Разумная умеренность (гет)

Часть 2. Разумная умеренность //Within the limits of just moderation.

Первое брачное утро для Мирабель началось с деловитого шуршания в волосах и деликатного, но весьма звучного скрежета зубов прямо над ухом. Вздрогнув, она резко села в кровати, чудом успев поймать шлепнувшуюся с плеча недовольно пискнувшую крысу.

— Что слу… ох, Панчо! — Бруно, проснувшись, запрокинул голову, глядя на полочку над их кроватью, и Мирабель обернулась, отпустив крысу, тут же потрусившую по простыням к Бруно. На полочке рядком выстроились еще три крысы, глядя на них любопытными бусинками глаз.

— Панчо, Габриэла, Фрихоль, Мигель, я же говорил, что теперь вам в спальню нельзя! — Бруно, осторожно собрав крыс в руки, встал с кровати, идя к дверям. — У вас такой прекрасный крысиный замок…

Подойдя к выходу, он осторожно выпустил крыс и плотно затворил дверь, шумно выдохнув. Мирабель сдавленно хихикнула, и Бруно, вздрогнув, обернулся к ней с растерянной и неловкой улыбкой:

— Ну… с добрым утром. Прости. Они еще не привыкли…

— Ничего. Я люблю тебя — и, значит, люблю твоих крыс, — отозвалась Мирабель. Она слегка запоздало поняла, что сидит встрепанная и взъерошенная, да еще и в этой неприличной ночной рубашке, но смущаться не получалось — в эту ночь что-то неуловимо изменилось в ней. Мирабель взяла очки и надела их, заметив, как взгляд Бруно скользнул по ее телу… и он тут же уставился в пол.

— Прости, — пробормотал он, нервно растирая предплечье.

— Тебе не за что извиняться, — Мирабель откинула одеяло, вставая с кровати. Ночная рубашка скользнула выше колен, открывая бедро, и Бруно отвернулся с такой скоростью, что задел плечом дверь. — Бруно?

— Все нормально, — нервно отозвался он, и, сделав пару глубоких вдохов, Бруно обернулся к ней, глядя только в лицо. — При свете дня ты выглядишь еще прекрасней.

Мирабель неуверенно улыбнулась, пытаясь пригладить торчащие волосы, а затем, махнув рукой, просто подошла к нему ближе, обнимая. Его руки после секундной заминки обхватили ее спину, и Бруно осторожно потерся носом о ее висок.

— Не таким я себе представлял наше первое утро, — признался он, и Мирабель согласно угукнула, целуя в щеку — к утру на ней пробилась щетина, и губы чуть-чуть закололо. Это было странно: одновременно смешно и приятно, и Мирабель, зажмурившись, провела кончиком носа по его щеке, привыкая к ощущению. Она не столько услышала, сколько почувствовала, как у Бруно перехватило дыхание, а его ладонь на секунду зарылась в ее спутанные кудряшки за затылке, вызывая россыпь ослепительных мурашек по всему телу… и Бруно отстранился, поцеловав ее в лоб.

— Я думаю, нас уже ждет полная кастрюля sancocho de guayabo⁽¹⁾, жизнь моя.

— И вся наша семья, — буркнула Мирабель, и Бруно ощутимо содрогнулся. — А давай мы забаррикадируемся и никуда не пойдем?

— Тогда, боюсь, Агустин выломает дверь, — с мрачным видом произнес Бруно, и Мирабель опомнилась. Подойдя к шкафу, она осторожно сняла с вешалки новое платье, которое сама сшила для новой, замужней жизни, и в нерешительности остановилась. Хотелось принять душ, но от мысли, что придется идти через весь дом в такой возмутительно короткой ночной рубашке ее бросало в дрожь: одно дело, стоять так перед Бруно, и другое — чтобы ее увидел папа… или tío Феликс!

— Уступаю очередь в ванную, — тактично произнес Бруно, отойдя от двери, и Мирабель очнулась от размышлений — все верно, теперь ей больше не нужно было толкаться в общей… Она хлопнула себя по лбу, сообразив, что в утренней сутолоке и битве за ванную никогда не принимали участие ни ее родители, ни tía Пепа с tío Феликсом, ни абуэла, ни сам Бруно…

— Какое счастье, что я стала твоей женой! — с чувством призналась Мирабель, в порыве чувств снова поцеловав Бруно.

В новом платье она сама себе казалась совсем взрослой — Мирабель неуверенно покрутилась перед маленьким зеркалом над тазом для умывания, а затем, решительно выдохнув, вышла из ванной, столкнувшись с Бруно в дверях.

