Молчание шакала (джен)

Зеленым юнцом Гримсби Ройлотт понял истину, казалось бы, простую, но ускользнувшую от внимания многих его предков: чтобы выжить в этом мире, нужно прилагать изрядные усилия. Поэтому в том возрасте, когда его отец, дед и прадед коротали время за карточным столом или кутежами, он изучал медицину. Древнее здание университета в погожие солнечные дни походило на замок. В пасмурные дни, которых было неисчислимо больше, оно скорее напоминало тюрьму. Именно там юный Ройлотт окончательно сформулировал для себя мысль, которая до этого лишь наподобие смутного инстинкта побуждала его к действиям: надо подчиниться законам этого душного и тесного «цивилизованного» мира, чтобы вырваться за его пределы.

Это понимание снизошло на него у окна одной из самых высоких башен старинного здания. Он стоял у того из немногих стрельчатых окон, из которого открывался вид не только на унылую каменную стену университета, но и на то, что находилось за ее пределами: там была дорога, огибавшая маленькую рощу, похожую на сгорбленную нищенку у обочины, а затем устремлявшаяся вдаль, через бескрайние широкие поля, — и исчезавшая за линией горизонта. Ройлотт смотрел на нее и даже не замечал, как белеют его пальцы, вдавившиеся в раму.

Позади послышались шаги, выведшие его из оцепенения. Кто-то взбирался наверх по винтовой лестнице. Ройлотт даже не хотел оборачиваться, чтобы узнать, кого сюда несет. Ему просто хотелось смотреть на дорогу, поля, горизонт — и думать о том, что находится еще дальше.

— Ройлотт? Ты что это здесь делаешь?

От этого голоса челюсти свело, как от кислого яблока. Ройлотт нехотя обернулся. Чарли Барлоу, староста, стоял перед ним, точно боевой хорек, готовый кинуться вперед и цапнуть добычу мелкими острыми зубками.

Только стоял перед ним отнюдь не цыпленок.

Гримсби Ройлотт был на полголовы выше самого рослого из своих соучеников. Рядом с ним Барлоу, который и так не мог бы похвастаться особой статью, и вовсе казался заморышем. Но сейчас его выпуклые мушиные глаза бойко шарили по фигуре однокурсника, высматривая что-нибудь, что дало бы повод к атаке.

За одно это хотелось взять его за шиворот, развернуть и пинком спустить вниз, заключив с самим собой пари, сколько витков лестницы этот слизняк пролетит, не застревая. Но перед глазами все еще тянулись поля, зеленые, открытые дождям и солнцу, уходящие за горизонт.

— Повторяю латынь. Внизу слишком шумно.

По счастью, Ройлотт свернул в башню по пути из университетской библиотеки. Томик латыни — вот единственное, что он держал в руках. И при виде книги с потертым коричневым переплетом физиономия Барлоу удрученно вытянулась.

Ни сигары, ни бутылки. Ничего, о чем можно было бы донести декану. Попробуй нажалуйся на то, что ученик уединился с книгой перед экзаменом.

Барлоу недовольно, почти обиженно шмыгнул носом.

— Здесь не положено, Ройлотт. Поищи место внизу.

Тот равнодушно пожал плечами.

— Ты меня слышал? — Барлоу настолько то ли осмелел, то ли набрался наглости, что повысил голос. — Ступай вниз.

Ройлотт оттолкнулся от подоконника. Он встал прямо перед Барлоу и смерил его взглядом с ног до головы. Особое внимание уделил макушке.

— Тогда подвинься с дороги, — мягко, почти дружелюбно предложил он.

Барлоу, втянув голову в плечи, посторонился. Ройлотт переложил учебник из правой руки в левую и пошел вниз. Вслед ему слышалось сердитое бессильное сопение.

* * *

Такое сопение Ройлотт слышал не раз. Например, несколькими годами позже, в Калькутте.

Мир Индии покорил Ройлотта с первого взгляда. Он завораживал тем, что солнце здесь палило с безоглядной страстью, дожди лили с неукротимой силой и оказывалось достаточно нескольких шагов от обжитого колонизаторами уголка, чтобы тебя обступали не чинные вспаханные поля и прилизанные парки, а буйные переплетения дикой растительности, среди которой таилось столько опасностей и столько красоты, что порой их нельзя было отличить друг от друга.

Местная живность пленяла. Ройлотт мог часами стоять на подвесном мосту, глядя на спины затаившихся среди ила крокодилов, или заходить среди ночи в сарай с фонарем в руках, чтобы полюбоваться замершими от внезапно вспыхнувшего света скорпионами.

Но первый питомец, появившийся у него в этом неистовом, безумном крае, не таил в себе ни крупицы опасности, которая всегда так привлекала его.

Это был маленький, прихрамывающий на правую заднюю лапку шакал. Ройлотт увидел его на улице, когда тот сжался в комок, прижимаясь к беленой стене, а отставной майор Фултон заносил над ним свою трость.

