Ненадёжный рассказчик (гет)

Сверху на него лилась крупными хлёсткими каплями холодная вода и темнота вокруг была живой. Она шептала ему голосом одной прекрасной девушки о том, как сильно его ненавидит и каждое слово ощущалось как болезненная пощёчина. От чего-то это чувствовалось даже острее чем раньше. Ярче, в самом дурном смысле этого слова. Будто бы с его души содрали кожу.

Здесь всего было много. Слишком много темноты. Слишком много чувств. Слишком много голосов той, которая так болезненно пленяла его сердце.

Он не помнил, как точно попал сюда. Почему не мог сейчас шевельнуть и пальцем. Не понимал когда темнота приобрела её облик. Когда её карие глаза начали смотреть отовсюду, а голос зазвучал оглушающе громко. Когда её слова стали сравнимы с брошенным камнем, угодившим прямо в открытую рану. Когда он начал умолять её остановиться.

― Ты самое мерзкое чудовище из всех! Само твоё существование — ошибка, — она ревела и ненависть её была осязаема.

― Любопытно, ― этого тихого голоса он не знал.

― Тебе никогда не было места в моём «долго и счастливо». Это не твоя история. Здесь вообще не должно было быть охотника вроде тебя! ― продолжала красавица хором голосов. Даже в ярости она оставалась такой прекрасной.

― Эй, нас ждут дела. Ты слышишь? Понимаешь меня? ― Голос звучал словно из-под толщи воды, заглушаемый бесконечной триадой красавицы.

― Какие силы ада подослали тебя в мою историю? Зачем велели забрать моё счастье?

― Ты не помогаешь, ― пожаловался Голос. Сколько не всматривался мужчина в темноту, так и не смог определить его источник.

― Когда же ты отдашь мне моё «долго и счастливо» полностью? Когда же ты умрёшь?!

― С меня хватит…, ― устало вздохнул Голос на грани слышимости.

Странно знакомый звук прервал одну из красавиц, словно ребёнок разбил палкой спелый арбуз на бахче. Хор ненависти становился тише с каждым новым звуком, а его лицо всё сильнее заливала холодная жидкость, мешая открыть глаза. От чего-то он был уверен в том, что это всего лишь дождь.

― Эй, паренёк, ― донеслось откуда-то справа. И голос этот звучал непривычно тихо, хрипло и одиноко в наступившей тишине. ― Ты меня понимаешь? Помнишь, как тебя зовут?

― Гастон… ЛеГюм, ― неуверенно добавил он последнее словосочетание. Дышать было сложно, как будто бы на груди лежал огромный камень.

― Не плохое начало, ― обрадовался Голос. ― многие в твоём положении даже этого не помнят.

― Где я?... Почему не могу шевелиться? ― вода, кажется, остановилась, но вязким слизнем прилипла к его лицу, мешая даже открыть глаза.

― В Лимбе, где же ещё. А к земле тебя придавил груз вины, ― ответил Голос, задумавшись на мгновение. ― Хотя, возможно это из-за того, что твоё переломанное тело лежит на дне ущелья. Трудно сказать наверняка. Лимб — место довольно неоднозначное.

― Я же умер.

― Частично, ― поспешил поправить его Голос. ― Знаешь, если повезёт, то после падения с такой высоты формально можно ещё жить от пары часов до недели.

― Оптимистично, ― Гастон попытался отплеваться от густой влаги, что лезла в рот, оставляя на языке мерзкий металлический привкус.

― Слушай, давай заключим небольшую сделку и я помогу тебе подняться на ноги, ― предложил Голос вкрадчиво и неожиданно близко.

― А в замен тебе душу отдать?

― Ну, я не из таких, ― обиженно фыркнул Голос. ― Просто хотелось поговорить. Задать пару вопросов, вот и всё. Местные обычно не особо разговорчивы, а ты парнем кажешься занятным, ― маленькая узкая ладонь грубыми и резкими движениями стёрла густую жижу с его лица, позволив наконец-то открыть глаза. ― Ну так что? По рукам?

― Давай начнём с простого, ― предложил Голос и тон его был подозрительно оптимистичным для местного антуража. ― Скажи, ты помнишь, как попал сюда?

― Видимо упал, ― произнёс Гастон на выдохе. Невидимый камень всё ещё прижимал его к сырой земле на самом дне ущелья, куда сквозь плотный туман не проникал свет.

― И всё? ― спросил Голос разочарованно после небольшой паузы. ― Больше нечего добавить?

Мужчина попытался вдохнуть поглубже для ответа, но это усилие вызвало лишь болезненный кашель. Мгла над его головой плотная и густая на столько, что, казалось, окутывает не только дно, но и его собственные мысли. Сколько он не пытался сосредоточиться, вспомнить эти последние секунды, но уцепиться хоть за что-нибудь примечательное в них не мог.

― Что тут добавить? ― спросил он хрипло, попытавшись пошевелить рукой, поднять её к лицу и стереть с кожи остатки липкой жижи, но конечность всё так же безвольно продолжала лежать вдоль тела. Хотя лёгкое покалывание на кончиках пальцев можно было счесть за неплохой знак.

― Немного драмы! ― воскликнул Голос импульсивно и излишне театрально. ― Ты ведь умер впервые в жизни, неужто и правда больше ничего не хочешь сказать по этому поводу? Может хоть расскажешь, что почувствовал в этот момент? Когда падал в бездну навстречу своей судьбе.

Гастон честно попытался вспомнить, задумчиво вглядываясь во мрак над собой. В «полёте» он был не так уж и долго. Да и самоанализ показался лишним, когда каменное дно начало приближаться столь быстро.

― Ничего, ― собственный голос звучал как-то глухо.

― Совсем? ― удивился голос.

― Да, ― Гастон отрешённо проводил взглядом случайную, невесть откуда взявшуюся пушинку. Возможность здесь и сейчас поворачивать голову казалась ему куда более важной. ― Не уверен, что успел понять. Я кричал?

― Не знаю, ― развёл руками его собеседник удивлённо моргнув. ― Ты мне скажи. Неужели и правда, падая навстречу своей смерти ты не испытал вообще ничего? Не думал о своих поступках? Не видел жизни, что пронеслась перед глазами за мгновение? Не думал о том, что хочешь жить?

― Я часто падал и до этого, правда не так буквально, ― ответил Гастон. Дышать становилось легче, но тихий свистящий звук всё ещё остался. ― До этого был даже какой-то азарт. Знаешь, когда прыгаешь вниз с водопада и время как будто замедляется. Кажется, что ты успеваешь рассмотреть каждую каплю воды с маленькой перевёрнутой радугой внутри. А в этот раз… даже видеть ничего не хотелось.

― Неужели тебе было нечего терять?

Голос звучал до омерзения сочувствующим и это раздражало. Однако, Гастону хотелось быть честным. Сказать, что он потерял всё ещё до падения в эту чёртову бездну, но побороть одну дурную привычку ему не помогла даже смерть:

― Знаешь, мне бы хотелось неопределённо пожать плечом в ответ, но увы.

― Вы только гляньте! У кого-то проснулось чувство юмора, ― хохотнул Голос. ― А если серьёзно?

― Я серьёзен, ― Гастон вдруг понял, что улыбается, глядя во мглу над своей головой. Болтливый Голос чем-то напоминал ЛеФу, только с норовом. ― Знаешь, сейчас мне больше хотелось бы быть уверенным в том, что одно зверьё не будет кусать обласкавшей его руки.

― Не будет… сильно, ― ответил Голос, от чего-то помедлив. ― Ну-с, давай попробуем привести тебя в вертикальное положение.

Маленькие руки оказались на удивление цепкими и проворными. С лёгкостью схватив Гастона за плечи Голос усадил его, привалив спиной к чему-то холодному, сырому и возможно покрытому мхом.

― Скажи, это правда, что в глазах человека за пару мгновений до смерти появляется её отражение? ― поинтересовался Гастон. Нездоровый свист покинул его дыхание и тяжесть ушла с груди, стоило лишь ему сесть.

― Да, это правда, ― уверенно кивнул Голос, не совсем понимая к чему был задан вопрос.

― И в моих глазах оно было? ― им двигало лишь любопытство. В конце концов Голос был прав, он ведь умер в первый раз, так почему бы не полюбопытствовать.

― Я не успел рассмотреть.

― Знаю, возможно этот вопрос задавать сейчас бесполезно, раз ты даже момента своей смерти вспомнить не можешь толком, но всё же, ― Голос вновь обратил на себя внимание. Фигура в капюшоне, сидящая напротив, привалившись спиной к одному из валунов, казалась худой и непропорционально вытянутой из-за тёмной одежды. ― Ты помнишь кем был?

― В каком смысле? ― на всякий случай решил уточнить Гастон.

― В смысле профессии. Чем занимался? Чем увлекался? Чем зарабатывал на жизнь? ― руки Голоса в чёрных перчатках из тонкой кожи двигались резко и изящно пока он говорил.

― По профессии ― егерь, а на жизнь зарабатывал таверной. Хотя назвать моё заведение баром было бы честнее.

― Сочетание любопытное, ― потёр подбородок Голос. ― Об алкоголе и постояльцах, которых хочется выкинуть в окно, мы ещё успеем поговорить, а вот о твоей профессии услышать было бы интереснее.

― С чего вдруг? ― с недоверием спросил Гастон. ― Тебе же наверняка хочется узнать парочку грязных историй, а они в барах случаются чаще, чем в лесу. Я знаю с кем имею дело, к чему эта вуаль дружеского интереса?

― Если знаешь, то явно не самого хорошего обо мне мнения, ― улыбнулся Голос. ― Такие как ты грязные секреты всегда рассказывают охотнее и даже преувеличивают порой тяжести своих грехов, по причинам мне неизвестным. А вот ваши страсти, предметы искреннего восхищения, всё что вам дорого представляется мне более интересным. Так что лучше расскажи о том, что тебе нравится. О том что больше всего запомнилось, а не о том что ты хочешь забыть.

Гастон внимательно всматривался в белёсые глаза Голоса, что неестественно сильно выделялись в глубокой тени объёмного капюшона. Однако выражение лица оставалось нечитаемым.

Шумно выдохнув мужчина откинул голову назад и закрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями:

― Я никогда не любил капканы, ― начал он, облизнув сухие губы. ― Одно дело когда ты сам убиваешь зверя, чем быстрее и чище, тем лучше. И совсем другое, когда позволяешь ему сутками подыхать в ловушке от голода и страха…

* * *

Что ж, признаться честно, Гастон никогда в жизни бы не назвал этот случай самым запоминающимся и точно не стал бы рассказывать о нём перед шумной компанией, что по вечерам набивалась в бар, или ради того чтобы впечатлить девиц. Однако, когда речь заходила о его деле, то именно это первым приходило в голову.

Как бы сильно мужчина не ценил свою таверну, приносившую не малую прибыль, как бы не любил шумных гулянок, где он всегда был в центре внимания, иногда минута одиночества была ему необходима. Потому в обход он почти всегда отправлялся один. Не для того чтобы подумать о чём либо или же удовлетворить тягу к любованию пейзажами, которую ему частенько приписывали излишне романтичные кумушки. Совсем нет. Избавиться от каждой лишней мысли, что порой вились в голове и зудели как стайка голодных комаров, высасывающих из него все силы и порой даже саму тягу к жизни, было его истиной целью. Надо признать, это почти всегда работало. Стоило только их маленькому городку скрыться за деревьями, как дышать становилось легче.