На этот раз он действительно остолбенел и лишь молча смотрел на нее: так, словно спал наяву. Медленно подняв руку, Бруно провел пальцами по ее рукаву, ведя к кружевным оборкам возле ворота, касаясь аккуратно вышитых песочных часов возле сердца.

— Ты… на самом деле моя жена, — тихо, словно только сейчас окончательно поверив, произнес он, и Мирабель неуверенно улыбнулась, чувствуя, как сердце сдавило острой, невыносимой нежностью. Она долго подбирала ткань, чтобы цвет был похож на цвет его руаны, и сейчас, видя плескавшееся в его глазах благоговейное обожание, чувствовала, что все усилия были не зря.

— Я твоя жена, — шепотом подтвердила она, обхватывая его щеки ладонями и касаясь лбом его лба. Тишину нарушило крысиное попискивание и шуршание, и Бруно, взяв себя в руки, с укоризной обернулся к крысиному замку:

— За что вы так со мной? — риторически поинтересовался он. Крысы рассевшись по каменным выступам, продолжали на них смотреть, забавно шевеля ушами и носами, и абсолютно не выглядели усовестившимися.

Пропустив Бруно в ванную, Мирабель ненадолго вернулась в спальню, забирая пустую тарелку из-под ареп и решительно вышла из их комнаты. Касита весело застучала плиткой, приветствуя ее, и Мирабель, тряхнув головой, бодрым шагом сбежала вниз, привычно поздоровавшись с портретом абуэло Педро.

Семья уже собралась в столовой, и первой ее заметил Камило, звучно хлопнув ладонью по столу:

— Ха! Tía Хульета, я же говорил, что это не я съел все арепы!

— Но торт точно твоих рук дело, — парировала Долорес, хитро подмигнув Мирабель. Мама только вздохнула, с мягкой улыбкой покачав головой:

— Вот что бывает, Камило, когда твоя репутация работает против тебя… Доброе утро, mija. Мой брат скоро спустится?

— Он сыт любовью, — проворчал Камило, и Луиза, многозначительно кашлянув, погрозила ему кофейной ложечкой. Мирабель села на свое место, краем глаза отметив очень несчастное выражение на лице своего папы после слов Камило.

Бруно явился через пару минут и, судя по тому, как колыхалась его руана, крысы тоже пришли на завтрак. Абуэла тяжело вздохнула, глядя на то, как Бруно торопливо ломал арепу на кусочки:

— Сынок, я надеялась, что хоть женитьба на тебя повлияет.

— Меня уже не изменить, мамита, прости, — он улыбнулся, на секунду поднимая взгляд от тарелки, и Мирабель, хихикнув, протянула ему свою эмпанаду, которую Бруно аккуратно откусил, коснувшись губами кончиков ее пальцев. Исабела, закатив глаза, отвернулась, изящно прикрыв лицо ладонью, а tía Пепа и tío Феликс, переглянувшись, вдруг захихикали как нашкодившие дети. Абуэла на секунду замерла, глядя на него, и улыбнулась — той редкой, настоящей улыбкой, которая была дороже всех сокровищ мира:

— Может, это и к лучшему, mijo.

Мирабель искренне радовалась, что сегодняшний день был посвящен безделью и отдыху — вся семья несколько месяцев готовилась к их свадьбе, не говоря уже о напряженных днях готовки, и теперь они все расположились возле небольшой живописной рощицы за Каситой. Жители Энканто подходили, желая доброго дня и угощаясь санкочо, который Хульета сварила еще с вечера, дети вместе с Антонио играли в крысиные свадьбы — Мирабель с довольной улыбкой заметила, с каким восторгом Алехандра и Сесилия разглядывали белые платьица для крыс-девочек. Слегка поерзав на руане, которую Бруно расстелил для нее на земле, она прислонилась спиной к груди своего мужа, радуясь тому, что теперь они могут быть рядом, так близко — и никто в мире их не осудит.

— А что после венчания делают? — услышала она голос Алехандры, и обернулась, чувствуя, как внутри что-то нервно сжалось. Бруно сдавленно раскашлялся, а Антонио с важным видом поднял палец:

— Крысы мне все рассказали! После венчания люди смеются и едят арепы ночью! Прямо в кровати!

— А мне мама не разрешает…

— И мне тоже…

— Наверное, после свадьбы можно!