Потом Ройлотт иногда задумывался над тем, какая нелегкая занесла шакала среди бела дня на довольно оживленную улицу. Может, его завело туда отчаяние голода или притащили для забавы уличные мальчишки. Кто знает. Во всяком случае, он оказался на пути старого хмыря, который ушел в отставку не в том чине, на который рассчитывал, да еще и заполучил изрядный пивной живот, подагру и ветвистые рога от сбежавшей жены. Такому только дай повод отыграться на ком-нибудь, кто никак не сумеет себя защитить. Фултон не сомневался, что нашел подходящую мишень для вымещения злости, и не столько разгневался, сколько удивился, когда его трость перехватили в воздухе. Его изумление возросло еще больше при виде того, кто осмелился на подобную дерзость. Гражданский докторишка.

— На ком это вы силу показываете, мистер Фултон? — Ройлотт подчеркнуто не называл его майором. Отставка так отставка. Теперь они на равных. Если, конечно, можно говорить о каком-либо равенстве с одышливым пивным бурдюком, едва достающим ему до плеча.

— Вам какое дело? — рявкнул Фултон, пытаясь выдернуть трость.

Сопротивление окончательно вывело Ройлотта из себя. Он перехватил трость, взявшись уже не за середину, а за рукоять. При этом его пальцы накрыли ладонь Фултона. И сдавили ее.

С неописуемым удовольствием он смотрел, как белеют губы, а затем и вся физиономия отставного майора. За его спиной оживленно верещали на бенгальском мальчишки, толкавшие друг друга, чтобы лучше видеть происходящее.

— Не люблю, когда трогают моих питомцев, — процедил Ройлотт.

— Что? Это ваш питомец? — Фултон старался говорить ровно и от усилий только брызгал слюной.

— Да. Моя собственность.

— И давно?

— С минуту.

Фултон хотел огрызнуться, но руку ему расплющило настолько, что у него вырвалось лишь неразборчивое проклятие. Ройлотт развернул его и оттолкнул в сторону так, что тот отлетел на середину улицы. А сам наклонился к шакалу и подхватил его.

Тот был настолько изможден и напуган, что даже не ощерился. Ройлотт чувствовал, как тяжело вздымаются его бока и прямо о ладонь ударяется бешено колотящееся сердце.

Фултон между тем постепенно приходил в себя. Мальчишки отбежали шагов на двадцать и откровенно насмехались над ним, хотя навряд ли он когда-нибудь утруждал себя изучением их языка, а потому и не понимал ни слова. Он перехватил трость в левую руку и разминал побелевшие пальцы.

— Хороша у вас собственность, Ройлотт! — выплюнул он. — Есть, знаете, такая примета — кто позади себя услышит тявканье шакала, тот будет повешен.

Ройлотт осматривал шакала и его поврежденную лапу и тратить лишнее время на устраненную помеху больше не собирался.

— Идите своей дорогой, — огрызнулся он.

Фултон выругался себе под нос, развернулся и зашагал прочь. И тут шакал, съежившийся у Ройлотта в руках, видимо, наконец почувствовал себя в безопасности, вытянул мордочку и разразился вслед своему обидчику тоненьким лаем. Фултон подпрыгнул на месте, обернулся, а затем припустил дальше по улице с той скоростью, на которую были способны его коротенькие мясистые ноги. Теперь ему вслед хохотали не только мальчишки, но и чертов гражданский доктор с мельничными жерновами вместо рук.

* * *

Ройлотт в приметы никогда не верил. Про эту байку о тявканьи шакала он вспомнил лишь однажды несколько лет спустя.

Он собирался подняться на борт парохода, идущего в Англию. Все оставалось позади. Весь рай из солнца, ливней, джунглей и свободы. Из-за того, что обстоятельства сложились так нелепо — и так непоправимо.

Себя он винил только в несдержанности. Убивать несчастного слугу-туземца он и не думал, все произошло случайно. И кто обвинил его? Те самые люди, которые обращались с местными как с дикарями и даже на самых знатных из индусов смотрели как на тех же диких зверьков, только поддающихся дрессировке. Все они оставались здесь, чтобы и дальше снисходительно поплевывать на порабощенных ими людей. А ему в этом мире больше не было места.

Он возвращался в Англию, где ему будет мучительно тесно среди тонущих в тумане улиц и чадящих труб, чванливых господ и чопорных дам, уезжал под тяжелое унылое небо, угрюмо нависающее над бесцветными домами.

Шакал с поседевшей мордочкой сидел на руках Рави, единственного из слуг, которому он решился доверить питомца. Зверек был уже стар, и Ройлотт беспокоился, сможет ли он перенести далекое путешествие по морю. Думая о жене и двух маленьких падчерицах, он такой тревоги не испытывал.

Кроме того, он хотел, чтобы хотя бы его любимец остался в этом мире, где вдосталь солнца и тепла.

Поднимаясь по трапу на борт, он почему-то вспомнил слова Фултона о примете. Уголки губ тронула кривая усмешка. Интересно, а не затявкает ли малыш вслед покидающему его хозяину?

Ройлотт обернулся. Шакал сидел у Рави на руках, не сводя с него глаз. Кончик носа слегка подергивался, а на маленькой мордочке застыло выражение тревоги и печали.

«Интересно, какую смерть сулит молчание шакала», — с иронией подумал Ройлотт и зашагал вперед по трапу. Больше он не обернулся ни разу.