Обычно обходы не были какой-то интересной или особо важной частью его работы, особенно в их глуши. Однако в тот день тропы грибников подкинули ему весьма неприятный сюрприз в виде столичного идиота.

Небольшой перелесок между двух дорог давно был облюбован грибниками, да и дети частенько ходили сюда за ягодами. В эти места уже давно не совались ни волки ни прочие крупные звери. Близость людей их нервировала, оно и понятно.

Конь, идущий неспешной рысью, резко остановился и с безумным ржанием под металлический лязг завалился на бок, скинув своего ездока. Глядя на то, как железные зубы капкана перебили ногу его коня, обнажив белые сколы кости, Гастон сквозь зубы зашипел весьма нелицеприятные и сложные конструкции ругательств, которые в любой другой ситуации выдали бы в нём весьма неглупого человека.

Его конь не жилец ― это сразу стало понятно. А сам он при падении повредил плечо, правда узнал об этом когда отдача от выстрела сделала из небольшой неприятности проблему.

Да. Определённо, можно было отнести тот день к числу неудачных и Гастону оставалось лишь надеяться, что на обратном пути не придётся стрелять.

Нужно было поскорее добраться до городка и запрячь болтливого ЛеФу, разнести неприятную новость, а самому заняться плечом и немного поразмыслить о причинах по которым кто-то мог сотворить подобное.

От неприятного гудения мыслей в голове охотника отвлёк испуганный скулёж. Очередной зверь, попавшийся в капкан не так далеко от того места где потерял ногу и жизнь его конь, пытался скрыться за ближайшим кустом, но короткая цепь ловушки не позволила. Волчица, метис судя по рыжеватому окрасу, скалилась и рычала на него, пугливо поджимая хвост. В тот момент Гастону показалось неправильным оставлять её здесь в отчаяние отгрызать собственную лапу, а добить рука не поднялась. Помешало ли ему повреждённое плечо, или же то что не такой уж и страшной была рана волчицы ― не ясно. Но то каким разумным и выразительным был взгляд жёлтых глаз он запомнил.

― Я не оберусь с тобой проблем, верно? ― спросил он волчицу, давая животному время принюхаться к себе.

* * *

― Я подлатал её и хотел отпустить, да вот только после тёплого дома ей ночи в лесу поздней осенью не улыбались. Так и осталась. Назвал Саваж. Пусть и не женское имя, но ей подходит, ― вспоминания о дикарке были одними из самых ярких и всегда вызывали легкую улыбку. ― Она так и не стала домашней. Часто пропадала на несколько дней, но всегда возвращалась. Не научилась ластиться, не могла себе позволить опуститься до пресмыкания перед человеком, но другом стала верным. Соседи возненавидели её за то, что она подрала всех кобелей, что пытались к ней подойти. Боялись, ведь она рычала на каждого, кто подходил слишком близко, особенно на девиц. Но зато всегда ждала меня у двери охотничьего домика в лесу. Не бросалась в ноги, как это делают шавки, не унижалась ради подачки в виде ласки, но всё равно встречала.

На своей щеке он от чего-то до безумия чётко ощутил шершавый и тёплый язык дикарки.

Резко открыв глаза он попытался проморгаться. Вокруг по прежнему тёмное дно ущелья, укрытое непроглядным туманом. Всё тот же мрачный собеседник в чёрном напротив.

― Не обращай внимания, ― просит голос. ― Пока рано.

― Ты сейчас серьёзно? ― Гастон удивлённо приподнял бровь, продолжая между тем сгибать и разгибать вновь слушающиеся его пальцы. ― Мне нужно выбрать что-то одно? Что-то определённое?

― Эй, я просто спросил, ― развёл руками Голос. ― Как ответить и стоит ли вообще отвечать ты сам решай.

Гастон с трудом согнул руку в локте, задумчиво глядя перед собой. Охотничьи трофеи в своё время сделали ему неплохое имя, но о ценности каждого из них в отдельности он не задумывался. А когда такой вопрос всё же повисал в воздухе, старался по мере возможности от ответа уйти или же угадать, какого от него ждут.

Однажды в их тихие места забрался довольно состоятельный буржуа и в поисках новых развлечений зашёл в его таверну. Разговорить его оказалось делом пустяковым, а уж выяснить, что он тяготеет к охоте на лис ― тем более. Так случалось не раз и не два, когда богачи ориентировались в собственных предпочтениях и пожеланиях, разглядывая стену со стройным рядом чучел, застывших с озлобленным оскалом на век. Не сказать, что это было любимой частью его работы, скорее даже наоборот. Загонять для господ какого-нибудь старого или откровенно слабого зверя и с улыбкой на лице хвалить их за успех Гастону частенько было почти физически больно. Особенно когда индивиды попадались особо бесталанные. Но лучше так, чем позволять им самостоятельно творить всякое на вверенной ему территории.

― Чего-то ты крепко задумался, ― выдернул Гастона из размышлений Голос. ― Это похоже действительно не простой вопрос для тебя.

― Вовсе нет, просто трофеи это приятное дополнение к моему делу, ― ответил мужчина наконец. ― Я люблю охоту ради охоты. Или ради какой-то более конкретной цели, в конце концов. А трофеи ― подтверждение моего профессионализма и я их ценю каждый из них по этой причине.

― Ну, их приносят не только с охоты, ― произнёс Голос, глядя на него особо внимательно.

― И кто о ком ещё плохого мнения? ― недовольно фыркнул Гастон, скривившись.

― Ой, вот только не надо строить из себя правильного католика. Мы оба знаем, что это не правда, ― с улыбкой сказал Голос. ― И потом, я ни за что не поверю в то, что ты не был популярным среди девушек или ни разу не воспользовался этим в своих интересах.

― Пользоваться в своих интересах и вести учёт тех, кто посещал твою постель ― большая разница. Плюс ко всему, последнее может быть довольно заразным «хобби», ― не удержался от едкого замечания мужчина. ― У меня были любовницы, да, но выставлять на всеобщее обозрение то, чему место в спальне, не по мне. А если уж кому-то хотелось посудачит об этом, то я просто им не мешал.

Голос задумался, внимательно всматриваясь в глаза Гастона. От столь пристального внимания белых глаз без намёка на зрачок становилось не по себе и Голосу об этом было известно. Однако этот долгий испытывающий взгляд мужчина выдержал.

― Трофей может быть довольно абстрактным, ― не унимался Голос. ― Например, у меня есть памятная книга, что я добыл в чертогах ада. Экземпляр редки и весьма полезный в моём деле, я не мог позволить чему-то настолько ценному пылиться без дела. Можно сказать, что это мой самый ценный, особенный трофей.

― Особенный, ― эхом повторил Гастон. ― В книгах я не разбираюсь, но что-то похожее и у меня найдётся.

Он потянулся неловко немеющей рукой к вороту рубахи. У самой застёжки с изнанки был приколот на булавку небольшой пузырёк, размером не больше напёрстка. Намертво закупоренный с заспиртованным крошечным кроваво-красным цветком внутри. Вид этого растения заставил Голос подняться со своего места и повнимательнее рассмотреть яркое соцветие, что почти светилось среди обилия оттенков серого и тёмно-зелёного на дне туманного ущелья.

― Это адский цветок? ― спросил голос, беря маленький бутылёк в свои тонкие пальцы. ― Единственное место в этой части света, где они растут это гора Селеста. Но она же неприступна! Откуда он у тебя?

― Я поднимался туда, ради того чтобы его сорвать, ― ответил Гастон, глядя в удивлённое лицо Голоса.

― Невозможно. Никто из тех, кто пытался покорить Селесту, не достиг своей цели. А везунчики, увидевшие вершину, обратно не спускались. Я лично их забирал, ― Голос казался растерянным, возмущённым и кажется действительно уверенным в том, что ему сейчас нагло врут.

― Что ж, меня ты упустил в тот раз, ― улыбнулся Гастон, довольный тем, какое впечатление произвёл. ― Но теперь-то мы с тобой квиты.

* * *

На дне ущелья холодно и сыро, а маленький ручей окрашивал камни и сизый старый мох в красный цвет. Прирученная волчица спустилась сюда, ведомая знакомым и родным запахом смешанным с железным привкусом крови, пропитавшим утренний туман. Она жалобно скулила тычась мокрым носом в холодную щёку мужчины, неподвижно лежащего на берегу неглубокой речушки. Робкими и быстрыми движениями облизывала шершавым зыком синеющую кожу. Нервно и долго сновала вокруг тела, пока не улеглась под боком, положив свою большую голову на его грудь.

― Что же это выходит? Ты из тех ненормальных, кто ничего не боится? ― Голос в недоумении смотрел на Гастона, пытаясь понять его.

― Боюсь, ― ответил мужчина, пряча цветок за воротник. ― В этом-то и соль.

― Псих, ― пробормотал Голос, возвращаясь на своё место. ― Что за удовольствие, рисковать шкурой ради цветка?

Гастон смотрел, как собеседник, откинув голову, всматривался во мглу над их головами, словно она могла дать ответ. Однако, даже такой как Голос не поймёт, что вершина, усеянная причудливыми адскими цветами ― всего лишь небольшое вознаграждение. Целью же его подъёма был сам путь, похожий на глоток абсента. Долгий затяжной глоток, обжигающий глотку и бьющий в ноздри горьковатым запахом полыни. Заставляющий на мгновение скривиться от выпитого и запоздало подумать о головной боли на следующее утро, но после которого так приятно и легко в голове. После которого весь окружающий мир, вся удушающая рутина, становятся такими невероятно притягательными.

Порой потребность сделать новый «глоток» становилась просто невыносимой. В один из таких раз он и решил попытать удачу на Селесте. Цель в виде букета цветов для одной очаровательной девицы ― вполне сносный предлог.

Он не раз был на краю, пока поднимался на вершину, не раз рисковал сорваться в пропасть. Но каждое мгновение страха оправдала вершина, покрытая плотным ковром кроваво-красных цветов. Яркий холодный диск солнца и воздух, особенно лёгкий и свежий, не в пример даже самому морозному порыву ветра в долине. Там у него кружилась голова и на лице мелкой росой оседало случайное небольшое облачко, зацепившееся за вершину Селесты.

На пути назад его беспокоило лишь то, чтобы мягкие бутоны цветов с тонкими длинными тычинками, напоминавшими лапки паука, не повредились по дороге.

Один цветок он всё же оставил себе. Не смог противиться желанию заиметь памятную вещицу с того подъёма. Остальные же подарил. Белль приняла букет со свойственной скромностью, долго отнекиваясь от подарка, а взяв цветы в руки поспешила уйти, бормоча ненужные слова благодарности.

Увидеть букет мельком на следующий день в кормушке для свиней рядом с её домом было почти не обидно. Ведь подарок для красавицы был лишь благовидным предлогом. Однако это «почти не» ещё долго отдавалось головной болью.