— Кажется, мы подали плохой пример, — пробормотал Бруно ей на ухо, и Мирабель хихикнула. — Они как-то неправильно будут понимать Таинство брака.

— Думаю, они потом поймут, в чем состоит таинство, — утешила его Мирабель, повернув голову и, не удержавшись, снова ткнулась носом в его подбородок. Бруно довольно хмыкнул, обнимая ее за талию, и она накрыла его ладони своими. Никто не обращал на них внимания — разве что Мирабель отметила, как мама осторожно пересела на другое место, чтобы папа повернулся к ним спиной.

К кастрюле с санкочо подошел сеньор Франциско — тот самый, у кого Бруно прожил целый год и, вполголоса поздоровавшись с абуэлой, приблизился к ним.

— Сеньор, сеньора, — Франциско вежливо приподнял шляпу, и Мирабель еле удержалась, чтоб не обернуться — ей все еще непривычно было слышать такое обращение от других людей. — Бруно, я на следующей неделе собираюсь в город за книгами, ты не глянешь, спокойно ли пройдет поездка?

— Да, сеньор Франциско, — Бруно попытался разжать объятия, но Мирабель удержала его руки. — Я… займусь этим сегодня же.

— Не стоит, еще время есть, — сеньор Франциско замахал руками, добродушно улыбнувшись в густую бороду. — У молодых мужа и жены дел всегда много…

Пожелав им счастья, сеньор Франциско отошел, а Бруно, вздохнув, быстро поцеловал Мирабель в щеку:

— Жизнь моя, я все-таки пойду… Постараюсь скоро вернуться.

— Я понимаю, — Мирабель кивнула, и, вспомнив, придержала его за руку. — Бруно? Можно я перенесу швейную машинку в нашу… комнату?

— Да, конечно же! — она заметила промелькнувшее в его глазах счастье, и Бруно нежно поцеловал ее в кончик носа. — Все, что ты хочешь, mi amor.

Оставив ей руану, Бруно зашагал к дому — легким, пружинистым шагом, с прямой спиной и расправленными плечами… Мирабель невольно залюбовалась им, и ее взгляд совсем бесстыжим и невозможным образом соскользнул с его спины чуть ниже… Щеки моментально вспыхнули, и Мирабель торопливо уставилась в землю, чувствуя, как внутри борются смущение и то самое странное, голодное чувство, проснувшееся в ней вчерашним вечером. Нельзя ведь так вожделеть своего мужа?.. Или можно?

Она прикусила губу, рассеянно растирая в пальцах травинку. Падре Флорес объяснял им, что супружеская близость свята и безгрешна, ибо благословлена свыше, являя собой замысел Творца. «И потому союз мужа и жены на брачном ложе доставляет им такую радость и телесное удовольствие, — добавлял падре Флорес, барабаня кончиками пальцев по столу. — И нет ничего дурного в том, чтобы искать сие удовольствие друг в друге и наслаждаться им… И все же, не стоит забывать о разумной умеренности ни мужу, ни жене⁽²⁾». Правда, потом он так же добавлял, что сосредотачиваясь лишь на телесном удовлетворении, легко впасть в грех, лишая брак той самой священной благодати, сводя великий замысел к пустому удовлетворению похоти… Мирабель досадливо поморщилась, роняя измученную травинку. Как понять, где проходит грань между разумной умеренностью и пустым удовольствием?..

Раздался шум шагов, и к ней тут же подсели Долорес и Луиза — Мирабель заметила хитрый взгляд кузины из-под полуопущенных век.

— Ну что, как тебе семейная жизнь? — веселым шепотом спросила Луиза, и Мирабель, смутившись, захихикала, пряча красные щеки в ладонях.

— Весело! — наконец, призналась она, и Долорес подмигнула:

— Да, я слышала, как вы ночью хохотали…

— Лола! — Мирабель возмущенно всплеснула руками, глядя на кузину, и та быстро вскинула ладони:

— Клянусь небесами, я не специально, вышла проверить детей в детской — и вы так смеялись, что мне пришлось уши заткнуть, но… Мира, умоляю, скажи, что вы делали?!

— Одеяло поправляли, — Мирабель, не выдержав, снова рассмеялась, пряча лицо на плече у Луизы. Долорес хихикнула, прикрыв рот ладонью и бросив хитрый взгляд в сторону Мариано, сидевшего с их детьми и пытавшегося их накормить.

