Ghost (гет)

Он возвращался в Коноху всегда неожиданно. Как сквозняк, что проникает в щель под дверью, незаметный, но меняющий температуру в комнате. Хината чувствовала его присутствие, даже прежде чем он пересекал границу деревни. Не сенсорными способностями, они были слишком грубы, чтобы уловить его специфическую, почти стертую в ничто чакру. Скорее, что-то внутри нее, некий внутренний барометр, вдруг показывал бурю.

Она стояла на кухне в своей тихой, слишком просторной квартире, размораживая рыбу, и внезапно пальцы сами разжались. Ледяная тушка со стуком упала в раковину. Она замерла, прислушиваясь к тишине внутри себя. Эта опустошенность и была его вестником.

Он никогда не стучал. Дверь отворилась беззвучно. Он давно научился обходить ее защитные печати, словно их и не было. Хината не обернулась, продолжая смотреть на темнеющее за окном небо. Слышала, как сброшен на пол плащ, тяжелый от дорожной пыли. Слышала его шаги, по-кошачьи легкие.

— Я ненадолго, — сказал он. Его голос был низким, охрипшим от затяжного молчания и, возможно, дыма.

Она кивнула, все еще глядя в окно. Надолго, ненадолго — это не имело значения. Его визиты всегда были квантовой частицей: они длились и вечность, и мгновение одновременно.

Он подошел сзади, и она почувствовала прохладу, исходящую от его кожи. Он еще не согрелся. Длинные пальцы в перчатках коснулись ее волос, отодвинули их в сторону, оголяя шею. Дыхание его было теплым. Он никогда не прикасался к ней по-другому вначале: всегда как будто проверяя, осталось ли под его пальцами что-то живое.

— Хината, — произнес он ее имя, в его трактовке оно всегда звучало скорее как подтверждение: «Ты здесь. Ты все еще здесь».

Она наконец обернулась. Лицо его было таким же резким, уставшим, но всё ещё красивым. На контрасте с его жестокостью это пугало. Шрам от ее Хаккешо Кайтен давно побледнел, превратился в тонкую серебристую нить, но в полумраке кухни он казался свежим. Багровый обсидиан его вечного шарингана и лиловый водоворот риннегана, спрятанного под челкой, сливались в единый, всепоглощающий взгляд. Глаза, в которых тонули целые миры, и в которых медленно, но бесповоротно тонул он сам.

Он смотрел на нее так пристально, словно пытался прочесть на ее лице что-то, что давно написал сам, но уже забыл язык.

— Ты ел? — спросила она, и банальность вопроса повисла в воздухе абсурдным щитом.

— Нет.

Она двинулась к плите, но он поймал ее за запястье. Хватка была железной, но не причиняла боли, просто лишала выбора.

— Позже.

Его движения были лишены страсти, лишь привычная, отточенная до автоматизма последовательность. Он повел ее в спальню по знакомому, исхоженному маршруту, их ноги сами знали эту дорогу, ведущую в сердце тихой тоски. Здесь пахло им: озоном после грозы, горьковатой полынью и чем-то металлическим, кровью, наверно.

Он раздевал ее с методичной, клинической точностью. Его пальцы скользнули по шраму на ее животе, подарку от одного из его старых врагов, того, кто решил, что боль Учихи можно причинить через ту, что была рядом. Саске уничтожил того ниндзя и всё, что было связано с ним. Но шрам на ее коже остался.

Он прикасался к нему каждый раз, как будто пытался стереть его.

Саске брал ее в темноте, и это даже отдаленно не было похоже на любовь. Скорее, способ убедиться, что они оба еще из плоти и крови, что могут чувствовать что-то помимо боли. Его движения были резкими, требовательными, его губы прижимались к ее губам, чтобы заглушить чужие стоны, которые, возможно, звучали в его голове. Она принимала его, обвивая руками его спину, впиваясь пальцами в жесткую ткань его водолазки, чувствуя под ней рельефы старых ран. Она шептала его имя не от страсти, а, чтобы напомнить ему, кто он и где он. Чтобы он не потерялся в тех лабиринтах своего сознания, что сам выстроил.

После он лежал на спине, уставившись в потолок, а она сидела рядом, обхватив руками колени, и смотрела на его профиль, высеченный будто из мрамора лунным светом.

— Они нашли еще одно тело, — сказал он в тишину. — Девочка. Шесть лет. Проделано с ней было то же, что и с другими.

Хината сглотнула ком в горле. Он рассказывал ей о своих миссиях. О темных закоулках мира, куда даже «АНБУ» не хватало духу заглянуть. Для Конохи он был самым страшным и самым действенным оружием, их главным тузом в рукаве.

И он приносил к порогу её дома всю грязь, всю боль, которую видел, словно пытаясь заразить ее, сделать такой же как он.

— Ты нашел того, кто это сделал? — тихо спросила она.

— Да, от него ничего не осталось.

В его голосе не было ни злорадства, ни удовлетворения. Только ледяная, абсолютная пустота.

— Хорошо, — прошептала она, потому что ничего другого сказать было нельзя.

— Хорошо? — он повернул голову, и его взгляд был бездонным. — Ничего в этом хорошего нет. Его смерть не воскресит ее. Не изгладит ее страх. Не сотрет того, что он с ней сделал. Это просто… симметрия. Баланс. Смерть за смерть.

Он говорил о балансе, но в его вселенной чаши весов были поломаны.

— Зачем ты мне это рассказываешь, Саске-сан? — спросила она, и голос ее дрогнул. Она всегда обращалась к нему с суффиксом «сан». Всегда нейтрально-вежливо. — Зачем ты приходишь сюда и… пачкаешь меня этим?