― От страха невозможно получать удовольствие, ― выдернул Гастона из воспоминаний его собеседник. ― От угрозы для жизни, от адреналина ― возможно. Но ты ведь умеешь бояться.

Глаза Голоса стали невероятно ярко выделяться своей белизной в глубокой тени его капюшона. Глядели насквозь, скреблись в самую душу, как огромные острые когти того зверя. Больно выворачивали его на изнанку, желая вытряхнуть этот самый страх силой. Это было сродни пытки, которую мужчина был не в состоянии остановить. Пронизывающий взгляд собеседника с бесстрастным лицом вырывал из него новые воспоминания.

В день, когда красавица окунула его лицом в грязь «почти не» превратилось в «очень». Он сорвался, проклиная всё и всех, спешно оседлал коня и направился в лес, не особо понимая, что собирается делать. Недовольный скулёж Саваж, о которую он споткнулся на крыльце охотничьего домика, вернул его в чувство.

«Прости», ― пробормотал он, глядя рассеянно на обиженное животное. Умные жёлтые глаза дикарки пытливо осматривали его с головы до ног, выискивая причины такого поведения. Она пару раз чихнула, морща морду от запаха нечистот пока Гастон стаскивал с себя грязную одежду, невольно придя к мысли, что останься он в городке то непременно сорвался бы на первом же встречном, попавшемся ему под горячую руку.

К вечеру он привёл себя в порядок: смог усмирить гнев, мешающий дышать, и загнать его подальше. Смыл с себя всю грязь и нечистоты, выстирал одежду, обработал губу, разбитую при падении с той чёртовой лестницы. Смог унять дрожь в кончиках пальцев достаточно для того, чтобы почистить ружьё и не думать в этот момент о том, как потом пристрелит из него кого-нибудь.

Утром нужно было возвращаться в город и снова заниматься делами. Жизнь не останавливается после каждой неудачи и не ждёт отстающих, желающих предаться меланхолии.

Стоило Гастону сделать шаг в городскую черту, как он поймал на себе с десяток взглядов. Любые разговоры прекращались, стоило ему появиться в поле зрения. Люди пялились на него и глаза их были голодными. Он чувствовал, как это «зверьё», уловив запах чужой слабости, окружает его, зажимая в кольцо. Ждёт момента, чтобы накинуться и укусить побольнее, посмаковать этот позор, вгрызаясь в него с энтузиазмом оголодавшей стаи пираний.

Саваж предупреждающе зарычала, скаля свои белые клыки. Рыжеватая шерсть на загривке встала дыбом и щекотала кончики пальцев охотника.

Гастон молча обвёл людей взглядом, поправляя ружейный ремень на плече, и городское зверьё отступило.

― Хватит пока что, ― шелестит Голос, отпуская его разум и позволяя вновь спрятать свои страхи в самый тёмный уголок души.

― Ну-ну, не так уж всё плохо, ― Голос утешающе похлопывал по спине зашедшегося в кашле Гастона. ― Ты отлично держишься. Обычно моих клиентов ещё минут десять выворачивает, но смертельных случаев ещё не было.

― Какая же ты паскуда, ― прохрипел мужчина, пытаясь восстановить дыхание. После того как Голос бесцеремонно вывернул его душу на изнанку чтобы поглазеть на страхи, голова ужасно кружилась и в горле словно застрял сухой ком из осколков стекла и ваты. ― Что бы это ни было, больше так никогда не делай.

― Ничего не могу обещать, ― улыбнулся Голос, разводя руками. Он поднял мужчину на ноги, с поразительной для его сухого телосложения лёгкостью, и усадил на ближайший валун.

Такая резкая смена высоты подействовала на Гастона не самым лучшим образом. Перед глазами поплыли цветные круги и в ушах тошнотворно зазвенело. Всё чего ему сейчас хотелось — это вернуться на землю и немного полежать. Кто же знал, что и покойникам бывает настолько плохо?

― Слушай, а ты суеверный?

― Чего? ― голос Гастона хрипел как на утро после дикой попойки.

― Веришь во всякие поверья, предсказания, судьбу и прочие танцы с бубном? ― спросил Голос, по детски склонив голову набок.

― Твоё умение сменить тему такое же изящное, как пинок по яйцам, ― проворчал Гастон, потирая пульсирующие виски.

― Считай, я даю тебе передышку, ― улыбнулся Голос. ― Ну так что?

― Никогда себя таким не считал, ― ответил мужчина, стараясь лишний раз не дёргать головой и не открывать глаза. ― Суеверия для трусов, которые не хотят принимать самостоятельных решений и скидывают эту ответственность на какие-то сверхъестественные силы.

― Ого, довольно резкое высказывание, ― заметил Голос. ― И думается мне, что эта резкость идёт не только от твоего плохого самочувствия.

― Правильно думается, ― Гастон вдохнул сырой и прохладный воздух ущелья, сел прямо и, открыв глаза, посмотрел на своего собеседника сквозь утихающую цветную рябь тошноты. ― Суеверность, это наша распространённая слабость, так говорил отец, когда ещё был жив. А матушка не упускала возможности добавить, что это качество хуже мечтательности. На свете слишком много людей, которые с удовольствием этим воспользуются, стоит только дать слабину. Колдуны вуду, гадалки, предсказатели ― всех объединяет желание лучшей жизни для самих себя. Не буду судить их, это обычное для всех живых людей желание, но и не в моих интересах позволять им наживаться на мне лично или моих близких.

― Кажется забавным, что такой как ты называет кого-то близким, ― усмехнулся Голос.

― Эй, ты дал мне передышку. Придержи желание вывернуть чужую душу на изнанку, иначе потеряешь единственного в округе живого собеседника из-за своих фокусов, ― Гастон потёр глаза, и откинул со лба мокрые пряди волос. Его взгляд дольше положенного задержался на руке в жёлтой перчатке, покрытой спёкшейся кровью. В голове вновь яркой вспышкой возник момент его собственной смерти, клинок в боку зверя и уверенность в том, что он не успел бы за этот короткий миг настолько испачкать руки.

― А что насчёт жизни после смерти? ― Голос отвлек его. Сбил с мысли, которая казалась важной, но чертовски далёкой.

― Что насчёт неё? ― переспросил Гастон, давая себе время собраться с мыслями.

― Веришь в загробную жизнь? Как думаешь, что тебя ждёт на той стороне, за пределами Лимба? ― собеседник подался немного вперёд и звук его голоса стал тише, словно он спрашивал о чём-то неприличном.

― Не знаю наверняка, но надеюсь, что если в аду есть бар, то в нём будет хорошая музыка и выпивка. ― Гастон усмехнулся. Уж если он и был в чём-то уверен, так это в том, что существование своё даже «там» можно сделать как минимум сносным.

* * *

Рыжая волчица, смирно лежала рядом с телом. Прислушивалась, стараясь уловить хоть самый тихий стук под рёбрами мужчины, его вдох или выдох. На смену туману пришёл прохладный мелкий дождь, оседавший мерзкой сырой пылью на её шерсти и неестественно бледной коже человека. Жёлтые глаза внимательно следили за тем, как мелкая морось сливается в крупные капли на его лице. За тем как они едва заметно начинали дрожать на его губах.

Чуткие уши уловили только недовольное рычание голодной, озверевшей за годы проклятия этого гиблого леса, своры волков, сплочённых лишь жаждой ещё тёплого мяса. Она лежала смирно. Не шевелясь. Ждала пока они подойдут поближе, невольно скалясь и дико озираясь по сторонам. Запоминая сколько их и откуда идёт каждый в отдельности.

― Безбожник. Люблю таких, ― сказал Голос с улыбкой. Только сейчас Гастон разглядел ряд острых и ровных зубов, чем-то напоминавших осколки белёсого льда. ― Даже не хочется отправлять тебя к этим святошам.

― А разве мне не в низ? ― удивлённо спросил он, не отводя взгляда от клыкастой улыбки.

― В том-то и дело, ― неожиданно удручённо ответил собеседник. Возможно это было сказано в шутку, но что-то подсказывало мужчине, что нет. ― Не зря люди придумали эту поговорку про способ вымостить себе дорогу в ад. А ведь по первости думал, что вы так шутите.

― Мы же просто люди, ― пожал мужчина плечом, ― Я, например, вообще не думал, что после смерти окажусь чёрт знает где и буду отвечать на вопросы скучающего жнеца. Вообще мне казалось, что после смерти всё просто заканчивается. Что «там» нет ничего кроме гниения и голодных падальщиков.

― Прагматичный подход к жизни после жизни, но не совсем верный, как ты уже успел заметить, ― Голосу видимо надоело сидеть на месте и он, лениво потянувшись, направился к нему. Зашёл за спину, положив свою холодную костлявую руку на плечо, как давнему другу. ― Ваша религия даже такому как ты мозги промыть как следует не в состоянии. А ведь были времена, когда вера обожествляла даже смерть и никто не смел сомневаться в том, что человек это не только тело.

― Видимо смели, раз «те времена» закончились, ― ухмыльнулся Гастон. Слабо верилось, что кто-то кроме одержимых фанатиков всегда думал о том, что его ждёт после смерти.

― Так что же, по твоему религия — лишь пшик?

Голос был слишком близко. Его ледяное дыхание неприятно морозило шею. Мужчина поспешил скинуть со своего плеча тонкую до прозрачности руку и отодвинуться. Неприятно было держать кого-либо за спиной, особенно незнакомца.

― Я этого не говорил, ― ответил Гастон, вновь получив возможность смотреть собеседнику в глаза.

― Ну так объясни, дорогой мой безбожник, что для тебя религия? ― спросил Голос, опустившись рядом. Полы его одежды превращались в лёгкий чёрный дым, стелившийся по земле и мягко огибавший острые грани валуна.

Гастон стянул со своих рук грязные перчатки и задумчиво потёр подбородок. Что он думает о религии? Что он вообще знает о вере?

Библия не входила в тот небольшой перечень литературы, к которой он вообще прикасался в своей жизни. Богословие в их маленькой школе он не просто прогуливал, но ещё и подбивал других учащихся на этот маленький бунт. Субботние мессы будучи взрослым так же пропускал, считая их бессмысленной тратой времени. На дух не переносил религиозных нравоучений от старших родственников, пытавшихся привить ему мораль порой силой. А мать с отцом не считали нужным лишний раз докучать сыну догмами и больше времени уделяли куда более практичным бытовым знаниям, отвлекаясь на вопросы «веры» как бы между делом, упоминая её либо вскользь, либо в «богохульном» ругательстве, за которые и их периодически отчитывал толстый падре.

― Вера — тоже что и суеверие, ― ответил Гастон. ― Способ свалить на кого-то другого ответственность за себя. Разменная монета, на которой любят зарабатывать некоторые особо высокодуховные представители церкви. И, иногда, оправдание для скотов и похуже меня.

Смех у Голоса на удивление приятный слуху: глубокий, тихий, с оттенком чего-то зловещего. Вполне соответствует его внешнему виду карикатурного злодея из какой-нибудь сказки, которые так любила... впрочем не важно.