— Интересно у вас брачная ночь прошла…

Мирабель только махнула рукой, вытирая проступившие от смеха слезы. К чести сестры и кузины, они не стали выпытывать все подробности, хотя Луиза, чуть позже, когда Лола отошла помочь Мариано, шепотом уточнила, все ли в порядке, и Мирабель серьезно кивнула. Может, их первая ночь как мужа и жены и прошла не так, как все ожидали, но… это ведь было только их делом?

— Ой, Лу, ты поможешь мне перенести швейную машинку? — спохватившись, попросила Мирабель и сестра с радостью согласилась.

В свою прежнюю комнату Мирабель вошла со странным чувством — может, так птенцы смотрят на скорлупку яйца, из которого они вылупились? Она принялась перекладывать нитки и отрезы ткани из комода в корзину, чтобы не бегать потом еще раз, мельком оглядывая висевшие на стене рисунки — и летающие капибары с ослами, и эскизы к своим вещам. Наверное, их тоже стоит забрать — но уже потом, позже... Луиза с легкостью подняла машинку, и они вышли за дверь.

— Ничего себе, как тут все изменилось, — с удивлением произнесла Луиза, переступив порог комнаты Бруно… то есть, их комнаты, и Мирабель с деловым видом кивнула:

— Да, теперь все гораздо удобней. Вот сюда, проходи.

Луиза с видимой неловкостью вошла в их спальню, старательно не глядя на двуспальную кровать, и Мирабель заметила парочку крыс, шмыгнувших с полки по сторонам. Поставив машинку — Касита, кажется, снова изменила их спальню, потому что как раз возле окна образовался удобный закуток, просто созданный для шитья, — Луиза неловко огляделась:

— Тут так уютно…

— И весьма крысиво, — подтвердила Мирабель, поймав особенно любопытную крыску, которая уже сунула носик в корзину с нитками. — Габи, нельзя! Я тебе сошью гамак, но потом.

— Зато вам и правда всегда весело, — с улыбкой заметила Луиза, и вдруг из соседней комнаты — пещеры видений, — раздался вопль Бруно:

— Да что же это такое?!

Сестры замолчали, и Луиза с немым вопросом в глазах уставилась на Мирабель.

— Наверное, предсказание неудачное, — предположила она, поправив корзинку. — Сейчас я проверю.

— Ага. Ну, я тогда пойду… — Луиза, смущенно кашлянув, вышла из их спальни, а Мирабель поднялась по среднему проходу к знакомой круглой двери, за которой слышался шум ветра и шелест песка.

Выждав пару минут — ей совсем не хотелось до конца дня вытряхивать песчинки из одежды, Мирабель дождалась, когда ветер стихнет, и вошла в пещеру видений. Привычный полумрак рассеивали мерцающие зеленые осколки, рассыпавшиеся по всему полу — Мирабель наклонилась к одному, лежавшему совсем рядом с ее ногой, и непонимающе нахмурилась — это был ее силуэт, словно она оборачивалась к кому-то… Осколок выглядел странно — словно часть пророчества не успела сформироваться. В центре пещеры она заметила лежащего навзничь Бруно, и зашагала к нему, случайно задев еще одну пластину. Глянув вниз, Мирабель остановилась как вкопанная, не обращая внимания на жалобный и виноватый вскрик Бруно: «Не смотри!»

В этом пророчестве были они двое и… Мирабель, сморгнув, тихо сказала: «Ой!», и села прямо на песок, разглядывая свое… их будущее. В этом пророчестве она сидела на Бруно верхом, пока он придерживал ее за талию, не сводя с ее лица восхищенного и, одновременно, откровенно вожделеющего взгляда. Они были обнажены, и если собственная нагота Мирабель почти не смутила — в конце концов, она ведь видела себя в зеркале, да и ванну принимала не зажмурившись, то вид Бруно вызвал прилив жара к щекам. Он был таким… красивым. Таким уверенным и счастливым. Они оба были такими. Мирабель заворожено смотрела на его лицо, его руки, на грудь с темным росчерком розария, чувствуя, как жар отливает от щек, скапливаясь внизу живота.

— Прости, — убитым голосом произнес Бруно, подойдя ближе и садясь рядом. — Я ужасный человек. Это все моя глупая голова. Я все время думаю о тебе, и мой дар вместо того, чтобы показывать нормальное будущее, показывает мне… вот это. Прости, Мирабель, я умоляю, прости меня, я не… я понимаю, что тебе противно…

— Нет, — рассеянно отозвалась Мирабель, кончиком пальца проводя по твердому, холодному стеклу пророчества, очерчивая его руку, и Бруно смолк на полуслове. — Это… красиво.

