…

Еще одна волна — едва ли той же силы, но и ее оказалось вполне достаточно для измождённого, затуманенного сознания — хлестнула в лопатки и выбила опору из-под ног. Гермиона раскрыла рот, чтобы закричать, но в него хлынула морская пена, а вода без малейшего сопротивления утянула её на глубину. Теперь, снова по макушку в море, Гермиона не могла найти ни единой мысли — каждую клеточку тела пронизывал холод, а волны швыряли её из стороны в сторону, полностью утратившую силы бороться.

Уже знакомые руки мистера Малфоя обхватили ее талию, вытащив на свет (где определенно дышат воздухом) самым неэлегантным из образов. Гермионе совершенно не приносило радости ощущение малфоевских предплечий под мышками или запястий, болезненно впивающихся под грудью, пока ее тащили против течения. Она хотела бы оттолкнуть его, высказать, что ровно в попытке избавить себя от подобного общества преодолела эти десятки тысяч миль, но, даже поставленная, словно кукла, на песок, не могла ни выпрямить колени, ни остаться в вертикальном положении, ни хотя бы определить, где верх и где низ. Начиная с челюстей, тремор охватил все ее тело, едва не отправив обратно в море.

Мистер Малфой пробормотал что-то непечатное, поймав ее на полпути. «Очень не по-джентльменски, сэр», — хотела Гермиона укорить его, но обнаружила, что не может собрать мысли в кучу, не то что возразить…

— Акцио палочка! — рявкнул Малфой и наконец поднял Гермиону на руки. — Разве я не прояснил, что единственной вашей обязанностью было держать палочку при себе, мисс Грейнджер? — процедил он, продираясь сквозь волны к берегу. — Хвала Мерлину, я не поручил вам ничего более серьезного, иначе вы утопили бы нас обоих.

Неудобно прижимаясь к его груди, трясясь и кашляя, Гермиона едва ли могла идентифицировать его речь как английскую.

Отсутствие ответа, правда, не умалило желания Малфоя продолжить тираду.

— Так, — командным тоном изрек он, когда сопротивление волн иссякло и под ногами оказалась сухая земля. Идти через маленькие песчаные дюны, легко осыпающиеся под ногами, было тяжело, шаги Малфоя замедлились. Гермиона невольно задалась вопросом, зачем он вообще несёт её на руках — на что тогда магия? — Я спасал вас от неминуемой гибели не с целью дать вам умереть позже, мисс Грейнджер. Будьте так любезны, постарайтесь не испустить дух у меня на руках.

Гермиона застонала — отчасти от боли, отчасти от страха: дрожь не унималась, мысли путались всё сильнее, а мир вокруг — насколько она вообще была способна его воспринимать — бесконечно вращался, и она падала, падала…

Люциус снова выругался, споткнувшись: идти по песку оказалось куда сложнее, когда на руках было тело, а в ладони — две палочки. Гермиона крупно дрожала и, казалось, пыталась вывернуться из его хватки.

— Не утруждайте себя, — на грани слышимости пробормотала она, заплетаясь. — Скоро взойдёт солнце… я согреюсь, благодарю вас…

Люциус фыркнул, не отрывая взгляд от каменной арки, которая обещала приличное укрытие.

— Мисс Грейнджер, в этих землях наступает зимнее солнцестояние. Солнце не почтит нас своим присутствием ещё довольно долго. — На этих словах ее сотряс очередной особенно сильный приступ дрожи. — В любом случае, вам требуется нечто куда более… существенное, чем дневной свет, полагаю.

Он попытался поставить её на ноги, но Гермиона так и не смогла разжать пальцы на лацканах его мантии, и потому Люциус неохотно опустился на песок и позволил ей прижаться ближе, свернувшись в клубок на коленях.

Гермиона не закрывала глаз — лишь наполовину опустила веки — но все равно ничего не видела и потому дернулась в изумлении, почувствовав у губ горлышко фляги.

— Пейте, — приказал Малфой, и она с энтузиазмом начала глотать предложенное зелье, пока…

Пока горло не запекло. Гермиона давилась, кашляла и отплевывалась, но огонь продолжал стекать по глотке. Это явно было не зелье! Алкоголь! Может, бренди?..

Хотелось кричать, вопрошать, какого дьявола Малфой напоил ее спиртным в таком состоянии, но вскипевший в жилах жар так яростно вступил в борьбу с засевшим глубоко внутри холодом, что Гермионе казалось, ее тело вот-вот взорвется. Что вся эта реальность, полная таких ужасных вещей, как целый корабль магглов, ныне плавающих на поверхности океана подобно каким-то водорослям, ненастоящая; что этот невыносимый мужчина, хотя и не проявлявший к ней агрессии напрямую в течение той полдюжины приемов, на которых они имели возможность взаимодействовать, всегда заставлял ее чувствовать себя недостойной и недостаточной, а теперь шепчет заклинания, которые успокаивают ее замерзшие трясущиеся мышцы…

Мир не перестал вращаться совсем, только замедлился до мягкого покачивания. Менялась темнота вокруг: она становилась глубже, будто просачивалась внутрь и укутывала, до тех пор пока окружающий мир не превратился в ничто.

Осталась лишь эта тьма. И шелест волн.

~*~

Ее разбудили чаячьи крики. Осознав, что очнулась, Гермиона открыла глаза и обнаружила дюжиной футов выше причудливые нагромождения камней, стекающих от купола грота к полу, как затвердевшие потеки свечного воска.

— О, доброе утро, мисс Грейнджер.

Гермиона вскочила. В другом конце грота, откинувшись на стену, сидел мистер Малфой и, черт возьми, читал. Поверх рубашки он накинул вышитую мантию, и, осознав, что спала на его трансфигурированном пальто, Гермиона зарделась.

— Смею надеяться, сегодня вы более… — он неспешно перевернул страницу, — настроены на светские беседы?

Гермиона некоторое время молча смотрела, пока он упорно не поднимал глаз от своего чтива. (Судя по аккуратно составленным неподалёку ящикам, это, вероятно, была одна из его собственных книг; как предсказуемо — он сумел столь изящно спасти не только себя, но и своё имущество.) В один головокружительный миг все смешалось, и, с трудом отделив реальность от бреда, Гермиона пришла к выводу: да, всё обстояло именно так — она потерпела кораблекрушение вместе с мистером Люциусом Малфоем и, вероятно, находится в нескольких сотнях миль от ближайшего английского поселения.

Однако её тело было сухим и тёплым, конечности слушались, и лишь отголосок головной боли да лёгкая ломота в костях напоминали о недавнем недомогании.

— Верно, — рассеянно произнесла Гермиона, плотнее запахивая халат на груди.

Она уронила руки на колени, на которых ничего не было. И это осознание заставило ее в панике зашарить по земле, порыскать в складках импровизированного одеяла-пальто в тщетных поисках…

— Если вы ищете свою палочку, мадам, — мистер Малфой прочистил горло, захлопывая книгу, — будьте уверены, я уберёг её от гибели в пучине, — и, словно из ниоткуда, извлёк древко, подняв так, чтобы Гермиона убедилась: да, это её палочка.

Видеть свой инструмент в чужой руке было почему-то почти физически неприятно; и, похоже, Малфой разделял это ощущение, потому что на его лице мелькнуло выражение неловкости, прежде чем он элегантно бросил палочку. Та описала идеальную дугу через пространство пещеры и мягко легла в ладонь хозяйки. Гермиона сжала тонкое древко, глубоко вздохнув, — спокойствие, которое принесло это действие, отозвалось где-то в самой глубине её существа.

— Благодарю, — прошептала она, ощутив свободное течение собственной магии через древко. И оно будто отвечало, обнимая пальцы. Странно — ведь не так давно мысль о разумной веточке заставила бы Гермиону довольно неприлично расхохотаться. А теперь вот она — радуется возвращению палочки из виноградной лозы, узнающей её, словно старого друга.

Утешенная этим крохотным проявлением удачи, Гермиона убрала палочку в карман собственной сорочки.

И ахнула (весьма драматично, но иначе не получилось), когда подняла взгляд и увидела самый поразительный берег из всех. Не то чтобы она имела большую насмотренность, но тончайший песок и расцвеченные скалы, грозно возвышающиеся перед входом в пещеру, — всё это, подумалось ей, само по себе было настоящим волшебством, и она не могла оторвать глаз от разбивающихся о берег волн, пока брела по прохладному песку (такому мягкому!) к самой кромке воды…

— Я бы не советовал купаться, мисс Грейнджер, — окликнул ее Малфой. — Уверяю вас, море не стало теплее с вашей прошлой попытки.

Гермиона ощетинилась: вот они, потерпевшие крушение в чужой стране, а Малфой всё равно не упускает случая усомниться в её умственных способностях.

Однако его язвительные ремарки не заслуживали внимания, и Гермиона с удовольствием проигнорировала их, сосредоточившись на изучении берега.