― Не зря ты мне понравился, ― прошелестел Голос, сверкая ровным рядом блёклых острых зубов с глянцевым блеском. ― Знаешь, а ведь я не всегда был шестёркой эфемерного божка христианства. Да, времена изменились и под новые реалии пришлось подстроиться, но старые связи никуда не делись. Так что, возможно, я смогу тебе помочь избежать общества высокоморальных уродов.

«Возможно» ― далеко не гарантия сдержанного обещания, особенно если речь идёт о таком существе, как его нынешний собеседник, и Гастон это прекрасно понимал. Но с другой стороны, это возможность и упускать её ― грех.

Гастон ценил вещи, по крайней мере большинство из них. Для него предметы быта были необходимостью, требовавшей к себе некоторого внимания, чтобы служить дольше. Чем-то само-собой разумеющимся, но без чего жизнь станет куда неудобнее. Он не отличался прижимистостью, но и расточительность ему так же не была свойственна.

Отец, упокойся его душа с миром, частенько говорил ему:

― Доброе ружьё требует чистки, как добрая девушка — комплимента.

Это и подобные ему сравнения предметов с людьми в какой-то степени построило его мировоззрение, однако общение с неодушевлёнными вещами было ему чуждым. Это к лицу Белль или её чудаку папаше, который буквально одними словами пытался уговорить свои изобретения работать. Откладывая инструменты в сторону, он ласково проводил по монструозным уродливым машинам рукой, словно гладил коня перед дорогой. Было в этом жесте нечто пугающее и ненормальное.

Однако откровенно наплевательское отношение к предметам быта или их запущенность, вызывали в мужчине некоторое негодование. Казалось, что долгой службы этих ржавых, изъеденных жуками и покрытых плесенью вещей их хозяева попросту не заслуживают. Мало кто действительно понимал, что только люди в состоянии позаботиться о себе сами.

Одна из его сестёр, будучи ещё ребёнком, любила выдумывать и говорить, что однажды все обиженные своими хозяевами вещи оживут и начнут отравлять жизнь своим обидчикам. Кто бы мог подумать, что глупые детские фантазии окажутся от истины не далеко.

Старые чайники и щербатые чашки, ржавеющие и скрипящие своими витиеватыми железными руками канделябры, часы, тикающие как попало, и ощипанные метёлки ― всё это казалось каким-то нереальным. Парадом нечистой силы, сошедшим со старинных свитков, что Гастон краем глаза видел в коллекции своей сестрицы, которой повезло выйти за одного состоятельного немецкого врача. Толпа этих монстров шумела и бесчинствовала в богом забытом замке. Шипела и кидалась на людей метла, старые гардины душили зазевавшихся, а чайник со скрипучим смехом поливал их кипятком.

Гастон какое-то время просто стоял посреди этого бедлама, опустив оружие, не в силах шелохнуться, и пытался убедить себя в том, что он трезвый. Эти вещи с человеческими глазами, несуразно прилепленными к ним каким-то извращённым скульптором, пугали до дрожи одним своим видом. Они двигались дёргано и нервно, словно в припадке прыгали на искривлённых отростках, что заменяли им ноги. Бормотали что-то мало разборчивое в общей какофонии криков и стонов. Если бы демоны вдруг решили бы устроить парад в честь кельтского Самайна, то эти адские придумки были бы первыми в колонне нечисти.

Казалось, что это безумие может существовать только на дне бочки крепкого спиртного.

* * *

― Сказать честно, не думал, что когда-нибудь увижу нечто столь пугающее и жалкое одновременно, ― подытожил свой путаный рассказ Гастон, глядя куда-то перед собой. ― Чем больше я думаю об этих тварях, тем менее удивительной кажется мне их злоба. Их желание испортить людям жизнь. Их жажда мести… Можно сказать, я их понимаю.

― Понимаешь? ― удивился голос. ― Этих порождений зловещей долины, что, по твоим словам, напали на вас?

― Не просто напали, ― поправил Гастон с какой-то странной ухмылкой. ― На одного из моих приятелей прыгнул с балкона дубовый шкаф, забитый вещами. Его кости переломало, а внутренности перемешало до состояния каши. Но, знаешь, в этом есть некая справедливость. Стенли хозяином был ужасным. В его доме хромала каждая табуретка, я уже о шкафах молчу. Всё изъедено термитами и тронуто гнилью. В том, что мебель начала желать ему смерти удивительного для меня мало.

Белёсые глаза Голоса глядели на Гастона в упор, но от чего-то растеряли над ним всю власть. Существо в иссиня-чёрном балахоне, совершенно перестало понимать его.

― Звучит так, словно старая рухлядь для тебя ценнее живых людей, ― произнёс Голос.

Гастон не посчитал нужным ответить на этот выпад. В конце концов, некоторые вещи просто бесполезно объяснять.

Пейзажи лимба можно было назвать однообразными, в лучшем случае. Серый, чёрный и грязно-белый составляли основную цветовую гамму ущелья, погружённого в вечны сумрак, а сырой и тяжёлый воздух оседал где-то на дне лёгких, делая подъём по узкой извилистой тропе удовольствием не самым приятным. Но в любом случае движение куда-то было для Гастона лучше перспективы оставаться там, на дне укрытом ещё более густым и влажным туманом и кажущимся отсюда местом ещё более унылым.

Голос часто оборачивался на своего спутника, передвигаясь плавно и легко, словно паря по воздуху быстро и без усилий, периодически останавливаясь, чтобы позволить себя нагнать. Соревноваться в выносливости со жнецом изначально было бы затеей бесполезной. Со времени начала их подъёма он не проронил ни слова.

― Долго ещё будут продолжаться эти гляделки? ― не выдержав очередного долгого взгляда, выпалил Гастон. Ущелье давило на Гастона и даже туман оседал на плечи свинцовым грузом, словно желая вернуть его назад, на самое дно. ― Что ещё ты хочешь узнать?

― На самом деле много чего, ― ответил Голос. Его лёгкая фигура слетела с тропы и, паря над пропастью, переместилась поближе к мужчине.

― Неужели у такого как ты в арсенале есть только расспросы? Как же какой-нибудь всезнающий древний свиток, пряжа или перо с весами? ― на мгновение Гастона прервал волчий вой, на удивление глухо отскочивший от скал.

― Мы пропускаем зрелище весьма драматичное, ― с какой-то печальной улыбкой сказал Голос. ― Однако, возвращаясь к твоим вопросам, подобные средства у меня есть, но инструменты это весьма устаревшие, особенно для такого случая как ты.

― Лестно слышать, ― не сдержал самодовольной улыбки Гастон. ― Но всё же допрос ты планируешь продолжать.

― Именно. И знаешь, на данный момент мне более всего интересно твоё отношение к окружающим. Такое пренебрежение и страх перед толпой редкое сочетание для характера законченного эгоцентрика...

― Я никого не боюсь, ― перебил Гастон своего собеседника.

― Ну, конечно, ― Голос ухмылялся, мерзко обнажая бледные дёсны и острые зубы. ― А знаешь, что, к чёрту, я рискну и предположу, что женщин ты опасаешься даже больше чем мужчин.

Гастон пару лишних мгновений потратил на то, чтобы осознать услышанное. В какой-то момент ему даже показалось, что Голос шутит, просто пытается вывести его из себя хохмы ради. Ведь смотреть на чужой беспомощный гнев — это весело.

― Серьёзно? ― спросил он, приподнимая брови. ― Женщина, конечно, зверь дикий, но далеко не всегда на столько, чтобы их бояться. Откуда такой вывод?

― У меня свои источники, но, как я и говорил, они довольно устаревший инструмент. ― Голос вновь вернулся на тропу, плавно паря перед Гастоном и тихо шурша полами мантии по камням. ― Раз уж так сложилось, что мы пришли к этой теме, не мог бы ты развить свою мысль относительно женщин?

У Гастона в запасе всегда было множество едких комментариев и шуточек на любую тему, особенно о «страстной любви» к литературе и романтически-возвышенным вздохам, щебетаниям о вечной и прекрасной любви и прочей подобной гадости. Однако, шутки шутками, но серьёзно он о подобном никогда не говорил и даже думал.

― Знаешь, в основном они ужасно предсказуемые и если провести в их компании слишком много времени, то они становятся до смерти скучными. А когда понимают, что перестали быть интересны, то ещё и назойливыми. Искренне верят в то, что способны тебя увлечь какой-нибудь ерундой, которая тебе не интересна, а то и вовсе в то, что кого-то можно переделать. «Исцелить» от недостатков, если хочешь. По своей природе большинство женщин удивительно наивные существа. Мечтательные. Даже те, что кажутся с первого взгляда умными и начитанными. Но и в этих случаях ухитряются очаровывать своей глупостью. Они как маленькие дети за которыми всегда нужно присматривать и заботиться. Дети которые очень любят мнить себя взрослыми и самостоятельными, но слишком зависимы от всего что их окружает, а потому не в состоянии что-либо изменить. Есть, правда, исключения, но уж слишком они редкие.

В основной своей массе они ни на что не способны кроме вечных жалоб. Говорят о том, как им скучно и тесно в том месте, где они сейчас находятся, но не уходят и не пытаются ничего изменить, потому что для этого и от комфорта придётся отказаться. Говорят о том, что их никто не понимает и хорошей компании днём с огнём не сыщешь, а в итоге сами отталкивают всех, кто с ними пытается общаться, потому что уже создали в своей голове образ идеального собеседника и разочаровались не найдя его в реальности. Говорят, что мечтают о путешествиях, но продолжают сидеть в ненавистном им «городке» и с несчастным видом жаловаться на скуку.

― Звучит так, словно ты говоришь о ком-то конкретном, ― заметил Голос.

― Возможно, ― ответил Гастон после недолгого молчания. В конце концов, на место большинства его чувств к этой особе пришла жгучая обида, сильная на столько, что молчать о ней было уже просто невыносимо.

Странно осознавать весь спектр чувств, которые возможно испытывать к человеку, весьма недвусмысленно выражающему своё презрение к тебе. Хотя, признаться честно, последнее Гастон отрицал до последнего, не желая просто смириться с подобным отношением к себе. Однако, понимание того, что от общества первой красавицы их небольшого городка он стал зависим далось ему не менее тяжело, а сил постоянно подавлять в себе уничижительное желание наклоняться ближе к источнику чарующего голоса он так же не находил. Ровно, как и возможности не засматриваться на её точёный профиль, вечно склонённый над очередной книгой, КПД от прочтения которой оставляло желать лучшего. В этом влечении изначально не было здравого смысла. Никакой логической подоплёки. По сути, её он даже не знал толком и краем собственного разума осознавал, что шансов у него нет и никогда не было. Однако, опять же, просто примириться с подобным положением вещей не позволяло эго.

Ветер усилился, разнося по ущелью звуки волчьей бойни, скулёж раненых животный и отчётливо ощутимый запах крови. Побоище либо происходило совсем рядом, либо было на столько ужасающе масштабным, что в пору начать всерьёз опасаться обилия плотоядной живности в этом месте.

Серое небо вновь начало ронять на землю крупные тяжёлые капли дождя, из-за которого едва подсохшая рубаха Гастона вновь неприятно прилипла к телу. Даже непоколебимый жнец, казавшийся мужчине причудливой статуей языческого бога, шатался под резкими порывами ветра.