Она слабо пожала плечами, переводя взгляд на саму себя — она действительно умеет так улыбаться? То есть, она будет так улыбаться — потом, в будущем… которое неожиданно захотелось поторопить. Бруно тяжело вздохнул возле ее плеча — теплый воздух слабо шевельнул кудрявую прядь, ласкающее скользнув по ее коже.

— Я не понимаю, как так можно, — признался он тихим шепотом. — Я люблю тебя, правда люблю, всем сердцем, всей душой, я готов молиться на тебя, но почему вместе с этим я хочу… этого?

Он дотронулся до пророчества и тут же отдернул руку, и Мирабель задержала дыхание. Сердце так сильно колотилось у нее в груди, что казалось, будто этот звук эхом расходится по всей пещере.

— Но ведь… это нормально, правда? — тихо спросила она, продолжая смотреть на их будущее. — Падре Флорес ведь говорил, что муж и жена созданы друг для друга и… близость между ними свята.

— Разумная умеренность, — по памяти процитировал Бруно, невольно повторяя ее собственные мысли. — Разве это выглядит умеренным? И то, как я на тебя смотрю — это ведь неправильно. Я должен видеть в тебе душу…

Мирабель закусила губу почти до крови. Слова Бруно одновременно грели ее сердце, смущали… и пробуждали жажду, которую невозможно было утолить никакой водой.

— Тогда я тоже неправильная, — шепотом призналась она, и Бруно тут же возмутился:

— Ты не можешь быть неправ…

— Но если неправильно то, как ты смотришь на меня, то значит, и я — тоже, — решительно перебила его Мирабель, и, отложив пророчество, обернулась к нему, глядя глаза в глаза. — Мне нравится то, как ты на меня смотрел вчера ночью и сегодня утром. Мне нравится, когда ты меня целуешь или обнимаешь, и… — она зажмурилась, потому что признаваться в этом было особенно стыдно. — И я сама смотрела на тебя с вожделением сегодня.

Ответом была оглушительная тишина, и Мирабель осторожно приоткрыла один глаз — Бруно недоверчиво смотрел на нее, кажется, забыв даже о том, что надо дышать.

— Может, это нормально? — дрогнувшим от волнения голосом спросила Мирабель. — То, что мы оба чувствуем друг к другу?.. И это будущее… мы ведь в нем счастливы. Оба.

— Да, — отозвался Бруно хриплым шепотом, мягким движением привлекая ее к себе. Дыхание у Мирабель перехватило, когда он ее поцеловал: нежно… и все же жарко, глубоко, лаская языком ее губы. По телу пробежали обжигающие мурашки, и Мирабель невольно потянулась навстречу, зарываясь пальцами в его волосы, не обращая внимания на скрипнувший на зубах песок. Его ладони опустились на талию, притягивая ближе, и это было почти как в пророчестве — от одной лишь этой мысли внизу живота словно что-то сжалось, и у Мирабель вырвался тихий, рваный стон, оставшийся на губах у Бруно.

Очень медленно, часто дыша, они отстранились друг от друга, не размыкая объятий. Мирабель чувствовала песок на языке, а когда она открыла глаза, то поняла, что на очках остались мутные пятна от ее щек и его носа, но вряд ли все это имело хоть какое-то значение.

— Я думаю, мы только что нашли по крайней мере одну вещь, которую стоит отнести к разумной умеренности, — задумчиво произнес Бруно. То что у него срывался голос, почему-то вызвало у Мирабель странное, одновременно хищное и нежное чувство внутри.

— И какую? — хрипло спросила она, бездумно лаская его затылок и чувствуя, как его ладони на ее талии становятся все горячее.

— Мы больше никогда не будем целоваться в моей пещере видений, потому что, кажется, я наелся песка на всю жизнь вперед… и ты тоже.

Мирабель сдавленно хихикнула, а затем рассмеялась, прижавшись лбом к его плечу.

— Полностью поддерживаю, — сквозь смех согласилась она, и Бруно тихо рассмеялся, гладя ее спину.

1) Похмельное санкочо — традиционный суп после больших праздников, помогающий справиться с последствиями возлияний. В более широком смысле — что-то вроде пикника, где кроме семьи так же принимают участие и друзья семьи

Вернуться к тексту

2) Цит. Папа римский Пий XII, «Обращение к акушеркам» (кажется). Здесь я допустила сознательный анахронизм, так как послание Папы Пия XII вышло в 1951 году, а события в фанфике разворачиваются в 1946 году

Вернуться к тексту