Цветочный с пихтовым духом (джен)

Кругом тепло и мягко.

Пробуждается потихоньку мозг. Вздрагивают, открываются на краткое мгновение и снова смыкаются веки. Еще совсем недавно они были такими тяжелыми, что ими страшно было даже пошевелить, а сейчас они легче пушинок. Да и все тело тоже невероятно легкое. Даже слишком легкое и, может быть, именно поэтому куда-то в самую глубину подсознания закрадывается мысль: «Неродное». А вместе с ней — на поверхности — вспыхивает и другая: «Как хорошо!». Настолько, что хочется сразу смеяться и плакать.

Тело не помнит, чтобы его хозяин хоть раз за всю жизнь отдохнул по-настоящему. А теперь, вот, наконец, выспался так, что на несколько лет вперед хватит.

Ресницы, точь-в-точь веселые дворники, смахнули с глаз откуда-то взявшийся сор, и веки раскрылись снова. Ноздри вбирают душистый цветочный запах, а челюсть так и отвисает в недоумении. На сетчатку глаза попадает — вот уж поистине чудо из чудес! — самое красивое и умиротворяющее на свете изображение.

Цветы.

Море цветов…

Нет, целый океан цветов!

И светло, как днем, только солнца не видно. Скорее, как если бы в соседней комнате зажгли электрический свет. Но какая разница? Телу так хорошо — голова набок, взгляд в сторону, в самую гущу цветочной пестроты. «Если и отдаваться когда-то земле-матушке — то непременно в таком положении», — решил для себя очнувшийся.

Здесь цветы… и травы тоже. До чего же их много! Есть среди них полевые, есть садовые, а есть и те, что растут на деревьях или вьются лианами, но тут вдруг качаются на стебельках — от земли, меж травинками. То целый бутон, а то один лепесток. И вроде бы растут все вместе, но на самом деле поодиночке. Запахи удивительные: они вроде бы есть, но пропадают, стоит им проникнуть чуть дальше ноздрей, а те активно шевелятся, пытаясь вобрать в себя один аромат за другим. Тело расслаблено, только ноздри и работают — с такой жадностью, какой никогда не знавало оно за своим хозяином.

Что это? Кажется, роза… Ее распознать легче всего по бодрящим и бархатистым нотам. Есть в ней что-то до ужаса романтичное. Когда-то хотел одарить кого-то хозяин такими цветами, но все была не судьба. А теперь отдохнул — и вдруг оказался в настоящем цветочном раю. Только вот есть ли здесь еще кто живой?..

Лаванда. Ее запах тоже узнать нетрудно. Успокаивающий, чуть смолянистый и прохладно-терпкий. У лаванды множество полезных свойств, и потому ценится она в быту и медицине.

А вот и глициния. Сладковатая, с зеленью, миндалем и чем-то еще очень душистым. И хотя, говорят, ядовита она для людей, отчего же здесь, в таком дивном месте, не вдохнуть ее всей полной грудью?

Шалфей, розмарин, ромашка… Базилик, вереск… Сливовые цветы… Лепестки сакуры… Камелия и азалия… И даже ликорис, «паучья лилия»…

Откуда ему известно, какому цветку какой принадлежит аромат? Да и вообще, откуда он знает все эти названия? Как научился улавливать каждую нотку? Не увлекался ведь никогда и внимания не обращал.

Но почему-то до безумия хочется вдохнуть их все залпом. Забить ими голову, тело. Лежать так целую вечность и пьянеть от волшебного запаха.

* * *

Да что ж это они все ускользают и ускользают куда-то?..

* * *

Долго не замечал, но только сейчас заметил очнувшийся: докуда мог достать его направленный в сторону взгляд, над бескрайним пестреющим морем высится совершенно белесое небо. Ни солнца не видно, ни отсветов, ни облаков. И… нет, пожалуй, не белое. Какое-то оно серое. А цветы все равно яркие, будто их освещает огромная звезда в зените.

И вдруг впервые за все это время показалась ему картина немного нелепой.

Что он забыл в таком месте?

* * *

Откуда на цветочном поле взялась пихта? Он явственно начал различать ее хвойный душок.

* * *

А воздух-то стал другим. Точно подернулся гнильцой. Должно быть, лето уже прошло и наступила осень, время увядания. Сколько же он тут пролежал? И — зачем?

* * *

Все сильней и сильней запах гнили, и не понять, откуда он исходит; поляна ведь в самом цвету… То же и с пихтовым. Зато цветочные — все слабее и слабее слышны. Дразнят и ускользают, как вода через пальцы.

Попробовал ими пошевелить. Может, удастся догнать и удержать хоть один лепесток?

Рука легкая, словно ее и нет вообще. Никаких усилий прикладывать не нужно. Тогда пошевелил ногой — одной, второй… Зашуршала трава; кажется, она стала суше, а температура — прохладней. Врезались ноги во что-то твердое — но как?! Ведь кругом только поле! Покрутил шеей… Хрустнуло. А в голове… нет, в мозгу перемкнуло, и посыпались откуда-то сверху искры, как от удара.