Скалы оказались милосердны и предложили своим путникам временное укрытие в виде неглубокой пещеры прежде чем непогода разыгралась ни на шутку.

― Кто она? ― Голос звучал глухо, словно издалека, пока Гастон складывал небольшой костёр из успевших намокнуть веток мёртвого кустарника, росшего неподалёку от их маленького убежища.

― Самая красивая из всех очаровательных чудачек Франции, ― ответил мужчина, стараясь унять дрожь от холода в кончиках пальцев и не выронить огниво из рук. Снопы искр, выходившие из-под кресала были необыкновенно яркими и окрашивали сухой мох странным голубоватым пламенем, вопреки всему, быстро занявшемуся на сырых ветках. ― Знаешь, я ведь был в неё влюблён с самой первой нашей встречи. Таскался за ней всюду, как последний идиот, глаз оторвать не мог порой. Чувствовал себя её собачонкой до всей этой истории с чудовищем. До того как она окунула меня в грязь. Клянусь, скажи она «к ноге» и я бы послушался, не задумавшись. Самому от себя тошно становилось.

Гастон протянул руки к разгорающемуся пламени пытаясь отогреться. Прогнать от себя этот отчаянный холод, что волной накатил на него вместе с дождём. Его не спрашивали об этом признании, но высказаться то чего-то хотелось нестерпимо. Возможно тоже чувствуют верующие приходя на исповедь, покаяться в своих грехах эфемерному божку, и заплатить за их искупление после звонкую монету представителю одной из самых циничных профессий на планете.

― Я был не просто влюблён, а как будто бы болен ей. Одержим желанием видеть её рядом с собой каждый день своей жизни. Жаждал её общества, её внимания и только её, как будто бы и не существовало никого другого, ― продолжал он, пока его пальцы, покрытые грязью и сбитые до крови во время последней прижизненной драки начинала бить ещё более крупная дрожь. Прежде мужчина делился подобными слабостями только с Саваж, но дикарка, пусть и была чертовки умной волчицей, но всё же лишь зверь. Она могла различать понятия хорошо и плохо, но не разбиралась в оттенках, на собственное счастье.

― Почему не сказал этого ей? ― спросил Голос осторожно и тихо, словно боялся сбить его с мысли.

― Не видел смысла. Моё предложение руки — жест отчаяния и сейчас я готов это признать. Она не слышала ни единого слова адресованного ей. Ограничиваясь лишь редким кивком из вежливости в ответ. Красавица, запертая в мире сказок, с душой на столько же чёрствой, как страницы книг, к которым она привязана навсегда. В её личной утопии нет места проблемам, требующим решения, а я самая большая и страшная её проблема. До безумия влюблённый охотник ― якорь её воздушного замка.

― Все мы порой даём слабину перед своими же иллюзиями, ― спокойно констатировал Голос, подкидывая остатки веток в костёр. ― В этом нет ни хорошего ни плохого. Замечу лишь то, что ты явно увлёкся, раз твои иллюзии привели тебя сюда, но неужели никто кроме этой Белль тебе не нравился?

― Я говорил, у меня были любовницы, но интересными их не назовёшь. Девицы не особо обременённые интеллектом, … хотя.

* * *

В какой-то момент даже такой человек как Гастон был вынужден признаться хотя бы самому себе в том, что ему определённо нужна помощь. Этот момент настал, когда небольшой кабачок, открытый им в этой абсолютно без перспективной, казалось бы, глуши, разросся до солидной таверны, в которой не брезгали останавливаться на ночь даже столичные буржуа. Работников прибавилось на кухне, да и комнатами теперь тоже кто-то должен был заниматься. На то чтобы в одиночку контролировать всё у него перестало хватать не только рук, но количества часов в сутках.

Однако, каковы шансы в их городке найти толкового человека? Достаточно ответственного, чтобы выполнять то что ему велено, и достаточно циничного для того, чтобы закрывать глаза на мораль и продолжить наполнять кружку, когда очередному неудачнику вздумается упиться до белой горячки. В конце концов, не их дело, как другие люди разрушают свою жизнь.

Когда свою кандидатуру ему предложила Лауретта, одна из типичных представительниц недалёких кумушек, Гастон не сдержал смешка:

― Ты серьёзно? ― спросил он девушку, явившуюся в таверну с утра пораньше. ― Мне нужен помощник, способный работать за стойкой всю ночь и считать выручку, а не воздыхательница с пустой головой.

― Моя голова пуста когда мне это выгодно, ― не отступала девушка под испытующим взглядом Гастона.

― Ладно. Дам тебе неделю, чтобы продемонстрировать что-нибудь кроме огромного выреза.

Лауретта с сёстрами и отцом поселилась в их захолустье около двух лет назад. Дочка разорившегося купца, сестра пустоголовых блондинок. Раньше они были достаточно богаты и высокомерны, чтобы прослыть излишне разборчивыми в женихах, а сейчас вешались на шею кому ни попадя. Гастон поставил её за стойку, давая возможность вдоволь «налюбоваться» перспективами этой работы, скорее из вредности. Им двигало любопытство. Сколько же эта золотая девочка протянет? На что вообще может быть способен человек, проживший большую часть своей жизни в комфорте, праздности и безопасности?

Как выяснилось, на многое. Лауретта оказалась трудолюбивой и достаточно умной в отличие от сестёр. Быстро осваивалась со своими обязанностями, а её очаровательная, пусть и фальшивая, улыбка приносила не меньше прибыли чем добротное спиртное. Была достаточно образованна, чтобы выставлять счета за выпивку и еду быстро и без ошибок. Терпелива, для того чтобы выслушивать того последнего человека, который оставался в таверне до самого рассвета и в гордом одиночестве продолжал вливать в себя горячительное маленькими глотками. Когда ему самому хотелось выставить посетителя за дверь и пойти уже отсыпаться до следующего открытия, девушка продолжала слушать заунывные истории несчастного, меланхолично протирая бокалы.

У неё был красивый голос. Девушка постоянно начинала напевать какие-то незнакомые мотивы когда на их городок только начинала опускаться ночь. Посетители быстро прозвали её сиреной, которую Гастон выловил из Сены и притащил сюда, чтобы она своим голосом заманивала несчастных мужей в его заведение. Девушка лишь улыбалась в ответ говоря, что сирены не живут в пресной воде, особенно такой нечистой и полной помоев как в Сене.

Она любила рисовать. Гастон узнал об этом найдя её в подсобке, карябающей огрызком уголька при свете свечи портрет какой-то женщины (её матери, как она пояснила позже). Гастон отчитал её за то, что она сажает зрение, занимаясь художествами в потёмках. Кому нужна слепая работница? Но после, когда посетители разошлись, попросил показать, что ещё есть в её мальком потёртом альбоме.

Он по возможности не выпускал её из-за стойки, в основном потому что публичные прелюдии пьяниц, распускающих руки, ему самому были противны. На трезвую голову это отребье к девушке и подойти бы не решилось из-за собственной трусости. Грязное зверьё не заслуживает такой девицы.

― Здесь даже больше того, о чём мы договаривались, ― сказала девушка, в конце недели получив на руки увесистый мешочек звонких монет.

― Ты их заработала, ― ответил Гастон.

― Не своим декольте, я надеюсь? ― улыбнулась девушка, забавно поморщив маленький носик. В ответ Гастон лишь хмыкнул, впервые за долгое время не найдясь с ответом.

Её сложно сравнивать с Белль. Она не так грациозна, не так скромна в выборе гардероба, остра на язык и трудолюбива настолько, что ей самой бы жена не помешала. Она рассказывала о том, что хочет украшать рисунками тела людей. Рассказывала, как отец в расцвете своего дела лично посещал новый свет с ними, кода они были совсем юными, и как ей довелось увидеть покрытые татуировками лица туземцев. О том, что это привилегия только женщин и самых отважных воинов, охотников за головами. Белль же никогда не слыла болтушкой, даже о своих книгах не говорила ничего более краткого содержания. Как настоящую леди, её варварские обычаи не интересовали и даже ужасали.

Лауретта тоскливо вздыхала в компании собственных сестёр, одинаковых как чашки из сервиза, но продолжала щебетать с ними о всяких глупостях. Мирилась с жизнью в их тихом захолустье, хоть и была рождена стать золотом Парижа. Говорила, что лучше жить в безопасной и комфортной глуши, чем влезать в долговые ямы, в которые её семью с радостью бы скинули «столичные друзья» после череды неудач. Белль же рвалась в большой мир, или по крайней мере всегда об этом говорила если ей подворачивалась такая возможность. Ей, рождённой в атмосфере спокойствия и размеренности, сельская богемия с её венками из цветов опостылели.

Пассивный протест Белль вдохновлял, а острословие и разочарованность Лауретты отрезвляли.

* * *

― Лаура хорошая девушка, ― произнёс Гастон отрешённо. ― У нас был довольно долгий роман, но увы она, не вытеснила Белль из моего сердца.

― Позволю себе сделать дикое предположение, ― осторожно начал Голос, сохранявший молчание до этого момента. ― Ни одна из вышеперечисленных барышень не слышала и половины того, что ты рассказал.

― Конечно нет, зачем им слушать всю эту чушь, ― Гастон размял затёкшие плечи. Невидимый камень, который не давал ему шевельнуться там, на дне ущелья, теперь словно висел за плечами. ― Женщинам не нужны слова. Да и не только им, если уж на то пошло.

― Невысказанные слова ― тяжкое бремя, особенно для такого как ты. Не удивительно, что ты еле ноги волок. ― сказал Голос, задумчиво глядя на пламя костра. ― Боюсь, что с таким грузом дольше ты пройти просто не сможешь.

― Раньше мне это не мешало и сейчас не должно помешать, ― заявил мужчина, покосившись на выход из пещеры. Дождь утих, вернув на своё место густые и тяжёлые облака тумана, клубившиеся на дне и живописно стекающие клубами со скал. О недавней непогоде напоминал теперь лишь завывающий ветер.

― И всё же, прежде чем ты отправишься дальше, советую тебе облегчить душу, ― настаивал Голос, выуживая из складок своей одежды стопку почтовой бумаги и чернильницу с пером.

― Я же всё рассказал тебе. Этого недостаточно?

― Этого никогда не будет достаточно, ― Голос мягко поднялся со своего места и направился к выходу из пещеры. ― Я мёртв, как и ты, а груз с твоих плеч может снять только обращение к тому, чья жизнь ещё продолжается. Буду ждать на следующем перевале. И не волнуйся, у меня нет привычки читать чужую корреспонденцию. Я доставлю его куда следует и не вскрою конверт.

С этими словами Голос исчез. От его тонкой высокой фигуры осталось лишь облако чёрного дыма с едким запахом серы и золы, что практически моментально растрепал ветер, а Гастон остался один на один с чернильницей и бумагой, чувствуя себя школяром в ненавистном учебном заведении. Словно его вновь за какую-нибудь нелепую провинность писать закорючки и завитки, выписывать буквы и слова сточку за строчкой, страницу за страницей, пока преподаватель не увидит удовлетворяющий его результат, либо пока у него самого рука не отвалиться.

― Глупости какие, ― буркнул Гастон себе под нос. Письменные принадлежности остались позади, лежать на полу небольшой пещеры, перед костром, который так и не потрудились погасить.