Узкую полосу суши укрывали щепки и крупные обломки, как и поверхность воды в окруженной высокими скалами бухты. Все эти последствия катастрофы выглядели ужасно, и всё же Гермиона не могла не восхищаться величием природы вокруг. Она оглядела песок, затем подняла взгляд к причудливо исчерченным утёсам с неровными краями, вздымающимися на несколько десятков футов к небу. По вершине плато едва заметно пробивалась растительность…

Подойдя ближе к воде — достаточно близко, чтобы ледяные волны коснулись её пальцев, — Гермиона заметила, что пляж не так уж узок, как казалось, и что каменная стена отступает, открывая взгляду ещё одну песчаную полосу. Пусть это расстояние можно было покрыть всего за несколько минут ходьбы, но сейчас каждый дюйм ощущался свободой.

Пожалуй, самой поразительной находкой стали искорёженные останки рояля. Большая часть корпуса лежала на песке, как израненное животное; одной ножки не хватало, крышка разбилась вдребезги, и между струнами плескалась вода. Зрелище было печальное, и Гермиона задумалась, кому же он принадлежал.

Неподалёку сверкали осколки керамики. Приблизившись (осторожно, чтобы не наступить на что-нибудь острое), она увидела, что те расписаны яркими оттенками синего, оранжевого и зелёного. При дальнейшем исследовании обнаружилось ещё больше фрагментов разных размеров, часть которых плавала в пене. Нашелся даже один с нарисованным глазом. Любопытство взяло верх — несколько взмахов палочкой, и разрозненные кусочки вновь сложились в изящного глиняного павлина.

Птица стояла гордо, её хвост был скромно сложен, но роспись выглядела настолько роскошной и тщательно проработанной, что Гермионе пришлось обойти статую несколько раз, чтобы точно всё рассмотреть и оценить.

— Вы удовлетворили свое любопытство?

Она обернулась и увидела приближающегося мистера Малфоя: руки скрещены на груди, выражение лица лишь парой черт отличается от откровенной хмурости. Солнце наконец выбралось из-под плотного одеяла облаков; когда Малфой шагнул в тень павлина (что возвышался даже над ним), Гермиона заметила, что тот чисто выбрит и безупречно ухожен. Внезапно пришло осознание, в каком состоянии должны быть её собственные волосы, и она с трудом подавила желание плотнее запахнуть халат поверх ночной рубашки.

— Это ваше, сэр?

Малфой едва ли удостоил массивную расписанную птицу взгляда.

— Разумеется, нет.

— Правда? Я слышала истории о павлинах в вашем поместье. Возможно, вы захотели бы привезти частицу дома?

Он приподнял бровь.

— Возможно. Будь в этих сплетнях хоть капля правды, вы бы знали, что павлины Малфоев — белые, мисс Грейнджер. Не говоря о том, что они живые.

Слышала ли она об этом? Гермиона не могла вспомнить — да и не стремилась. Быть честной, она недоумевала, зачем кому-либо тащить подобную вещь через полмира. Образчик подлинного мастерства, безусловно, но имела ли смысл красота в таком путешествии?

Воды внезапно показались темнее, когда мысли обратились к пассажирам. Как можно стоять в одиночестве среди моря мёртвых? Она хотела бы оторвать взгляд от песка, где уже приметила то ли обувь, то ли чьи-то руки, но так и не осмелилась рассмотреть наверняка.

— Довольно. Если вы отказываетесь применять магию с пользой…

Он элегантно взмахнул палочкой; и на глазах Гермионы её вещи всплыли из океана и стремительно подлетели к его ногам, где затем высохли и сами собой аккуратно сложились в её сундук.

— Одевайтесь, мисс Грейнджер. И готовьтесь к путешествию. Нам пора уходить.

— Уходить? Разве нам не следует ждать спасения?

— Мисс Грейнджер, вы вообще представляете, где мы находимся?

Гермиона оглядела окружавшие их утёсы. Конечно, не представляла! Но было также очевидно, что ни один магл не выберется из этого ущелья самостоятельно, а потому она намеревалась дождаться местной помощи и изобразить полное неведение относительно их чудесного спасения.

— Эта страна едва колонизирована. «Лох Ард» не попал в свой порт, мисс Грейнджер. Возможно, промахнулся на несколько сотен миль. Сотен безлюдных миль. Никто не будет знать, что нас нужно искать — и уж тем более не догадается, где именно. Так что если вы желаете прожить остаток жизни где-нибудь ещё, кроме этого гниющего пляжа, советую вам присоединиться ко мне.

С коротким кивком он развернулся и зашагал прочь — вероятно, обратно к пещере, где они провели ночь.

Гермиона не могла спорить с его логикой — и не стала. Бросив печальный взгляд на павлина, она переоделась в дорожное платье и направилась к Малфою, следом левитируя свой сундук.

~*~

— Мисс Грейнджер, вы серьёзно хотите сказать, что никогда не летали на метле?

— Летала, — отрезала Гермиона, уже покрываясь потом, хотя равнину продувал прохладный ветер. Аппарация на вершину утёсов открыла бескрайний горизонт песка и кустарника, и теперь стало понятно: надежды на спасение нет. Но лететь ей всё равно не хотелось! — Я летала много раз. Просто никогда не получала от этого особого удовольствия.

— Я прошу вас не получать удовольствие от метлы, а сесть на неё. Закройте глаза, если нужно, но иного способа добраться до Мельбурна нет.

Тошнота подступила к горлу; Гермиона усилием воли подавила её, отчаянно не желая опозориться перед этим человеком — и столь же отчаянно не желая часами мчаться в сотнях футов над землёй через эту коварную страну.

— Мисс Грейнджер, — с предостережением повторил Малфой.

— Да, ладно! Только… пожалуйста, не смейтесь надо мной, сэр.

— С какой стати? — В голосе звучало явное нетерпение, но для ответа стоило подождать ещё мгновение. Он ведь не привёз дамской метлы, а сидеть боком на его было чревато падением…

К чести Малфоя, он не рассмеялся, когда Гермиона чарами разделила и сшила юбки посередине, превратив их в весьма пышные брючины. Лишь фыркнул. Совершенно не по-джентльменски.

Осторожно она оседлала метлу и попыталась выровнять дыхание, пока он устраивался позади.

— Вам не обязательно так крепко держаться, — заметил Малфой, и в следующую секунду они взмыли высоко в воздух.

Гермиона закричала, он рассмеялся, а земля лишь продолжала стремительно удаляться: слева тянулся бесконечный рыже-зелёный ландшафт, справа — ослепительно синее море, усыпанное утесами из полосатого известняка. Горизонт с каждой стороны стремился будто к краю света, и хотя Гермиона отправлялась в путь не за этим, таких пейзажей она никогда не видела в Северном полушарии.

Когда они наконец приземлились в Мельбурне, конечности Гермионы полностью онемели. Пальцы подрагивали, пока она возвращала платью обычный вид и расправляла юбки. Неподалеку мистер Малфой уменьшал метлу и убирал её в один из сундуков. Они вежливо избегали встречаться взглядами, привыкая к твёрдой земле, а мысли Гермионы панически метались: как ей теперь обращаться к этому человеку, который, похоже, стал неотъемлемой частью её новой жизни?

Прямо перед ней был куст. Даже трава пахла иначе; деревья имели незнакомые формы, и хотя зелень вокруг была аккуратно ухожена, в ней чувствовалась лёгкая одичалость. Однако в отдалении слышались звуки цивилизованной жизни: приглушённые разговоры, цокот лошадей. Что-то болезненно сжалось внутри: вот тот новый мир, о котором Гермиона так мечтала.

И вдруг он показался куда более пугающим, чем ей виделось. Здесь, где даже солнце светило иначе, Гермиона ощутила себя очень маленькой.

— Ну что ж, мисс Грейнджер, — раздался голос мистера Малфоя. На нём красовалась по-джентльменски элегантная магловская шляпа. Надо признать, она ему шла. — Вот мы и прибыли.

— И правда.

Рядом донёсся оживлённый щебет (двух дам). Гермиона замерла, осознав, насколько близко они стоят к дорожке. Она затаила дыхание и почувствовала, что Малфой сделал то же самое, пока голоса не удалились.

— Я не думал, что это место так близко к центру города, — пробормотал он. — С воздуха оно казалось лесом.

Гермиона фыркнула.

— Сэр, мы в Ботаническом саду. Это практически сердце города. Вы вообще изучали, куда направляетесь?

Малфой ощетинился:

— Вряд ли рукотворность этих насаждений можно считать хоть сколько-нибудь важной. Однако раз уж вы так тщательно всё продумали — куда вы намерены отправиться теперь, когда благополучно достигли своей цели, мадам?

Его ледяной взгляд и безупречный изгиб брови словно пригвоздили её среди сочной зелени, как беспомощное насекомое булавкой. Гермиона хотела бы найти ещё хоть одну остроумную реплику, чтобы обезоружить его, но, по правде говоря, достойный ответ не спешил являться, и это погасило её энтузиазм.

— Эта страна, возможно, не так хорошо освоена, как вы и сказали, но в городе уже есть живая, растущая община. Я собиралась… собираюсь найти жильё. На несколько дней, по крайней мере, эм… а потом… а потом посмотреть, чем я могу оказаться полезной.