Он помолчал, вновь глядя в потолок.

— Потому что ты не отталкиваешь. Потому что ты слушаешь. И видишь больше, чем остальные. И не убегаешь… от меня.

— А ты бы хотел, чтобы я убежала?

— Да.

— Почему?

— Потому что так будет правильно.

Она легла рядом с ним, прижалась щекой к его холодному плечу.

— Я устала от правильного, Саске-сан. Вся моя жизнь была «правильной».

Он не ответил. Он просто обнял ее, и его объятие было таким же отчаянным и безысходным, как и все остальное. Он держался за нее, как тонущий за спасательный круг, зная, что она не выдержит, но он был не в силах разжать пальцы.

Под утро он всегда уходил. Так же тихо, как и приходил. Он стоял уже одетый в дверном проеме, его взгляд скользил по ней, по комнате, по отголоскам их ночи, будто пытаясь запечатлеть всё в своей памяти. Чтобы раз за разом воспроизводить в голове бессонными ночами.

— Вернешься? — спрашивала она каждый раз, зная ответ.

Он не обещал. Он никогда не обещал. Он просто смотрел на нее, и в его взгляде было столько муки, столько незыблемой тоски, что у нее перехватывало дыхание.

— Я — призрак, Хината, — сказал он как-то раз. — А призракам нечего предложить. Мои обещания пусты.

И он уходил. Она слушала, как затихают его шаги на лестнице, потом на улице, а потом и в ее сознании. И она снова оставалась одна в своей тихой, чистой, правильной квартире, которая пахла им — озоном, болью и отчаянием.

Хината знала, что это ненормально. Что он словно яд, который медленно отравляет ее, выжигая изнутри всё светлое, что в ней осталось. Подруги, оставшиеся в ее жизни, смотрели на нее с жалостью и опаской.

«Хината-чан, от него ведь нельзя ждать любви. Он использует тебя. Ты заслуживаешь большего».

Она знала. Она все понимала. Он был для неё бременем, ее наказанием за что-то, о чем она и сама не догадывалась.

Но когда он приходил, она открывала дверь. Потому что в его глазах, в его прикосновениях, даже в этой разрушительной близости была откровенность. Та самая, которую ей больше никто не мог дать. От которой все бежали. И когда он был рядом с ней, он был не Учиха Саске — мститель, искупитель и орудие возмездия. Он был просто потерянным ребёнком, который искал хоть каплю тепла в вечной мерзлоте своего бытия.

И она давала ему это тепло. Отдавала по капле свою жизнь, свою душу, свою надежду.

* * *

Однажды он не пришел. Прошла неделя, месяц, два. Его миссия должна была закончиться быстро. Какаши что-то беспокойно говорил на совете, избегая ее взгляда. Наруто сжал ее плечо, и в его глазах стояла такая неподдельная боль, что ей стало страшно.

— Хината-чан… его… нашли.

Она не плакала. Она просто посмотрела на Наруто, на своего друга, и спросила тихо:

— Где он?

Они привезли его тело. Он пал в схватке, уничтожив целую организацию торговцев людьми. Он умер так, как и жил — один, вдали от дома, утолив свою ярость кровью врагов.

Но позже, когда первые оцепенение и шок отступили, ее стала посещать крамольная, леденящая душу мысль. Учиха Саске. Один из сильнейших шиноби этого мира. Тот, кто выживал в схватках с богами и хвостатыми демонами. Неужели его действительно смогли одолеть какие-то подпольные торгаши, как уверяли все отчеты? Мысль казалась не просто невероятной, а кощунственной. И тогда в душу заползал другой, еще более чудовищный вопрос: а что, если он… просто позволил этому случиться? Если в последний миг, видя клинок, нацеленный в сердце, он не отклонился и не отразил удар, а распахнул ему навстречу объятия? Словно эта смерть стала окончательным побегом из мира, который он никогда не мог принять, и которого не смог простить.

На церемонии прощания она стояла в стороне. Все смотрели на нее с жалостью, ожидая слез, истерики, чего угодно. Ведь вся деревня знала, какие отношения их связывают. Но она была спокойна. Она смотрела на его лицо, на котором наконец застыл мир. Морщины боли разгладились, губы не были сжаты. Он выглядел просто уставшим.

Ночью, когда все ушли, она подошла к гробу. Дотронулась до его щеки. Кожа была восковой, холодной. Таким он всегда приходил к ней — холодным. Но потом он согревался. Ненадолго.

— Ты все-таки покинул меня, — прошептала она. — Сам.

Она наклонилась и поцеловала его в губы, запечатывая их молчание.

* * *

Она вернулась домой, в свою пустую квартиру, и везде был он. Тень его плаща в коридоре, вмятину на подушке, привкус его отчаяния на своих губах.

Она села на кровать, на то место, где он обычно спал, и закрыла глаза. Она знала, что будет теперь. Тихие и правильные годы одиночества. Она переживет его. Станет старше. Возможно, даже найдет в себе силы полюбить кого-то другого, кто будет теплым и живым.

Но он никогда не отпустит ее. Потому что Учиха Саске никогда и никого не отпускал. Он только забирал с собой.

И она поняла, что ее конец наступил не тогда, когда ему в сердце воткнулся вражеский клинок. Он наступил сейчас, в этой тишине, где осталась только она одна: вся в шрамах, которые он оставил, вся в его боли, которую он ей подарил. Живая. Дышащая. И навсегда прикованная к его тени.

Хината легла и притянула его подушку к лицу. Она все еще пахла им.