Он никогда не был особо многословен и не отличался красноречием, особенно в письменной форме. Слова становятся ужасно пресными, если их не поддерживать жестами или мимикой. Они всегда не на столько красноречивы как действие. Да и к тому же, не так уж и тяжёл его груз.

Подъём давался всё так же нелегко. К невидимому грузу, тянувшему обратно на дно ущелья, и липкому туману добавилась боль в ноге, которую мужчина поспешил списать на натёртую по дороге мозоль. Это всё можно было назвать более или менее терпимым, в конце концов, и не такое он проходил ради менее значимых целей.

Гастон вновь увидел письменные принадлежности буквально на следующем крутом повороте. Одиноко стоявшие на плоском камне они ярким прямоугольником выделялись из общей серости камня. Весьма ненавязчивый намёк на то, что от предложения облегчить душу предсмертной запиской так просто отделаться не удастся.

«Кто так выводит букву Е?»

«Опять ты не поставил диерезис».

«У неразумной мартышки почерк будет по разборчивее чем у тебя».

Какой смысл писать, если твой почерк всё равно мало кто сможет разобрать? Да и не перед кем ему изливать душу. Мужчины всё держат в себе, со всем справляются сами. Иначе они не мужчины.

На следующем отрезке пути Гастон первый раз за всё время споткнулся. Натёртую ногу пронзило болью, словно он наступил в волчий капкан, а его железные зубы впились в плоть до самых костей. В какой-то момент мужчине почудилось, будто он слышит хруст собственных костей. Словно он древний старик, который и шевельнуться не может без того чтобы его суставы не издали глухого щелчка. Похожего на тот, который появляется когда отламываешь кусок от свежего багета. А невидимый камень за плечами стал тяжелее.

Чернильница вновь появилась перед глазами, опасно стоящая на стопке бумаги. На мокром пне, висящем над пропастью. Неровные от сырости края листков трепетали от лёгких порывов ветра словно тонкие крылья бесцветных ночных бабочек. Мысль о том, что срезать путь можно таким легким способом была заманчивой.

«Опять всё замарал кляксами. Откуда у тебя только руки растут!»

«Сколько ошибок!»

«Потрясающая бездарность. Давно я так не смеялся.»

Пейзажи лимба и до этого не могли похвастаться живописностью и разнообразием, однако после пары резких поворотов горной тропинки Гастону и вовсе начало казаться, что они повторяются. Но ведь невозможно заблудиться идя по единственной, пусть и извилистой тропинке. Ведь так?

Гастон постоянно растирал ноющие плечи, стараясь убедить себя в том, что за его плечами нет ничего, что могло бы быть на столько тяжёлым. Что там вообще ничего нет. И на место невидимому грузу за спиной пришёл тот, который привязали к ногам. В сапоге больной ноге стало тесно на столько, что стопа отказывалась сгибаться как ей положено. Оставалось только удивляться тому, где он мог её на столько повредить.

Горячий пот лил со лба градом. В ущелье стало невыносимо душно и сыро. Гастон оступался чаще, всё яснее ощущая острые железные зубы на своей лодыжке, настойчиво грызущие его кости. Отвратительно тёплый ветер кидал ему в лицо клочки липкого тумана, словно вокруг было недостаточно сыро после прошедшего ливня. С отвесных каменных стен лились тонкие струйки чёрной воды, больше похожие на маленьких длинных змей.

Чернильница и перо появились в клубах густого тумана прямо посреди узкой тропы. Они всё так же стояли на стопке отсыревающей под потоками воды бумаге и своим весом удерживали легкий пергамент на месте.

«Линейка со звонким свистом больно ударила по кончикам пальцев.

― Раз ты не в состоянии запомнить свои ошибки сам, то будем учить тебя иначе.»

Стопка чистых листов вместе с чернильницей полетели с обрыва в пропасть. Широкая рваная дуга чёрной туши пачкала листы бумаги, кружащиеся в воздухе, а ветер подхватывал их, унося ещё дальше, к противоположной стороне горного хребта.

Гастон тяжело дыша прислонился к прохладной и мокрой отвесной скале спиной, глядя на полёт письменных принадлежностей.

― Мне нужно отдохнуть, ― шептал он сам себе, облизывая пересохшие губы. ― Просто немного передохнуть.

Шаг за шагом груз становился всё тяжелее, вновь вернувшись на плечи в довесок к невидимым кандалам. Больная нога и вовсе онемела до состояния деревяшки, отказываясь выполнять и половину своей работы, а в ушах стоял невыносимый тягучий звон.

Гастон с отчаянным стоном опустился на землю увидев перед собой небольшую пещеру. Внутри всё так же уныло горел голубоватый огонёк костра, который он не удосужился потушить перед уходом. На том месте, где сидел жнец стояла чернильница с пером и небольшая стопка тонкой белой бумаги для писем.

Он вернулся к тому с чего начал.

Упрямо поджимая губы Гастон сидел напротив письменных принадлежностей, растирая в конец онемевшую за время пути ногу. В свете голубоватого пламени стеклянные бока чернильницы причудливой формы матово светились, создавая иллюзию того, что это светиться её содержимое. В вереницу его путаных мыслей закралось желание сделать ещё хотя бы один глоток той дряни со вкусом винного уксуса, что давал ему Голос.

Тягучая капля туши замарала первый листок, заставив Гастона выронить перо и одёрнуть руку от листа. Чего и следовало ожидать от человека не бравшегося за перо со школьной скамьи и ведущий все записи при необходимости твёрдым масляным карандашом. Его пальцы достаточно гибкие для работы с инструментами совершенно не годились для того, чтобы держать ими такой тонкий и капризный в обращении предмет, как перо.

― Это же не должно быть на столько сложно, ― сказал Гастон сам себе.

Испорченный пергамент полетел в огонь. Мужчина потёр шершавую мозоль на последней фаланге среднего пальца, что так и не рассосалась со школы.

«Мне не с кем прощаться. Все кто мня хоть немного знали либо мертвы, либо живут слишком далеко и счастливо, чтобы тратить наше общее время на такие мелочи. Смерть настигнет каждого ― это мы все знаем, и никакие ритуалы или молитвы этого не отменят».

Строчки выходили слишком неровными, а круглые буквы заваливались влево.

«Сказать, что я умер от неизлечимой болезни будет вернее. Если ты, как и я сличаешь любовь болезнью».

Гастон слишком сильно давил на перо от чего на бумаге расцвела новая чёрная клякса. Не сдержав рефлекса он вновь одёрнул руку от бумаги, обронив тем самым ещё пару капель туши. Испорченный листок был скомкан и брошен в огонь, а работу пришлось начинать сначала, выводя каждую букву медленно и контролируя нажим письма.

«Здесь ужасно сыро, душно и больно».

Он отвлёкся буквально на мгновение, не заметив, как собственные мысли о больной ноге попали на бумагу. Перечитывать написанное, а уж тем более исправлять его, не было никакого желания.

«Я любил жизнь, пусть порой она и дико утомляла. Любил за то, чего успел добиться. Хотя многие, включая тебя, сказали бы что это всё само попало мне в руки. Что мне просто повезло. Что я получал всё что только хотел лишь за красивые глаза и обаяние. Никто и никогда не получал желаемое лишь потому что просто этого хотел. Верил, что однажды ему упадёт оно в руки с неба. Если ты чего-то хочешь, то будь готов за это драться».

Гастон чувствовал себя разбитым и до смерти уставшим. Ему хотелось спать, а не заниматься этой кропотливой бумажной работой, требующей от него слишком большой концентрации, а мерный треск костра лишь усугублять это состояние. Где-то на периферии сна и бодрствования он слышал женский голос и собачьи визги.

«Я не собираюсь ни за что перед тобой извиняться. Потому что не считаю себя виноватым. Единственные достойные сочувствия люди слишком часто слышали от меня твоё имя в самое неподходящее время».

Во сне Гастон слышал, как кто-то зовёт его, хотя собственное имя казалось ему чужим и незнакомым. Чувствовал воду на губах. Обычную чистую воду без мерзкого привкуса накипи и винного уксуса. Чувствовал, как тонкие пальцы стирают с его лица густую и липкую жижу. Однако, единственное что он запомнил при пробуждении, так это чувство собственной не целости.

* * *

― Я уж было подумал, что ты не придёшь, ― сказал голос, стоило только мужчине подняться на новую высоту. ― Впереди ещё долгая дорога. Если хочешь, можешь немного передохнуть.

В кои-то веки в сером лимбе посветлело. Камни и скалы приобрели бордовый и коричневый оттенок железных гор, цепляющихся своими вершинами за свинцовые кучевые облака. Чувство лёгкости за спиной окрыляло, как и осознание того что туманная долина осталась далеко внизу.

― Если дорога долгая, то не стоит терять время, ― улыбнулся Гастон, окидывая взглядом пейзаж. ― Вперёд к вершине, струны решимости своей на колки натянув.

― Это что Шекспир? ― с усмешкой спросил Голос, устраиваясь по правую руку от бодро шагающего Гастона.

― Слушай, мои отношения с литературой слишком сложные, чтобы говорить о них на трезвую голову, ― уклончиво ответил мужчина, старательно игнорируя пытливый взгляд Голоса, так неудачно подловившего его на красноречии.

― Если это единственная проблема, то мы можем немного отклониться от нашего маршрута и довести тебя до нужного состояния, ― скалясь своей острозубой улыбкой, ответил проводник. ― По пути будет одно интересное заведение.

― Этого только для полной радости не хватало, ― угрюмо бросил Гастон, с какой-то безысходностью осознавая, что отвертеться от заданного вопроса уже не получится, а попытка оставить его без ответа вновь аукнется чем-нибудь потусторонне жутким. ― Умеешь же ты испортить настроение.

Маленькая таверна, каким-то неведанным образом затерявшаяся среди горных троп была полна покойниками, большая часть которых при всём старании не смогла бы скрыть явных следов своей кончины. Как, например, угрюмая и слишком юная для подобного заведения девочка за стойкой, прикрывавшая объёмным красным капюшоном часть своего некогда очень красивого личика, растерзанную когтями крупного зверя. Или юноша с алым пятном расцветшим вокруг пулевого ранения на белой рубахе, забравший из её рук пару бокалов пива. Очевидный дуэлянт или очередной отчаянный поэт. Хотя нет, последние имеют привычку драматично пускать себе пулю в висок, а не в грудь.

― Давненько я не видела пограничников в наших краях, ― бросила девчушка вместо приветствия. Её тоненький детский голосок едва перебивал пьяный гогот посетителей. ― Какими судьбами тебя сюда занесло, живчик?

― Долгая история, ― Гастон уселся за стойку, окидывая взглядом шумную компанию в дальнем углу, куда отошёл предполагаемый дуэлянт. Из-за сдвинутых столов раздавались шутливые похабные стихи и смех.

― Наша шайка поэтов опять разошлась, ― сказала девочка, проследив за взглядом мужчины. ― Начинающих недоучек-чернокнижников и любителей поиграть с миром мёртвых хлебом не корми, дай только потрещать с покойными писателями. Мотивов живых мне не понять, а вот развлечение мёртвым заходит на ура. Что будете пить?