Мерлин, как же глупо это прозвучало вслух — на чужой земле! Втайне Гермиона воображала, как её примут местные, как она станет незаменимым голосом в растущем магическом обществе, будет отстаивать права волшебниц…

А теперь она осознала, что является иностранкой без связей и с ограниченными средствами, которая даже говорит на ином английском, чем здешние поселенцы. Какая поразительная беспечность!

И всё же, к её огромному удивлению (и облегчению), мистер Малфой продолжил мягче:

— Как ни странно, это было и моим намерением. И поскольку я не из тех, кто бросает леди в чужой стране…

Он предложил ей локоть.

Разве это не будет величайшим унижением — появляться повсюду под руку с этим человеком? Позволить ему вести её в новую жизнь — туда, куда она отправилась именно затем, чтобы избавиться от подобных ему людей?

Но, боже, как же она не хотела оставаться здесь одна.

Гермиона вложила руку в сгиб чужого локтя. Ткань рукава ощущалась тяжёлой под её пальцами.

Без слов Малфой повёл её сквозь рощу, пока их пара не вышла на аккуратную гравийную дорожку, искусно проложенную среди изящных прудов и невиданных растений. Вокруг пестрели цветы причудливых форм и расцветок — какой же гербологический потенциал скрывался хотя бы в этом одном уголке!

Мистер Малфой задал прогулочный темп, и они влились в поток элегантно одетых пар и семей. Гермиона едва сдерживалась, чтобы не разглядывать всех подряд: их одежду, манеры, выражения лиц…

Она никогда не отличалась особой любовью к моде, но даже ей бросались в глаза отличия в нарядах местных дам. Если это действительно обычный зимний день, значит, климат здесь куда мягче английского. Никто не носил ни тяжёлых плащей, ни накидок… а фасоны будто отставали на сезон или два, хотя Гермиона не могла точно определить, в чём именно.

Резкий рывок за руку заставил её вскрикнуть. Но гневный взгляд в сторону мистера Малфоя ничего не прояснил — тот сохранял непроницаемо скучающее выражение лица и лишь пробормотал:

— Постарайтесь не шагнуть под экипаж, мисс Грейнджер.

Гермиона фыркнула.

Однако он был прав: они вышли на оживлённую улицу, вероятно, одну из главных в городе. Разномастные прохожие спешили мимо, ритмичный стук копыт и глухой скрип каретных колес поднимали пыль. Охваченная восторгом, Гермиона то и дело оглядывалась, позволяя Малфою вести себя вперёд.

В почтительном молчании они шли многие мили, пока подол её платья не запылился, а ноги не заныли. Мистер Малфой терпеливо ждал, когда Гермионе нужно было поправить шляпку или ещё что-нибудь, а она не спрашивала, есть ли у него конкретная конечная точка.

Очевидно, та имелась: как раз когда Гермиона, поражённая, смотрела на внезапно открывшийся перед ними морской простор, она осознала, что они стоят около отеля.

Мистер Малфой задумчиво хмыкнул, разглядывая белый фасад.

— Спросим?

У Гермионы не нашлось причин возразить.

Отель «Эспланада», как гласила крупная вывеска, походил на любой приморский гранд-отель в английском прибрежном городке. Он позиционировал себя как самое роскошное и современное заведение в Мельбурне — от этих слов живот Гермионы неприятно скрутило. Австралийская экономика, хоть и пользовалась английским фунтом, была куда скромнее. И, к своему ужасу, Гермиона поняла, что совершенно не продумала альтернативные варианты. А если она ошиблась с выбором пути? Малфой, возможно, способен оплатить что угодно, но ее ресурсы такого не позволяли.

Пока тот обсуждал жильё с управляющим, Гермиона высвободила руку и отошла на несколько шагов. Сундуки и кошелёк были надежно спрятаны в кармане, и теперь она лихорадочно подсчитывала, сколько сможет потратить на комнату — и готова ли разыграть женскую истерику со слезами, чтобы выпросить у сердобольного человека несколько пенсов скидки…

Молодой служащий в форме прервал её метания, поинтересовавшись багажом, чтобы поднять его в номер, пока её супруг завершает формальности.

Супруг?

Она ошарашенно посмотрела на мистера Малфоя; тот ответил тревожным взглядом. Что он сказал? Неужели это и было у него в планах с самого начала? Выдать себя за супружескую пару?

Его взгляд стал холоднее, спина выпрямилась.

— Наши вещи прибудут позже, благодарю вас, — произнёс он с аристократической властностью, от которой у Гермионы закипела кровь.

Через мгновение ключ оказался у него в руке, а ладонь заняла свое место на спине Гермионы, направляя её вверх по богато устланной ковром лестнице.

— Что, чёрт возьми, вы творите? — прошипела Гермиона.

— Ну и ну, дорогая, я никогда не слышал от вас подобных выражений.

— Мы не женаты!

— Разве? Я не заметил.

Она издала полный ярости нечленораздельный звук; он же, сохраняя спокойствие, нашёл нужную дверь с латунным номером, открыл её невербальным заклинанием и вошёл следом, остановившись, когда Гермиона резко развернулась:

— Вы возмутительны, сэр! Хотя меня уже ничто не удивляет — неужели вы и правда думаете обо мне так?!

— Салазар милостивый…

Она указала на открытую дверь в спальню, оснащенную единственной изысканной кроватью.

— Вы воспользовались мной в своих интересах! Решили… сыграть на моей уязвимости в чужой стране, не так ли, сэр?

— Мисс Грейнджер…

— Вы утверждали, что не хотите оставлять меня одну, а сами всё это время строили планы по соблазнению!

— Мисс Грейнджер! — теперь он уже не сдерживал тон, и, не найдя других обвинений, Гермиона негодующе умолкла. — Уверяю вас, я не собирался ни причинять вам вред, ни вводить в заблуждение.

Она фыркнула.

— Ранее я не соврал вам ни словом. Что до этого… — он обвёл жестом выделенный им номер (который, как Гермиона лишь теперь заметила, был просторным, прекрасно обставленным и имел несколько комнат), — я намеревался лишь обеспечить себе жильё. Полагаю, персонал просто решил, учитывая ваше присутствие, что мы… вместе. А поскольку вы не возразили, я тоже не стал.

— Значит, я виновата в этом?..

Малфой поднял руки в примирительном жесте, хотя лёгкая насмешливая улыбка не исчезла.

— Вовсе нет, всего лишь досадное недоразумение. И прежде чем вы нанесёте мне непоправимый магический ущерб, замечу: если бы я и намеревался вас развратить, то действовал бы куда более… изящно.

— Ах вы!..

Но прежде чем Гермиона успела выхватить палочку и нацелить её на какую-нибудь чувствительную часть его тела, Малфой уже ускользнул из поля зрения.

Пламя её гнева погасло столь же быстро, как вспыхнуло; раздражение сменилось тревогой при осознании, что она действительно находится в роскошных апартаментах — и наедине с этим человеком. Нет, наедине с этим человеком во всей стране. Разве это не должно было вызывать тревогу?

Вышеупомянутый джентльмен стоял у балкона, зачаровывая шторы в приятный оттенок тёмно-зелёного.

— Почему бы вам не принять ванну, миссис Малфой? Успокойте нервы.

— Ха!

— Как будет угодно.

И, даже не взглянув на неё, он направился в ванную комнату.

~*~

Тяжёлое одеяло укрывало её плечи, мутноватый солнечный свет скользил по лицу. Всё казалось чужим: неподвижная земля, далёкий шум прибоя, крики незнакомых птиц. На одно странное, пугающее мгновение Гермиона поверила, будто снова проснулась на борту корабля, — и стремительно пережила вновь ужас крушения, а за ним и все последующие события, приведшие её сюда: на эту трансфигурированную софу, прямо в эпицентр тошнотворного амнезийного вихря.

Но вскоре все стихло. Она открыла глаза — напротив сидел мистер Люциус Малфой, с газетой и тостом в руках.

— Доброе утро, мадам, — произнёс он, и Гермиона возненавидела то, что, даже не отрывая глаз от газеты, он мог узнать о ее пробуждении. Невыносимый человек!

Не удостоив его ответом, она села, натянув одеяло по шею в попытке сохранить рамки приличий. Находиться перед полностью одетым Малфоем снова в одной лишь ночной рубашке было крайне неловко.

И все-таки завтрак выглядел настолько восхитительно (как и вчерашний ужин), что Гермиона почувствовала себя неожиданно голодной. Каким-то образом ощутив это (или, скорее, в качестве реакции на её внезапный широкий зевок), Малфой левитировал чайник ближе к её пока что пустой чайной паре.

Гермиона налила чай, добавила сливки — и как-то так и началась вся её остальная жизнь.

 

6 июня 1878 года

— Ходят слухи, что здесь собираются строить железнодорожную станцию. Настоящую, вроде Кингс-Кросс.

— Вот как? И почему меня должны интересовать поезда? — мистер Малфой даже не поднял глаз. Шел их седьмой день в Мельбурне, и за трапезой он все еще не смотрел ни на что, кроме своей газеты, даже когда к нему обращались напрямую. Возможно, это был способ заставить её замолчать, но Гермиона никогда не пасовала перед неприятелем.