Сыпятся-сыпятся, следы от них тают со временем, но глаза, пытающиеся изо всех сил сохранить для себя живописный пейзаж, замечают на месте следов что-то темное. Телу становится холодно. Однажды хозяин бывал на выставке, когда ездил в город, — так вот, одну из картин (на ней тоже были цветы) тогда залило чернилами. И сейчас ему казалось, что происходит все то же самое.

Испугался, открыл было рот и хотел позвать на помощь. Надо во что бы то ни стало спасти картину! И запахи… Но заговорить он не смог. Ничего не понял — и оттого страх сковал его до такой степени, что все вокруг разом увяло, небо заволокло пеленой, а сам он ослеп и потерял все свои чувства.

* * *

Так и лежал он на том самом месте, оставаясь неподвижным, как манекен. Но вот понемногу опять начало проясняться его сознание. Опять — та же легкость в теле. Опять — те же два ощущения: сперва «хорошо», затем «неродное».

Но теперь к ним добавилось «страшно». Потому что, открыв снова глаза, не обнаружил он больше цветочного поля. Веяло теплой сыростью, пихтами — и все той же непонятной гнильцой. Что-то давило со всех сторон. Забегали глаза туда-сюда — вроде бы не темно, но и не светло тоже, да и вообще все почему-то стало иссиня-блеклым. Кругом покоились высохшие ошметки бутонов с крупными листьями, тоже иссиня-блеклых.

Бросил он взгляд вдоль своих ног — иссиня-блеклые. Облачены в светлую ткань. На него вновь накатило беспамятство.

* * *

Разбудил его грохот. Кто-то с толком, с расстановкой и с грубой бранью тревожил и взбивал утрамбованную землю.

Звук был мягкий, гулкий, далекий. Страшно, но в окружении цветов, пусть и засохших, пережить его можно. Сейчас просто ночь. Да-да, отчего-то она иссиня-блеклая и похожа на плесень, но поутру, как всегда, взойдет солнце и цветы зацветут еще ярче и краше! Стоит подумать на досуге о том, чтобы устроиться на работу в цветочный. Хоть грузчиком, хоть товар развозить. А то зря с прежнего места уволился, что ли? Вроде и жалко — был он там на хорошем счету. Но теперь вдруг отчетливо понял: нужно в цветочный.

Только вот… все же давит что-то. Была поляна — что с нею сталось? Когда же успела так съежиться? Да и мягкость травы куда-то исчезла. Только прелый запах остался.

Прямо над головой раздался удар, как будто металл о заплесневевшее дерево изо всех сил приложили. Небо резко пошатнулось.

— И-и-и — раз! И-и-и — два! И-и-и — три-и-и! — раздался чуть приглушенный молодецки веселый голос.

Небо слетело с петель, обнажая другой, такой же иссиня-блеклый прямоугольный просвет размером с человеческий рост. В нем показался силуэт крепко сколоченного мужчины, освещенный серебристым лунным светом.

— Так-так-так, и кто же это у нас тут? — сверкнул он глазами, широко, даже чересчур широко улыбаясь. — А-а-а, вспомнил! Ты умер четыре дня назад, верно? Ну что ж, с добрым утром!

«Что значит “умер”?! — изумился про себя очнувшийся. Да даже если бы и хотел что-то сказать, все равно бы не смог: голосовые связки не работали. — Но я… совсем не помню, что было вчера… И какое утро, когда сейчас ночь на дворе? Разве я не должен быть дома? Да где же я, черт побери? Что здесь вообще происходит?!»

— Одиннадцатое августа… Тайан, значит, да? — продолжал как ни в чем не бывало мужчина. — «Удачный день во всех начинаниях»? Ой, ха-ха-ха! Вот подстава-то: помереть в такой день! Но я все же могу тебя поздравить. Ты — настоящий счастливчик. А вас таких пока о-о-очень мало.

Голова деревянно повернулась вбок, словно ее обладатель хотел изгнать все, что без спроса лезло ему в глаза, уши и нос. Он хотел забыться, еще раз увидеть чудесное поле — и на этот раз ему повезло. Буйство цветов, запахов, света разом вернулось, вызвало на губах улыбку. Как будто и не произошло ничего дурного.

Но стоило один раз нервно дернуться, как краски вновь полиняли. Приятные ароматы уплыли далеко-далеко — на этот раз, кажется, уже навсегда. И взору еще отчетливее, чем прежде, предстали пожухлые и почерневшие бутоны. В их сердцевинках отражалось одно и то же лицо — искаженная от ужаса гримаса. Да и как тут не ужаснуться, когда цветочное поле вдруг вовсе и не поле, а тесный ящик, сколоченный из пихтовых досок? Еще и опущенный в сырую землю…

Пихтовых? Ну да, деревня ведь и жила за их счет.

— Ладно, ладно, не бойся ты так, — ободряюще сказал мужчина и протянул ему руку. — Вылезай же скорее, пока не рассвело. Я все объясню по дороге в твой новый дом.