― Я на мели, ― резко ответил Гастон.

― Я угощаю, ― ответил Голос, любезно подвигая бокал своему собеседнику. ― Моё предложение было сюда зайти, стало быть и выпивка с меня, ― В полумраке таверны, при свете множества свечей и большого ярко пылающего камина, черты лица Голоса стали ещё острее, а улыбка коварнее.

― А ты настойчивый, ― протянул Гастон, пригубив несколькими глотками терпкое рубиновое пенное, с отчётливо различимым запахов вишни. ― Крепковато для крика, ― заметил он слегка поморщившись.

― Обычный покойникам как слону дробина, приходиться химичить, чтобы их хоть немного проняло, ― улыбнулась девочка целой половиной своего рта. Потусторонний хмель до нелепого быстро ударил в голову, отдавая скорее лёгкой эйфорией нежели опьянением. Гастон быстро понял на сколько же крепко он влип.

― Слушай, раз уж ты тут единственный живчик, скажи есть какие-нибудь соображения по поводу мотивов «некромантов»? ― спросила девушка, кивком головы указывая на шайку веселящихся мёртвых поэтов. Её манера речи совершенно не вязалась с возрастом.

― Юные, а иногда и не очень, создания с избытком романтики в сердце обычно возводят в эталон все работы своих любимых авторов, а их самих почитают, ― ответил Гастон почти сразу, невольно вновь оборачиваясь в сторону смеющейся толпы. Только сейчас он разглядел в центре пары сдвинутых столов пергамент с алфавитом и медной монеткой. ― Они начинают считать их высоко духовными гениями, мыслящими непременно нестандартно, и забывают о том, что их кумиры всего лишь люди. Достают даже на том свете, чтобы взять от них частичку высокой мудрости в приятном звучном слове, а получают похабные стишки о самоубийствах и половых органах, ― Гастон в несколько глотков прикончил пинту крика. ― Шутки у покойников так себе, ― добавил он, разочарованно стукнув о столешницу толстым дном бокала, который тут же вновь наполнила девчушка.

― А ты у нас безбожник, что не творит себе кумиров? ― заметил Голос едко, так же осушив свой бокал.

― Не из этих бумагомарак, по крайней мере, ― лёгкость в голове и чувство эйфории шли в разрез с фальшивым ощущением ясности сознания, но это уже мало беспокоило охотника. ― Я не из книголюбов, хотя, надо признать, в приходской школе меня пытались заставить их любить.

― Годы идут, а взрослые по прежнему думают, что можно заставить детей полюбить что-либо и не видят в этом проблемы, ― усмехнулась девочка за стойкой, продолжая разливать горячительное покойникам, не забывая и про его собственный бокал. Её слова зацепились в голове Гастона за какую-то мысль, но проклятый хмель мешал её опознать.

― Тогда откуда ты знаешь Шекспира? ― спросил Голос, заглядывая в его глаза.

― Из постановок, ― ответил Гастон грубым жестом отодвигая от себя слишком близко подсевшего собеседника. ― Шекспир из книг не закончен. Его работам место на сцене, где действия и декорации дополнят эффектное слово.

― Учитывая всё вышесказанное, твой вкус на женщин начинает мне казаться мне всё более странным, ― буркнул Голос, неспешно потягивая горячительное.

― Мы с тобой уже это выясняли. Не тебе судить меня, ― Гастон одним глотком прикончил очередной бокал. ― А для деталей не самое подходящее место, ― закончил свою мысль мужчина, покосившись на изувеченную девочку, что поспешила вновь наполнить его бокал.

― Беспокоитесь обо мне? Как мило, ― протянула девочка с фальшивой слащавостью в голосе. ― В восемь меня заживо сожрал огромный серый волк, а после смерти я вынуждена подавать спиртное в таверне полной мёртвых извращенцев. Беспокоиться о моём розовом детстве немного поздно, не находишь?

― Поменьше сарказма, солнце, авось полегчает, ― ухмыльнулся Гастон.

― Ну так что? ― спросила девчонка, откладывая свои обязанности. ― Всё по стандарту? Большая грудь, тонкая талия и парфюма больше чем одежды? Или же твой друг не соврал и твои вкусы не ограничены куском мяса?

― Ты действительно наслушалась здесь слишком многого, ― покачал головой мужчина, но улыбки всё же не сдержал. ― Прекрасные крылышки детской наивности пообломали ко всем чертям. Выжила бы после той стычки с волком, пересела бы на метлу.

― Скажешь тоже, ― девчонка закатила глаза и, потянувшись за стопкой, плеснула себе порцию. Однако алкоголь на долго не задержался в её теле и вытек через раны на горле вместе с живописными зеленоватыми клубами пара. ― Общую нить ваших предпочтений начинаешь улавливать уже после первого разговора. У всех один и тот же по форме идеал. Только цвета иногда различаются.

― У местных начисто отсутствует вкус, ― туман морфия в голове сгущался. Шёл из самых недр мозга привлекая за собой то, что на трезвую голову люди обычно осторожно держат при себе. ― Только безнадёжно слепые и изнеженные личности перестают видеть разницу между банальной смазливостью и настоящей красотой. Её не скрыть даже за лохмотьями и нечёсаными со вчерашнего вечера волосами. Она вне стандартов или веяний. У неё особый запах, которые не в состоянии подделать ни лучший парфюм, ни сломанные корсетами рёбра. Я никогда не был тем, кто удовлетвориться отбившейся от своей стайки худосочной и, скорее всего, больной птичкой. Какими бы красивыми ни были её пёрышки, под ними нет ничего достойного внимания.

― На моей памяти так поэтично о ночных бабочках ещё никто не отзывался, ― улыбнулась девчонка.

― Давай на чистоту, ― начал Гастон, брезгливо поморщившись. ― Куртизанки это не просто безынтересные больные птички. Это настоящая подгнившая мертвечина. Каким падальщиком надо быть, чтобы позариться на эту тухлятину?

― Ужасно одиноким и жаждущим вдохновения творцом, ― выдохнула девчонка, драматично и наигранно вздыхая.

― Шавки, ― выплюнул мужчина, покосившись на шумный стол мёртвых второсортных поэтов. ― С них станется довольствоваться первой попавшейся падалью. Однако даже таким отбросам везёт и первой попавшейся оказывается зазевавшаяся наивная красавица. Пусть знают своё место и оставят настоящую добычу волкам.

Гастон облизнул клыки. Из тумана в хмельной голове появился на редкость яркий образ красавицы. Идеальной миниатюрной девушки. Из её высокой наспех сделанной причёски выбился непослушный завиток и щекотал тонкую кожу нежную молочную кожу её изящной шейки. Беспокойные маленькие пальчики с короткими ноготками поспешили поправить это беспорядок, но лишь усугубили его, окончательно запутавшись в непослушных волосах и раздражённо дёргая ленту, собиравшую эти очаровательные сверкающие на солнце локоны в некое подобие порядка. Шелковистые пряди рассыпались по покатым белым плечам. Роскошным водопадом падали на острые ключицы, которые так и хотелось укусить. Самую малость подпортить их безупречный вид следами своих зубов.

Как же эта молочная кожа должна быть хороша на вкус. Нежная, мягкая, пахнущая медовой кашей, которой красавица лакомилась этим утром, и пьянящим мускатом. Слегка солоноватая на вкус из-за проступившей крови, так отчаянно быстро пульсирующей в артерии чуть выше по шее. Трепещущей словно крылья мотылька в такт биениям сердца.

― Бабочек зря оскорбляют, вечно сравнивая с гнилыми женщинами. Они этого не заслуживают, ― задумчиво протянул Гастон, от чего-то вцепившись взглядом в собственное отражение на поверхности напитка в своём бокале.

― А какого заслуживают? ― спросила девочка в красном капюшоне с нескрываемым хищным любопытством.

― С кем-то маленьким и хрупким. Ослеплённым наивностью и совершенно не осознающим собственного очарования. С белокожими и грациозными от природы. С теми у кого лёгкость движений в крови. С девушками чьим тонким запястьям болезненно идут как цветы, так и верёвки.

― Садист, ― буркнул Голос, наконец осмелившись вступить в разговор. ― Искать красоту лишь для того чтобы её уничтожить…

― Обламывать бабочкам крылышки и превращать в жалких червей? За кого ты меня держишь? ― удивлённо спросил Гастон. ― Может кто-то и ловит их лишь для того чтобы помучить немного и выбросить. Но, как по мне, такая красота слишком ценная редкость среди девушек, чтобы просто так её отпускать.

― Неволя лишит их крыльев рано или поздно, ― настаивал Голос.

― Не лишит, если аккуратно приколоть их к пробковой доске, чтобы они не трепыхали за зря своими прекрасными крылышками и не портили их, ― Гастон ухмыльнулся своему отражению в бокале, облизнув белые клыки.

― От местных я подобного не слышала ни разу, ― протянула маленькая барменша, стягивая с головы красный капюшон. ― А от кого-то вроде тебя не ожидала такого красивого слова. Не удивительно, что этот всё ещё за тобой таскается, ― кивнула девчонка в сторону притихшего Голоса.

― Да-да, невероятно лестно что со мной он возится аки крёстная фея с холеным принцем, ― быстро выпалил Гастон с кривой и невероятно не искренней улыбкой. ― Жаль раньше не пришёл, когда его звали.

Мелкие пузырьки в бокале пенного медленно ползли по округлым стеклянным стенкам к поверхности и напоминали ему застывшие во времени крошечные капли воды, окружавшие его во время одного из безумств ― прыжка с водопада.

Бывало кто-нибудь да пытался предпринять вялую попытку отговорить его от той или иной глупости, но быстро понимал, что это занятие бесполезное. Да и к тому же боком может выйти такое проявление настойчивой заботы, которая самому Гастону была совершенно неинтересна. Так что со временем даже родные стали сквозь пальцы смотреть на эти вечные поиски приключений на свою шкуру.

Все его опасные выходки часто списывались на ветер в голове, желание покрасоваться и полное неумение думать о последствиях. Но, если быть откровенным, он всегда понимал на что идёт. Что там на водопадах, будучи ещё мальчишкой, что во время своих походов по горным тропам, откуда не возвращались живыми, что во время охоты на крупных хищников ― осознание того, что однажды всё пойдёт не по плану всегда было с ним и всегда воспринималась практически волшебной интригой. Игрой в которой главной ценностью была запоминающаяся и красочная смерть. Не сказать при этом, что он не сопротивлялся судьбе. Адреналин насильно будил в нём инстинкты самосохранения, спавшие большую часть всей остальной жизни. Когда единственным, что не давало ему воплотить иные, более простые варианты, было чувство собственного достоинства и назойливая мысль о том что этот шаг слишком многим будет в радость. А доставлять удовольствие окружающим таким образом он не горел желанием.

Особенно ей, стоящей на скользком балконе и с такой живостью во взгляде ожидавшей развязки собственной истории, внимательно следивший когда же чудовище ослабит хватку и бросит его вниз. К несчастью для неё он всегда был хорошим актёром, а зверь действительно оказался на редкость изнеженным и до рвоты милосердным созданием.