— Разве это не захватывающе, сэр? Железная дорога может облегчить перемещение по всей стране. И это открывает возможность запуска магических паровозов — наподобие того, что годами доставляет британских детей в Хогвартс. Разве не чудесно?

— Если вы немного поразмыслите, то поймете, что с учетом географии страны будет крайне неразумно добираться до единственной школы по железной дороге. К тому же, местное общество осознает, что вырастет ещё как минимум одно поколение, прежде чем возникнет нужда в подобном учреждении. Что же до путешествий по континенту… — он неспешно перевернул страницу, — вы хотели бы в отпуск, миссис Малфой?

Невыносимый человек! Гермиона сжала губы так, что они наверняка побелели до цвета рыбы на её тарелке. Пища была восхитительной, а белый окунь окончательно отбил желание вновь пробовать английскую рыбу, но раздражающее общество мистера Малфоя имело способность портить даже самый райский обед. Гермиона никак не могла отделаться от ощущения, что практически каждым действием он стремился вывести её из себя.

— Я не могу говорить о желаниях миссис Малфой, — холодно ответила она, стиснув в руках приборы, — ибо я не она. Вам стоит спросить её лично, сэр.

Малфой перевернул газету. Да он наверняка уже дважды прочитал ее вдоль и поперек!

— Она на другом конце света.

— И потому для вас больше не существует?

Гермиона не собиралась повышать голос, но становилось всё труднее не сорваться на человека, который, похоже, искренне полагал, что географическая удаленность аннулирует его брак.

— Уверяю, я прекрасно осведомлён о её существовании. Мы с ней хорошие друзья.

Он неторопливо отщипнул кусочек рыбы; Гермиона мрачно наблюдала, ощущая, как ее раздражение буквально разгорается с каждым ленивым движением его челюсти и касанием губ салфеткой.

— Если уж вам так нужно знать… — помедлил Малфой, — мы с ней, откровенно говоря, почти не более чем друзья. Мы часто приходим к взаимовыгодным соглашениям, и это лишь одно из них.

Гермиона нахмурилась. Не носили ли эти «договорённости» характера, о котором не принято говорить вслух? Не была ли природа брака Малфоев предметом светских пересудов в Англии? Она не могла сказать наверняка: прежде Гермиона никогда не уделяла внимания пустым сплетням, что лихорадочно расползались по обществу. (Теперь же, к своему стыду, она жалела об этом.)

Мистер Малфой впервые с начала их ужинов взглянул на неё прямо. Очевидно, он стремился положить конец неловкому разговору, который Гермиона сама же и затеяла, хотя она по-прежнему с трудом мирилась с мыслью, что его жена была довольна затянувшимся — а возможно, и окончательным — отъездом мужа за границу.

— Простите моё любопытство, сэр, но ваша супруга… Она дала вам своё благословение на эту поездку?

— Самое полное. Пока она может принимать гостей и писать картины, ее все устраивает.

Можно ли вообще назвать браком союз, в котором один из супругов может объехать весь свет без другого — и при том никто из них не испытает сколько-нибудь ощутимой боли? Гермиона не знала ответа. И всё же какой-то её части приносила облегчение мысль, что в Малфой-мэноре нет убитой горем жены, оплакивающей отъезд мужа и тщетно гадающей, вернётся ли он когда-нибудь.

— Прошу прощения за бестактность.

Ее собеседник лишь коротко кивнул и вернулся к газете.

 

1 июля 1878 года

«КРУШЕНИЕ “LOCH ARD” И ОГРОМНЫЕ ЖЕРТВЫ»

Наш печальный долг — сообщить о гибели ещё одного прекрасного судна у коварного скалистого побережья Австралии: “Loch Ard”, следовавший из Англии в Мельбурн, потерпел крушение у Шербрук-Инлета, в нескольких милях от Уоррнамбула, штат Виктория, субботним утром 1-го июня.

---

Гермиона вцепилась в газету и невидящим взглядом уставилась на иллюстрацию, на которой корабль сдавался стихии, пассажиры цеплялись друг за друга, а волны бурлили вокруг них, словно клубок кобр, готовых к прыжку…

---

Это грандиозное судно находилось под командованием капитана Гибба и приняло к перевозке 3275 тонн груза, оценённого в 53 700 фунтов стерлингов, однако застрахованного лишь на 30 000. Экипаж состоял из тридцати человек — все они погибли в пучине. На борту находились также семнадцать пассажиров, чьи имена приводятся ниже: …

---

Взгляд скользил дальше, хотя сердце ныло и рвалось при каждом имени, при каждом всплывающем в памяти лице и голосе. Три месяца! Три месяца они провели бок о бок — в страхе и изумлении перед бескрайним простором великого океана, делясь песнями и историями, старыми и новыми, вместе преодолевая Экватор, африканские мысы, вперёд и только вперёд…

Каждое слово глубоко ранило её, и всё же Гермиона не могла заставить себя прекратить чтение. К своему стыду, она прежде мало задумывалась о том, что именно привело к катастрофе. Разве клиперы не терпят крушения постоянно? Однако эта статья описывала туманную ночь и серию пропущенных маяков — прямой рейс в могилу без всякой надежды на спасение.

Обломки всё ещё гнили там, на побережье, и, по-видимому, стали чем-то вроде достопримечательности для местных жителей. Гермиону передёрнуло от этой мысли: надеются ли они вытащить что-нибудь красивое? Нажиться на трагедии? Или идут поглазеть на последствия катастрофы — обезображенные тела, израненные упавшей мачтой и разбухшие от морской воды?

По крайней мере тех, кого выбросило на берег, предали земле с подобающим достоинством, пусть и неузнанными.

Если бы только она осталась на пляже! Гермиона знала всех обитателей корабля в лицо. Но смогла бы опознать их теперь?

— Эта газета нынче вам не по душе? Быть может, стоит попробовать «The Age», хотя, признаюсь, увлечение этого господина скачками кажется мне утомительным.

Гермиона проигнорировала протянутую газету; более того, она едва замечала Малфоя, пока взгляд судорожно скользил по строкам, воскрешающим ужас, который она загнала в тёмный угол своего сознания, чтобы тот истлел в забвении и никогда более не показывался на свет!..

Газету вырвали из рук столь резко, что клочок остался в её онемевших пальцах. Её место заняла «The Age».

— Почитайте о скачках, — приказал мистер Малфой, развеяв конфискованную статью. — Это пойдёт вам на пользу.

Гермиона отказалась и, бросив взгляд на свой завтрак, извинилась и вышла.

Она лишь хотела улучить мгновение, чтобы прийти в себя, однако, оказавшись за делившей спальню пополам ширмой, почувствовала, что уже не в силах вернуться в столовую. Как она могла? Как же она могла заниматься чем-либо, когда более пятидесяти невинных жизней столь жестоко оборвались?

Вся страна прочтёт об этом к вечернему чаю, и, несомненно, случившееся будут обсуждать. Она не вынесет этого; как бы она поддержала разговор, если кто-нибудь с жаром станет пересказывать историю ужасного кораблекрушения у берега? «Да, какая трагедия! Вы только представьте!»

Но подлинное несчастье, с мучительной ясностью осознала Гермиона, заключалось в том, что море не забрало её, не унесло вместе с остальными. Она не заслужила этой жизни, украденной с помощью магии, не больше, чем милая Ева Кармайкл и вся её прекрасная семья…

Конечности онемели, всё стало таким же бесчувственным, как тогда, когда, дрейфуя, она цеплялась за обломки. Горе камнем тянуло на дно, тело утопало в простынях, пока не стихло все, кроме неслышного плеска волн.

Так Гермиона пролежала весь остаток дня, пока доставленный ужин не вынудил сесть за стол, где в молчании, захлёбываясь попеременно жалостью и презрением к себе, она съела достаточно, чтобы утолить голод, после чего вежливо извинилась и вернулась в постель. Чем бы ни старалась онасебя отвлечь или занять, ни одна мысль не обходилась без криков умирающих, их лиц и объятий в радостные дни, прежде чем они столь ужасно канули в воду. Любое действие казалось совершенно невозможным; и разве мёртвые не заслуживали дня безраздельной скорби? Разве не в том заключалась её обязанность — не только как подруги, но и просто как человека — почтить их память именно так?

Торжественно закрыв глаза, Гермиона приступила к тяжёлому труду — принудить себя ко сну.

~*~

— Это уже переходит все границы. Вчера вы провели в постели весь день. Неужели вы намерены повторить это и сегодня?

— Разве вы не видели меня за ужином? Возможно, вам нужны очки, сэр.

— Прекратите свои игры, я этого не потерплю.

— Вы никогда не терпите.

— Мадам, вы сейчас же встанете и оденетесь. Немедленно.

— Разве у вас не назначена встреча?

— Я не оставлю вас в состоянии, когда вы способны наделать глупостей. Вставайте по собственной воле, или я заставлю вас с помощью магии.

— Такие чары незаконны, даже здесь.

— Не сомневайтесь в моей изобретательности, дорогая моя; я могу заставить вас подняться, не выходя за пределы закона.

