О чем умолчали в Упанишадах (джен)

Баба Зина кормила уток.

Собственно, почему бы и нет? Кто посмеет ей запретить?

Отщипывая куски от батона, Зинаида Петровна метко бросала их в пруд, прямо под широкие серые носы глупых крякв. Кряквы метались из стороны в сторону, мякиш намокал и погружался в воду. Баба Зина хмурилась и отщипывала новый кусок.

Как все достало. И на пенсии нет покоя. Вечно она кому то нужна, баб Зина то, баб Зина сё... Может, ну их всех? Махнуть в санаторий, на лечебные процедуры? Колени подлечить, а то скрипят, несмазанные.

На серую рябь пруда вдруг опустилась красивая птица, ловко выхватила очередной кусок батона, проглотила, дерзко дернув горлом. Сделала круг, обогнув бестолково суетящихся уток, и словно бы подмигнула Зинаиде Петровне алым глазом.

— Ишь ты... Курица нахальная, — с уважением хмыкнула баба Зина и бросила ей еще кусок. Птица проглотила и его.

— Ешь, ешь, — вздохнула Зинаида Петровна. — Один черт мы все сейчас исчезнем. Игра-то закончилась.

Утки, словно в подтверждение ее слов, стали прозрачно блекнуть и одна за другой растворяться в текстурах. Баба Зина мигнула, на мгновение пропав с берега. Батон в ее руках исчез.

Но странная птица не собиралась пропадать, а только внимательно посмотрела на бабу Зину. Хлопнула над водой крыльями и заговорщическим тоном сообщила :

— Мяу.

Баба Зина раскрыла рот.

— Ну ты... Курица радиоактивная! — и с этими словами исчезла, вместе с берегом и утками, оставив только бесконечную, до самого горизонта, темную поверхность пруда. Птица, оставшись в одиночестве, вытянулась в струну, застонала и взвилась в черное пустое небо.

На волнах, презрев все законы логики и физики, качалось большое белое яйцо.