— Я вам не «дорогая».

— Однако весь отель уверен, что вы моя жена, и, несомненно, встревожится, если услышит ваши вопли.

— Тогда оставьте меня в покое!

— Довольно! Я отказываюсь и дальше наблюдать эти убогие приступы жалости к себе!

— Это не жалость к себе! — возопила Гермиона, ибо теперь что-то внутри нее оказалось по-настоящему задето. Усевшись в постели посреди одеял, она вперила в Малфоя яростный взгляд. — Это скорбь, сэр! Хотя я подозреваю, что ваше сердце не способно на подобное чувство!

Тот оторвался от дверного косяка, где привычно изображал изваяние, и с глухим звуком неспешно шагнул на ковёр.

— Вы прекратите это. Сегодня. Я достаточно долго позволял вам эту блажь.

— Вы мне ничего не позволяете!

— Более того, позвольте заметить, что ваша «скорбь» ничем не помогает тем, по кому вы убиваетесь.

— Они были моими ДРУЗЬЯМИ!

— Тогда я уверен, они предпочли бы, чтобы вы занялись чем-нибудь более достойным, нежели лежание в постели!

Гермиона не могла сказать, как это произошло, но теперь она стояла прямо перед мистером Малфоем, и изящные пуговицы его жилета находились всего в нескольких дюймах от неё. Ей хотелось сорвать их с дорогого костюма, уничтожить всё, что, как он полагал, делало его лучше остальных!

Гермиона встретила его взгляд со всей бурлившей в ней яростью и холодно прошипела:

— Они не заслуживали смерти.

Но её гнев не продлился долго, и новый приступ скорби заставил закрыть глаза.

— А мы не заслуживали выжить.

— Это неправда…

— Если вы попытаетесь убедить меня, что магия сделала нас более достойными!..

— Я не собираюсь утверждать ничего подобного! В данном случае вы придаёте слишком большое значение простой трагедии. Мир был жесток и несправедлив той ночью, и оттого, что вы обвините магловских богов или любую иную силу, ничего не изменится! Они мертвы, а мы — нет. Примите это и прекратите… самоедство.

Гермиона смотрела в его ледяные голубые глаза. Жёстко сжатая челюсть и учащённое дыхание выдавали раздражённое нетерпение, и хотя какой-то своей частью Гермиона испытывала странное удовлетворение от того, что сумела довести Малфоя до такого состояния, разум её продолжал бурлить чувствами. А если он прав? Если всё это было лишь чудовищно несправедливым явлением природы — или божьим промыслом? Тогда её спасение оказалось случайным, гибель прочих пассажиров — произвольным ударом судьбы…

Что-то глубоко внутри неё наконец поддалось, и чувства хлынули неудержимым потоком. С плеч будто свалилась гора, оставив Гермиону хрупкой и невесомой, как листок, готовый подняться в небо.

Мистер Малфой заметил перемену и, по-видимому, остался удовлетворён, ибо осанка его смягчилась. Он отвёл взгляд.

— Будьте любезны одеться, мадам, — его голос тоже утратил враждебность, вернулись вежливые растянутые интонации.

— У меня действительно назначена встреча. Вернусь к вечеру.

Он поклонился и вышел прочь.

Вместе с ним комнату словно покинула и вся тяжесть её скорби — Гермиона вдруг очень остро ощутила окружающий мир: свои растрёпанные волосы, которые не удосужилась собрать перед сном, и ночную сорочку. О, как это было неловко.

Но сегодня, решила она твердо, настало время привести себя в порядок. Принять ванну, одеться и, возможно, спуститься к пляжу с книгой. (Она начала понемногу заимствовать тома из коллекции мистера Малфоя. Если тот и замечал, то ничего не говорил.)

Сегодня Гермиона проживёт хотя бы часть своей жизни — ради тех, кто больше не может.

 

16 августа 1878 года

Услышав покашливание, Гермиона подняла глаза от чая, который разбавила до нужного ей оттенка. Выжидающий взгляд завтракающего напротив мистера Малфоя встретил ее, и Гермиона отложила ложку.

— Простите, у меня есть небольшое дело, которое я хотел бы с вами обсудить.

Сглотнув, Гермиона попыталась унять внезапное беспокойство в животе. Что могло потребовать столь официального разговора?

— Продолжайте.

— Мы живём здесь уже шесть недель, как вам известно, и я нахожу идею… скажем так, оставить неизменным нынешнее положение вещей неудовлетворительной.

Гермиона побледнела — он не намерен более оплачивать её проживание. Естественно, она это осознавала, но услышать подтверждение вслух оказалось страшнее ожидаемого.

— Сэр, я, разумеется, отплачу вам за щедрость…

Он поднял руку.

— Не оскорбляйте нас обоих, мадам. Вы рассказывали мне о своей работе в женском благотворительном обществе. Вы не можете отплатить, и я этого не ожидаю.

Гермиона моргнула.

— Я лишь хочу сказать, что не желаю проводить остаток времени в этой стране в гостинице.

— Полагаю… это разумно.

Хотя, по правде говоря, она так не думала. Если есть крыша над головой и постель, зачем что-то менять?

— Вы помните мистера Линлитгоу?

— Джентльмена, с которым вы встречались?

Гермиона знала сравнительно немного о разрастающейся сети его связей в Австралии; расспрашивать об этом казалось не столь уж необходимым, когда её собственное набирающее силу сотрудничество с местными благотворительными организациями занимало почти все мысли.

— Один из них, да.

Малфой отпил кофе. Гермиона заметила, как чашка на мгновение замерла у его губ, и задумалась, какое отношение этот Линлитгоу может иметь к отелю. Наконец Малфой поставил чашку обратно на блюдце.

— Он передал мне в дар недвижимость.

— Простите?

— Дом.

— О. О. Понимаю.

На краткое мгновение Гермиона словно окаменела, а затем всё сошлось в её голове с поразительной ясностью. Он переезжает! Вероятно, в настолько претенциозно роскошное поместье, насколько это возможно в Мельбурне. А она останется одна — и почти без средств к существованию. Быть может, новообретенные связи в женских организациях помогут, но…

Она разберётся с этим позже; сейчас же нужно выглядеть спокойной и невозмутимой.

Гермиона сделала глоток чая, стараясь повторить малфоевскую медлительность, но фарфор дрожал, пока она нетвердой рукой возвращала чашку на блюдце.

— Понимаю. И когда вы переезжаете? Прошу лишь предупредить за день, чтобы я могла собрать вещи, не доставляя хлопот.

Малфой непроницаемо взглянул на неё, словно обдумывая ответ, и Гермиона возненавидела мелькнувшую в его глаазх жалость. Быть может, стало бы проще, если бы он просто выставил её на улицу прямо сейчас.

— Разумеется, вы вольны поступать, как пожелаете, однако… Я осмотрел этот дом. Недалеко отсюда, ближе к центру города. Хорошо спроектирован. Не как поместье в Уилтшире (хотя не уверен, что вы когда-либо бывали там), но, тем не менее, комнат предостаточно. И, из соображений практичности, вы могли бы… воспользоваться гостеприимством.

Гермиона моргнула, пытаясь осмыслить его сбивчивую речь. Убедившись, что не сошла с ума, она спросила:

— Вы приглашаете меня жить с вами, мистер Малфой?

Волшебник вернулся к завтраку с подозрительной уверенностью, которую Гермиона легко окрестила бы фальшивой.

— Как я сказал, это всего лишь практично. К тому же дом довольно велик, и мы, вероятно, будем видеть друг друга даже реже, чем теперь. Разумеется, вы вправе отказаться.

Гермиона наблюдала за ним, пытаясь найти подвох. Малфой же должен осознавать, что у неё нет иного выбора. Но зачем вообще делать такое предложение? Это было за гранью ее понимания.

Но и отказаться Гермиона не могла. У него оставалась ещё дюжина не прочитанных ею книг.

— Это чрезвычайно любезно с вашей стороны, сэр. Я с благодарностью принимаю приглашение.

 

20 октября 1878 года

— Могу ли я попросить минуту вашего внимания?

Гермиона оторвалась от чтения и посмотрела на остановившегося в дверях джентльмена. Его бесцветные глаза и волосы пылали в свете полуденного солнца. Возможно, именно поэтому он не любил гостиную? Кабинет с выходящими на запад окнами явно казался ему милее.

— Да, мистер Малфой?

— Какие у вас планы через две недели во вторник?

Гермиона на мгновение задумалась, высчитывая нужный день от сегодняшней даты, в то время как в голове всё ещё роились описания местной флоры и её возможного применения в зельеварении.

— Через две недели?

— Да. В первых числах ноября.

Гермиона едва ли вела светский календарь. Рабочее время редко заканчивалось позже трёх или четырёх часов дня, и она сомневалась, что через две недели что-либо изменится, и, более того, не могла представить, почему Малфою должны быть интересны её выходы в свет.

Тот принял молчание за ответ и объявил:

— Прекрасно; вы отправитесь на приём.

— На приём?

— Да.

А затем, к ужасу Гермионы, он добавил:

— Вам нужно соответствующее платье. Местные дамы зачаровывают свои наряды; вам следует поступить так же, но будьте осторожны, чтобы маглы ничего не заметили.

И тут же покинул комнату, весь будто средоточение холодной сдержанности и аристократической невозмутимости.

Ужасный, ужасный человек!

 

5 ноября 1878 года

— Вы сказали, что это будет приём, а не скачки!

— По правде говоря, мадам, я и сам не знал. А! Вот и они.

Малфой повёл Гермиону сквозь нарядную толпу; рука в перчатке, лежавшая в сгибе его локтя, вцепилась в ткань пальто. Гермиона начинала ненавидеть каждую секунду этого мероприятия.

— Малфой!

— Добрый день, господин Премьер.

— И вам добрый день! А! Кто же это? Я знал, что вы не сможете вечно скрывать от нас свою супругу, Люциус! Позвольте узнать, мадам, как вас зовут? Боюсь, Люциус не удосужился сообщить. Ну и прохвост, не правда ли?

Джентльмен взял её свободную руку, и Гермионе ничего не оставалось, кроме как ответить:

— Гермиона, сэр. Очень приятно.

Он рассыпался в восторгах, какое получил удовольствие от знакомства, поцеловал костяшки пальцев и тут же оказался окружён толпой людей, отчаянно желающих пожать ему руку. Малфой ловко отвёл их в сторону, и Гермиона, воспользовавшись коротким моментом уединения, обернулась к нему и взвилась:

— Вы сказали им, что я ваша жена!

— Тише! Клянусь вам, я ничего подобного не говорил; он лишь сделал вывод, как и сотрудники отеля в день нашего прибытия. И, смею заметить, вы правильно поступили, что не стали его разубеждать — иначе вопросов оказалось бы больше, чем ответов.

— Но теперь вы обязаны представлять меня так всем остальным!

— Это вас огорчает, дорогая?

— Малфой! Вы привели меня сюда, чтобы похвастаться спутницей?

— Вы всегда думаете обо мне худшее, душа моя? Если хотите знать, я привёл вас потому, что полагал, что мероприятие может показаться вам интересным.

Его взгляд скользнул по толпе и пыльному ипподрому, губы сжались в линию.

— Однако, — пробормотал Люциус, — раз уж мы, как вы справедливо заметили, застряли в этом цирке, вам не следует называть меня по фамилии на людях. Это может вызвать подозрения.

— Подозрения, что мы не столь счастливая пара? — язвительно ответила Гермиона.

— Инсценировать фиктивный брак куда проще, чем фиктивный развод, Гермиона.

Малфой никогда прежде не звал её по имени. Услышав его, Гермиона ощутила странное смятение под рёбрами.

Стиснув зубы, она прожгла собеседника взглядом.

— Люциус.

Тот усмехнулся.

— Пойдёмте, милая. Позвольте представить вас остальным.

Вопли во время забега довели Гермиону почти до предела. Малфой… Люциус был так же безразличен к скачкам, но, казалось, находил немалое удовольствие в том, что её раздражает толпа. Он сделал ставку — как то было принято — но на сумму незначительную. Волшебники вокруг обсуждали магическое вмешательство, способное повлиять на исход забега. Гермионе стоило огромных усилий не превратить их самих в лошадей.

Общество волшебниц также не принесло радости. Они восхищались её платьем и вышивкой — силуэтом журавля, зачарованного порхать по шёлковым юбкам. Затем разговор перешёл к жалобам на семейную жизнь, и Гермиона тихо отошла в другую часть ложи, где ее перестали бы беспокоить — за исключением собственного мужа.

— Утешит ли вас то, что вечером будет настоящий приём?

Гермиона простонала, продолжая наблюдать за скачущими лошадьми. Совсем не так она представляла свой вторник.

— Люциус, — произнесла она. Мерлин, звать его по имени казалось нарушением всех мыслимых приличий!

— Да, дорогая?

Она проигнорировала обращение.

— Тот человек, с которым вы говорили. Премьер?

— Да. Достопочтенный сэр Грэм Берри, Премьер Виктории.

— Но он же… он…

— Магл?

— Радикал! Его политика вопиющим образом разграничивает общество! Его законы ограничивают привилегии землевладельцев — таких, как вы! Почему вы стремитесь с ним подружиться?

— Разве вы не ответили сами? Он Премьер-министр. В этой колонии у него больше политического влияния, чем у кого бы то ни было. Почему бы мне не искать дружбы с таким человеком?

Гермиона запнулась, не зная, как выразить мысль, что богатые и корыстные люди вроде него не должны дружить с теми, кто заботится о ближних.

— Он будет на приёме сегодня вечером, как и другие политики — маглы и не только. Поговорите с ними сами. Мне любопытно, какое мнение вы о них составите.

Если бы Гермиона ещё раз услышала имя «Каламия», она, пожалуй, сошла бы с ума. Прекрасное имя для лошади — но она бы с радостью пристрелила это животное, лишь бы прекратились тосты и восторженные крики.

Зато ужин стал приятным отвлечением — хотя бы потому, что Гермиона была голодна после шампанского и пирожных, а разговор наконец ушел в сторону от лошадей.

Постоянные обращения «прелестная жена Люциуса» и «миссис Гермиона Малфой» перестали тревожить и превратились в утомительную необходимость. И всё же его рука на спине, на запястье, мягкий звук имени или новых ласковых обращений неизменно заставляли теряться.

Ей хотелось перестать чувствовать смущение из-за подобных жестов. Где её язвительность? Где острый язык? Но даже вновь собравшись, Гермиона не могла перестать играть роль на публике.

Вместо этого она беседовала с премьером Берри — о его пребывании в Англии, о его политической карьере, о законопроектах, о различиях английского и австралийского управления. Он рассказывал о законах так живо и в то же время с пониманием дела, что к возвращению домой мнение Гермионы о нём стало вполне определённым.

— Он необыкновенный. По-настоящему. Человек, готовый на всё ради защиты более уязвимых. И чрезвычайно приятный в общении. Жаль лишь, что он счёл вас достойным своего общества.

— О?

— У вас в Англии было всё: богатство, влияние, огромное поместье. Зачем вам приезжать сюда, где вас никто не знает, где почти нет магического правительства?

— Полагаю, вы сейчас просветите меня относительно моих собственных мотивов.

— Вы бы никогда не дружили с магловским премьер-министром Великобритании, не так ли? Вы хоть знаете, как его зовут? Как и не стали бы вы общаться с королевской семьёй, где по-прежнему почитаются идеи превосходства крови, которые так вам дороги! Но магловские политики здесь… Вы хотите посеять семя своего влияния, Люциус. Пока магическое общество здесь не оформилось, вы укрепляете позиции в магловском, чтобы, когда волшебников станет больше… чтобы…

— Чтобы?

— Чтобы захватить власть!

Её дыхание тяжело билось о жёсткий корсет платья; Гермиона чувствовала, как трепещут крылья вышитой птицы, отчаянно метающейся по шёлку. Люциус же казался удивительно спокойным. В руке у него был бокал со спиртным, и Гермиона мечтала сделать хотя бы глоток.

— Вот как. И таково ваше мнение обо мне?

— Я ошибаюсь?

— Возможно, нет. Но если это привело меня сюда, что насчёт вас?

— Я… — она сглотнула. — Я приехала, чтобы освободиться от всего этого. И помогать тем, кому могу.

— Ваши женские благотворительные общества.

— Да. Я говорила об этом с премьером Берри. Он считает нашу работу благородной. И хочет помочь.

— Может ли?

В голосе Малфоя звучал вызов, и Гермиона с горечью поняла, что в этой схватке победа ей не светит.

— Он сказал, что попытается внести законопроект о защите малоимущих женщин и детей. — О, как же она ненавидела всё это: бюрократию, утомительные государственные протоколы! — Но нам прежде всего нужны денежные средства. На содержание домов, лекарства…

— И он не может их дать?

— Нет. Он не может самовольно распоряжаться казной. И вы это знаете.

— Вот как, — Люциус допил виски одним глотком. — И какая же сумма вам необходима?

Гермиона хмыкнула.

— Едва ли есть сумма, от которой они откажутся!

Она не любила заниматься расчётами — цифры всегда выходили ужасающими. Пальцы невольно теребили кружево корсета — как же ей хотелось снять платье и оказаться в кровати вместо этой раздражающей беседы!

— Мы обсуждали с мистером Берри начальную сумму в десять тысяч фунтов…

— Завтра я выпишу чек.

— Простите?

— Десять тысяч фунтов? Вы получите чек завтра. Адрес оставлю пустым — впишете любую организацию. Держите меня в курсе расходов. Через несколько недель обсудим следующую сумму.

Гермиона смотрела на него в темноте. Люциус все еще был при параде, впрочем, как и она сама, их окружали тихие ночные голоса… и это заставило ее внезапно почувствовать себя совершенно потерянной.

— Люциус… зачем вам это нужно? — шепотом.

Он тихо усмехнулся.

— Вот уж действительно — зачем?

С тихим шорохом шагов Люциус поднялся по ступенькам и исчез.

 

1 января 1879 года

Гермиона незаметно наложила охлаждающее заклятие и вздохнула от ощущения спасительной прохлады, скользнувшей под её нижние юбки. Рядом Люциус вздохнул с таким же облегчением. Маглы же, проходя мимо, обменивались неловкими кивками. Как им удаётся переносить такую жару без магии, Гермиона не могла и представить; её шёлковый зонтик без чар почти не приносил пользы. И всё же прочие жители Мельбурна, прогуливающиеся по Садам, не отказывались от всех этих подъюбников и галстуков, с усердной преданностью блюдя европейские традиции приличий.

Честно говоря, Гермионе это казалось нелепым; подобная одежда не предназначалась для такого климата! Будь она лишена магии, она бы непременно устроила протест и сшила себе нечто более лёгкое, дабы не умереть от жары — к чёрту респектабельность.

Как бы то ни было, она чувствовала себя вполне комфортно в своём элегантном летнем прогулочном платье, равно как и Люциус рядом с ней — под множеством слоёв жилета и галстука. Более того, она не могла различить ни малейшего намёка на испарину у основания его шляпы; несомненно, магловские джентльмены смотрели на него с завистью.

Так они встречали новый год. Несомненное отклонение от обычно холодной и сырой погоды, которая прежде отмечала каждый новый цикл. Длина дней и яркость солнца казались совершенно неподобающими для Йоля, и Гермиона ничуть не возражала, когда Люциус зачаровал их дом на более зимнюю температуру в честь праздника.

Порыв ветра на мгновение разогнал зной, и маглы вокруг с явным наслаждением приняли это краткое облегчение. Гермиона и Люциус продолжали путь по дорожке; её рука покоилась в сгибе его локтя. Растительность вокруг уже не казалась столь экзотической, как в первые месяцы после прибытия, и всё же Гермиона изучала её с восхищением, вдыхая ароматы цветов. Ей хотелось увидеть, как они расцветут ещё пышнее с наступлением лета. Местный зельевар уже сделал поразительные открытия относительно магических свойств местной флоры; возможно, если она напишет ему письмо, то сможет получить место помощницы?

Эта мысль волновала её, хотя и несла с собой тревогу о возможной стабильности, и вскоре Гермиона поняла, что не в силах избавиться от беспокойства и решила озвучить его.

— Люциус.

— М-м?

— Я хотела спросить, но, кажется, так и не успела… Когда решили отправиться сюда, на какой срок вы планировали покинуть Англию?

— Думаю, от двух до трёх лет.

Гермиона не отрывала взгляда от дорожки впереди, от чудесной зелени и проходящих пар. Стоило взглянуть в его серебристые глаза — и внутренний трепет отвлек бы ее настолько, что Гермиона споткнулась бы о собственный подол.

— А если позволите, каковы были ваши намерения?

Гермиона старалась говорить с напускной небрежностью:

— Полагаю, я рассчитывала на гораздо более постоянное пребывание, хотя и не исключала возможности когда-нибудь вернуться в Англию.

— Вот как.

Она затаила дыхание, почти не слыша криков диковинных птиц,— само ощущение присутствия Люциуса рядом вдруг усилилось во сто крат. Слышит ли он её невысказанный вопрос? Знает ли он, насколько постыдна и отчаянна ее потребность… в чём?

— «Рассчитывала».

— Прошу прощения?

— Вы говорите о своих планах в прошедшем времени. Не ошибусь ли я, предположив, что с тех пор они… изменились?

Тревожно сглотнув, Гермиона ответила, продолжая держать несколько безразличную интонацию:

— Полагаю, это зависит от нескольких факторов.

— Каких же?

— Было бы глупо оставаться в стране без цели.

— И вы чувствуете, что у вас её нет?

— Я не говорила этого. Лишь то, что для долгого пребывания необходимо занятие.

— Думаю, вы можете найти его в своих благотворительных обществах.

— Возможно, сэр.

Они вновь погрузились в молчание. Чтобы не сойти с ума от собственных мыслей, Гермиона наложила ещё одно охлаждающее заклятие. Люциус повёл её по более узкой, уединённой тропе, вдоль аккуратной рощицы завезённого бамбука. Кровь кипела от невысказанных чувств. Мысль о том, что Люциус однажды навсегда покинет Мельбурн, вызывала смятение, которому Гермиона не могла дать определение.

— А ваши планы, сэр? — спросила она, стараясь скрыть тревогу. — Они изменились? Или вы всё ещё намерены вернуться в Уилтшир через два года?

— Полагаю, я нахожусь в схожем положении. Если эта страна окажется недостойной моих усилий, я вернусь в Британию. Но чтобы убедить меня остаться… как вы сказали, потребуется веская причина.

— Понимаю, — отозвалась Гермиона. — И вы считаете, что нашли её?

Она не заметила, как повернулась к нему, лишь ощутила взгляд — горячий, с провокационной усмешкой. Маглы исчезли; они с Люциусом оказались в небольшой рощице, скрытой зеленью со всех сторон.

— Укрепление связей, которыми я здесь обзавелся, работа по созданию магического правительства… весьма благородное занятие, не находите?

Он стоял прямо перед ней.

— Нахожу.

— И это может потребовать моего пребывания здесь.

— Действительно, может.

Его рука легла на талию, удерживая рядом, и Гермиона перестала дышать.

— Пугающая перспектива, миссис Малфой.

Она не нашлась с ответом.

Люциус всматривался в её глаза, и она лишь отвечала тем же, не зная, воспламенится ли от солнца или от его прикосновения.

Хватка стала крепче, корсаж притерся к его груди, и Гермиона ахнула, когда другая ладонь легла на её руку и поднялась к обнажённой ключице.

В светлых глазах промелькнули раздумье и любопытство; прежде чем она успела осознать, Люциус склонил голову, и его тёплые губы мягко коснулись её собственных.

Гермиона издала тихий звук — сладостный и удивлённый. Глаза закрылись, тело предало её, обмякая в объятиях. Его ладонь на спине, ощущение затянутого перчаткой большого пальца на щеке, твёрдость груди — всё это обрушилось на неё и заставило безвольно опустить руки, полностью отдаваясь на милость его прикосновениям и собственному удовольствию. Мучительно нежным поцелуям, которые он медленно и щедро дарил, оставляя желать того, чему Гермиона не могла дать имени.

Наконец она вновь оказалась в плену его взгляда. Люциус смотрел на неё с пристальной сосредоточенностью, от которой невозможно было отвернуться.

Его большой палец всё ещё бездумно скользил по её щеке; заметив это, Люциус с лёгким удивлением отстранился — к её сожалению.

— Интересно, — пробормотал он. — Вернёмся к обществу?

Как могла она возразить? Слова не шли. Рука Гермионы вновь легла в сгиб его локтя, и их пара вышла на дорожку, приветствуя прохожих вежливыми кивками.

~*~

Тёплый ветер играл занавесками — Гермиона наблюдала, как они дрожат в молочной темноте, и вздрагивала, когда магия вокруг кровати холодила скользящий по коже воздух.

Мерлин всемогущий, она не могла уснуть! Покой ускользал и от тела, и от разума, и каждое прикосновение ночной рубашки к коже лишь усиливало мучение.

Он касался её там, выше бедра, пока жадно целовал её губы, и да простят её все боги, но она хотела большего — отчаянно, до боли хотела! Часами она отчитывала себя, пыталась заставить рассудок вернуться в благоразумную колею, но ничто не приносило облегчения — даже собственные руки, которые она невольно сравнивала с его.

Но ни разу за все свои годы Гермиона Грейнджер не терпела неудобства, которые можно было бы исправить, и не собиралась этому учиться.

С возмущённым фырканьем она выбралась из постели и прошагала по коридору, чтобы постучать в другую занятую спальню — единственную, помимо ее собственной, во всем доме.

— Войдите.

Дверь распахнулась сама собой, открывая силуэт кровати с балдахином. За ней, в кресле у окна сидел Люциус. Единственным источником света была луна; она ласкала его волосы серебристыми бликами и подчёркивала резкость скул.

— Не спится, моя дорогая?

О, с неё довольно его притворной невинности! Гермиона вошла в комнату, переполненная обвинениями и требованиями, так и не определившись, какое из них вывалить первым. Пол холодил босые ноги. Насмешливо-спокойное выражение лица Люциуса не менялось, и её вновь обожгло воспоминание о поцелуе.

— Вы это всерьёз?

— Что именно, мадам?

— То, что вы сказали во время прогулки. Ранее. Вы сказали, что можете остаться здесь, в этой стране, надолго. Вы были искренни?

Долгое мгновение он просто смотрел на неё, и Гермиона гадала, что это значит и что она хотела бы, чтобы это значило. Наконец Люциус закрыл книгу и едва заметно улыбнулся — скорее, себе самому.

— Ай-яй, мадам. Вы совсем не искушены в методиках допроса, не так ли? Если вы так же ведёте дела, то, боюсь, вам следовало бы немного поучиться.

На столике позади появился стакан; он налил бренди из хрустального графина.

— Не желаете? Полагаю, вам это пойдёт на пользу.

«Да, чтобы я могла швырнуть его в вас!» — с досадой подумала Гермиона.

Она ни капли не расслабилась и не выровняла дыхания, наблюдая, как Люциус нарочито медленно смешивает свой напиток. Ей уже было известно, что это не столько желание её подразнить, сколько необходимость выиграть время на обдумывание ответа. Малфои никогда не признаются, что им тоже иногда нужно собраться с мыслями!

Минута молчания была вознаграждена вопросом:

— Вы знаете, сколько я пожертвовал вашим организациям, Гермиона?

— Наш казначей ведёт отчётность…

— Почти пятьдесят четыре тысячи фунтов.

Он задумчиво пригубил бренди, и Гермиона подумала, не ожидается ли теперь от неё какой-нибудь особенной демонстрации благодарности.

— Как вы думаете, зачем мне это?

— Почему это должно меня интересовать?

— Ну же, мадам. Вы с таким упоением анализировали мои мотивы прежде. Позабавьте меня. Зачем же я столь щедр? Малфои никогда не славились филантропией.

— Да, вы славитесь…

Он отмахнулся.

— Политическими амбициями. Итак, что я получаю, кормя голодных женщин Мельбурна?

— Чувство исполненного морального долга.

Люциус громко расхохотался.

— Не будем оскорблять друг друга, дорогая.

— Я не считаю сочувствие оскорблением, сэр.

— Вот именно.

Он опрокинул в себя остатки бренди из хрустального тумблера. Гермиона увидела, как дёрнулся кадык, блеснувшую на губах влагу, пока Люциус ставил бокал обратно на стол.

Будь он проклят! Проклят за всё это!

— Нет, мадам, боюсь, мои мотивы куда менее благородны, чем приписываемое мне сострадание.

Его усмешка испарилась, и Люциус повернулся к окну, словно луна могла дать ответ на его вопрос.

— Я даю деньги потому, что это радует вас.

— Простите? Я никогда не просила мне потакать…

— Вам нравится помогать этим женщинам. Это вас вдохновляет, Мерлин знает почему.

— Потому что это улучшает благосостояние других! — раздраженно воскликнула Гермиона.

Этот невыносимый волшебник сидел, всё так же спокойно глядя в окно с какой-то безмятежной покорностью, что сводила её с ума — как он смеет избегать ответов! Как он смеет играть с теми чувствами, в которых она ещё даже не решилась признаться!

— Если вы жертвуете только ради… только чтобы угодить мне, моё счастье вряд ли стоит такой суммы.

Да, мысль о том, что такие деньги тратятся лишь ради её удовольствия, тяжело легла на плечи.

— И уж тем более оно не продаётся!

Он хохотнул.

— Возможно. Но поверьте, если бы я желал избавиться от состояния, я сделал бы это изящнее. Например, запасся бы превосходным бренди.

Несносный человек!

Зачем он это делает? И в чем смысл подобных рассказов? У неё никогда не хватало терпения на эти исключительно слизеринские двусмысленности.

— Меня не интересуют загадки, сэр. Если хотите что-то сказать — говорите прямо.

С глубоким вздохом он поставил пустой стакан на стол и повернулся к ней, закинув ногу на ногу. Лунный свет отбрасывал на его одежду странные серебристые тени.

— Я сказал всё, что намерен был сказать по этому поводу. Как это понимать — решать вам, мадам.

О, как же она хотела проклясть его. Сыпать заклинаниями, пока все его прекрасные волосы не повыпадут к черту!

Но у неё не было палочки — только летняя ночная рубашка и лента в волосах.

Как это понимать…

Гермиона не была дурой и ни на миг не допускала, что Люциус считает её таковой. Его мелкие проверки не были призваны уличить её в глупости, а скорее являлись отражением его собственной неспособности признаться в чувствах. Мужчине ли признавать свою слабость прежде, чем требовать от женщины обнажить свою!

Хотелось уйти, но она не могла заставить себя пошевелиться. В груди глухо и тяжело билось возбуждение, разум уже рисовал все разворачивающиеся сейчас великолепные возможности. Она не могла устоять.

— Останьтесь.

Пространство между тем местом, где Гермиона стояла, прижавшись к стене, и тем, где Люциус сидел у окна, небрежно откинувшись в кресле, казалось зияющей пропастью.

— Остаться?

— Да. Не возвращайтесь в Англию.

— И что же заставило вас это предложить, миссис Малфой?

Она едва успевала произнести одну мысль, как следом рождалась другая; захватывающие возможности обгоняли друг друга в её сознании. Наконец Гермиона обрела тот образ, что гнал ее по всему свету.

— Представьте, что мы могли бы сделать, Люциус. Вас так ценят в кругу здешней магической элиты, а правительство ещё толком не сформировано! Вы можете стать одним из самых могущественных волшебников в этой стране — возможно, однажды даже министром.

— И это порадует вас?

— Разумеется, нет! Но если я останусь здесь, с тем влиянием, которое приобрела в своих организациях, и если объединить его с вашими ресурсами… Разве вы не видите? Мы могли бы построить общество, где заботятся о наименее защищённых, где и волшебники, и маглы ограждены от нищеты и жестокости. Ваше состояние способно спасти стольких обездоленных Мельбурна, Люциус. Вы понимаете? В ваших руках огромная власть. А я… я могла бы советовать вам. В политическом смысле. Среди ваших немногочисленных коллег отчаянно нужен голос волшебницы. Как вы собираетесь создавать магическое правительство, если не имеете ни малейшего представления о том, чего требует половина населения? Я могла бы участвовать в разработке законов и создании систем помощи ведьмам и детям в нужде. Идеальное общество, Люциус. И у нас есть силы его построить!

— Маглорождённую волшебницу вряд ли примут в правительстве.

— Я дочь джентльмена, сэр. Я столь же почтенна и достойна, как любой из вас. И не будем обманывать себя: вы и ваши господа совершенно некомпетентны в составлении подобной политики.

Люциус задумчиво хмыкнул и поднялся с кресла. Гермиона, почти дрожа от возбуждения, остановилась как вкопанная и прикусила язык, чтобы не засыпать его новыми великолепными образами, уже складывающимися в её воображении.

— Если вы собираетесь строить здесь утопию, путь в Англию вам так же закрыт.

— Я и не планировала уезжать.

Люциус коротко кивнул, словно принимая её доводы, и на несколько мгновений задумался. Терпение Гермионы истончилось; неужели он никогда не устанет от этого показного размышления? Люциус не хуже нее знал, что предложение разумно, что в нём идеально сочетаются их таланты и устремления.

Он повернулся к ней, остановившись всего в двух шагах.

— Предположим, всё это осуществится… вы останетесь здесь?

— Вы собираетесь отослать меня?

— Вам придётся продолжать притворяться моей женой. Сможете вынести такую жизнь?

— А вы сможете продолжать выставлять меня напоказ — наглую, недостойную маглорождённую? Позволите мне позорить вашу фамилию, споря с вашими же коллегами о политике?

Он стоял так близко, что Гермионе пришлось запрокинуть голову, чтобы сохранить непреклонность взгляда.

— Вы весьма дерзкое создание, согласитесь?

— А вы эгоистичный, высокомерный ублюдок!

Он рассмеялся.

— Какая лексика, миссис Малфой.

— Гребаный зануда!

Все новые оскорбления, которые она могла бы придумать, растворились в стучащей в висках крови, когда Люциус подошёл вплотную — так близко, что его грудь коснулась её. Был ли он когда-либо ближе чем в ту ночь, когда вытащил Гермиону из обломков проклятого корабля? Теперь она оказалась зажата между телом Люциуса и стеной, но страха не чувствовала — мерцание его глаз обещало желанную опасность.

Прошло полгода, а он ни разу не назвал её иначе как своей женой.

Когда Люциус склонил голову точь-в-точь, как тогда в Садах, Гермиона не стала ждать, пока он сделает следующий шаг; в порыве горячечной страсти она сама притянула его ближе и жёстко впилась в губы. Её пальцы вплелись в его волосы, обхватили затылок, наверняка оставляя следы, а поцелуи дарили больше боли, чем нежности. Люциус застонал — низко, глубоко, и этот звук вибрацией разошелся по всему её телу. Его рука упёрлась в стену рядом с её головой, когда Люциус прижал её к себе всем телом; Гермиона потянула его ещё ближе, вставая на носки, чтобы достать до губ, и вздохнула, когда поцелуи стали глубже. Другой рукой он обвил её спину, удерживая у своей груди, и Гермиона ахнула от дерзкого касания языка, от обжигающей страсти. Его присутствие обрушилось на неё со всех сторон: тепло, сила, близость… Казалось, ещё немного, и она погибнет — эта дрожь внутри разорвёт её на частички чистого счастья в его руках.

Она тихо застонала, когда Люциус разорвал поцелуй и провёл губами вдоль её челюсти к уху, обжигая дыханием и запуская мурашки одним лишь смешком в волосы.

— Хорошо, миссис Малфой, — прошептал он, касаясь губами её уха.

Гермиона вздрогнула.

— Ваша взяла.