― А ты припёрся именно тогда, когда мне больше всего хотелось забрать с собой кое-кого ещё, ― закончил свою мысль Гастон. Собственное отражение, несуразно растянутое округлыми боками стеклянного бокала, казалось настолько забавным, что губы сами растягивались в отстранённой улыбке.

― Пожалуй, тебе хватит, ― произнёс Голос, отодвигая от него бокал спиртного.

* * *

«Если даже он и очнётся, то не будет этому рад» ― бормотал ЛеФу перед уходом себе под нос, уверенный в том что его не услышали.

В доме больного уже не было ни одного ружья или патрона. Излишне заботливые руки блондинки заперли всё в коморке таверны на крепкий замок. Её пациента ничто не должно отвлекать от мыслей о жизни и её маленьких радостях, если таковые у него вообще когда-то были. А если нет…

― Я видела однажды тех, кто падал и с меньшей высоты, ― начала девушка отстранённо, протирая губы больного влажной губкой. ― Ты везунчик, если сравнивать. Легко отделался. Волки, правда, погрызли знатно. Если бы не они, был бы в разы целее, ― она остановилась, на мгновение задумавшись, внимательно изучая побитое лицо, повязки на ранах и шины на сломанных конечностях, резкий провал одеяла ниже коленей, где должна была быть правая нога, ― Ты и правда не будешь рад, ― вздохнула она.

― Давай тогда заключим небольшое пари. Это ведь я настояла на том, чтобы спуститься в ущелье и если всё будет совсем худо, то я и принесу тебе заряженное ружьё.

Каждый, кто смотрел на него со стороны, видел лишь результат. Скучную и довольно обезличенную сумму всех приложенных усилий. Готовый ответ в разы приятнее и позволяет думать, что все блага свалились на его голову однажды разом, по мановению волшебной палочки крёстной феи. Потому что он родился везунчиком.

Однако правда в том что, даже если допустить существование фей крёстных, простолюдина из глухой и тихой деревушки они явно не соизволят навестить в день его рождения, щедро одарив красотой, силой и всеобщей любовью. Зачем сверхъестественным тварям тратить своё личное время на бесперспективного сына егеря, если можно задобрить власть имущих и самим поиметь с этого выгоду? Зачем наставлять на «истинный» путь того, чьё место в лесу, а не на трибунах перед толпой?

«Какой статный красавец!» ― восторженно щебетали девушки, ходившие за ним хвостиком. «Везёт же некоторым», ― ворчали завистливо завсегдатаи таверны, с аппетитом уминая вторую жаренную утку, чья золотистая корочка лоснилась от масла. И Гастон согласен, везёт некоторым, но не ему. От сладостей и выпечки он покрывается сыпью. Если не доберёт в своей дневной норме съестного ― попрощается со своей медвежьей силой. А будет поглощать жаркое немного чаще, статной его фигуру можно будет называть только в прошедшем времени.

«Хорошо быть самым знаменитым охотником в наших краях», ― начали говорить о нём, уже после того как он сделал себе имя. «Да у парня талант», ― расхваливали его те, кто и малейшего понятия не имеет о том ценой сколько выпущенных в молоко пуль далась ему точность. Сколько раз он повреждал плечо отдачей от выстрела из мушкета. Сколько раз оперение неудачно пущенной стрелы резало ему пальцы. «Вот бы и мне быть таким обеспеченным везунчиком», ― зло шептались за его спиной лентяи, которые уже давно забыли времена, когда его забегаловка была никому не известна.

Впрочем, никому и не стоит этого знать. Гастон давно привык, к тому, что окружающие видят лишь результат, а не то каким способом он его достиг. Ведь его ценят за успехи, а не за промахи.

«Всё упадёт к его ногам, стоит ему только захотеть» ― шептала на ухо своему отцу юная красавица, брезгливо морща свой очаровательный носик.

«Некоторые мужчины любят хвастаться тем, что им дано природой и собственным везением. Но не суди его строго», ― ответил ей тогда старик, заставляя что-то внутри Гастона раздражённо и болезненно дёрнуться.

Глупо тогда было надеяться на понимание Белль, что тогда, что потом. В её книжках все получают желаемое силой одной лишь своей мечты и возвышенной веры в чудо, в то что им судьбой предназначено нечто большее. И она, наивная, им верила. Всё ждала своего принца, который будет безусловно лучше всех. Который воплотит в жизнь все её мечты, задвинув при этом на второй план собственные желания и не смешивающий её личные воздушные мечты со своими приземлёнными бытовыми планами.

Однако, чего он уж никак не ожидал, что этим возвышенным «принцем на белом коне» окажется бесхребетная зверюга, загнанная под крошечный каблучок её туфелек.

В зеркальном отражении зверь рычал и скалился, выл на луну, словно волк, созывающий свою стаю. В реальности ― забился в самый дальний угол замка, жалобно поскуливая и равнодушно глядя на него глазами брошенной дворовой собаки, у которой не осталось ни капли гордости перед своей дорогой хозяйкой. Значит эта морально побитая псина ― её идеал? Зверь, покорный судьбе и пресмыкающийся перед её очаровательной персоной ― придел её мечтаний?! Не может быть…

Они знали друг друга с детства. Они вместе росли. Но всех этих лет оказалось мало, чтобы он стал достойным хотя бы её взгляда во время приветствия, а не брошенного поверх книги, оторваться от которой она бы никогда не соизволила, безразличного привета. Чтобы он стал достоин её честности. Толики её драгоценного времени для разговора, который бы привёл его хотя бы к пониманию того, что эта маленькая принцесса хочет, а не в лужу грязи и не к публичному унижению. А это зверьё… Сколько она его знает? Пару недель? Чем это полу-животное лучше? Или же любовь возвышенной, интеллектуальной и высоко духовной Белль купили кричащей роскошью местного убранства, баснословно дорогими подарками и комфортом, которому позавидовала бы сама королева?

«Глаза бы мои вас обоих больше никогда не видели», ― подумал Гастон почти с детской обидой в ту ночь, натягивая тетиву своего лука.

Выпитое потустороннее зелье сильно ударило охотнику в голову. Если обычных завсегдатаев его таверны пойло делало излишне буйными, прибавляло смелости, обаяния и учило отлично танцевать, то конкретно его от застольных излишеств клонило в сон и навевало жестокие, даже по его собственным меркам, мысли.

Маленькая девчонка на разливе, которую Гастон про себя окрестил Красной Шапочкой из-за цвета дорожного плаща, нехотя продолжала наполнять пустые бокалы покойников, не забывая при этом о своём собственном. Она слушала с интересом, чего не скажешь о Голосе. Для него явно не было в этом рассказе сюрпризов. В конце концов, знать грехи покойников ― это фактически его работа.

― Слушай, ― осторожно начала девчонка, ― Ты решился запереть отца возлюбленной в доме скорби. Но убить чудище, которое она любит… Да, чувства могут быть сильными, но ты не думаешь, что это перебор?

― Перебор? ― переспросил Гастон, глядя на подранное зверем лицо девочки. На следы когтей, что прошлись по этой некогда милой мордашке и вскрыли тонкую шею, отправив её в мир иной. ― Ты всерьёз задаёшь мне этот вопрос?

― Ну, этот зверь ведь ещё никого не трогал, вроде как, ― буркнула Красная Шапочка, смущённо поправляя немецкую фибулу на своём плаще.

― Возможно она имела в виду не это, а твою весьма специфическую форму мазохизма. Такое жгучее желание получить кусочек внимания от человека, что на столько очевидно тебя ненавидит, действительно вызывает вопросы, ― предположил Голос, отпивая немного из отобранной у Гастона кружки.

― С чего ты взял, что после всего случившегося, я бы продолжил добиваться её руки всерьёз? ― спросил охотник, едва ворочая языком. Его сознание туманила зелёная фея, разрывая связь с тем что реально и наступающим сном, оставляя лишь не привязанный ни к кому конкретно вопрос:

― Тогда зачем всё это было?

* * *

В маленьком городке суета по случаю возвращения какого-то там местного принца, что на радостях поспешил как бы невзначай поднять налоги. Видимо, чтобы казна, пустевшая в его «отсутствии», пополнилась побыстрее и свадьбу с красавицей можно было отметить с должным размахом и шиком. Ведь негоже будущей жене отказывать в роскоши, правда?

― Как же преобразилась эта деревушка со времён вашего последнего визита, ― восторженно щебетал слуга, сопровождавший своего господина в таком ответственном деле, как скупка всех цветов, что были на прилавках.

― Ты прав, Люмьер, ― со сладенькой мечтательной улыбкой отвечал новоявленный правитель. ― Когда я был ребёнком тут не было ничего, а сейчас и фонтаны, и булочные, и лучшие портные в округе, библиотека. Мне казалось, что все простолюдины здесь безграмотны, зачем им даже такая скромная библиотека?

«Интересно, кто внушил тебе эту мысль, гений?» ― ворчала себе под нос Лауретта, неспешно потягивая чай на подоконнике. Окна городской квартирки Гастона на втором этаже таверны выходили прямиком на Торговую улицу и цветочную лавку в которой закупался принц-отшельник. На всю эту суету она смотрела с самым кислым выражением лица. Радость состоятельных людей от возможности сорить своим богатством она давно перестала разделять.

― Надеюсь, что хоть с тобой эта принцесса наконец-то всем довольна, ― отстранённо произнесла Лаура, допивая чай из любимой чашки. ― Хотя, о чём это я? Это ведь всё та же Белль. Наверняка даже окружённая комфортом и роскошью найдёт о чём поплакаться.

Девушка неохотно поднялась со своего места, прибрала чайный сервиз обратно на поднос и не на долго задержалась у кровати Гастона. Просто так, чтобы убедиться в том, что её подопечный ещё дышит.

― Вот скажи мне, ― начала Лаура в слух. ― Что вы, мужчины, в ней нашли такого, что готовы были друг друга поубивать? Ты так вообще много чего был готов натворить, но ради чего? Чтобы показать, как она ошиблась, выбрав другого?

Лауретта рассуждала про себя и не ждала ответов на свои вопросы. Она просто говорила, пытаясь убедить хотя бы себя в том, что её молчаливый собеседник не находиться одной ногой в могиле. И уже хотела было покинуть спальню, когда охрипший голос за её спиной на грани слышимости произнёс:

― Ради её слёз.

Поднос с чайным сервизом выскользнул из её тонких пальцев, и посуда с грохотом разлетелась на сотни осколков.

В маленькой комнате горела лишь одна свеча на прикроватной тумбе. Весь шум таверны остался внизу, изредка доносясь приглушённым гомоном. Долговязая фигура склонилась над кроватью Гастона, которого наконец-то удалось довести до места назначения.

― Твоё счастье, что такие, как я, очень любят хорошую драму. Надеюсь, ты меня не разочаруешь в будущем, ― улыбнулся Голос, прежде чем раствориться кубами чёрного дыма в полумраке комнаты.

* * *

На горных тропах было тихо, однако на отсутствие компании Гастон жаловаться не собирался. Без назойливого Голоса было только лучше, спокойнее. Никто не отвлекал, не втягивал в глубины сомнений и не отвлекал само копанием. Изломанные горные пейзажи наконец-то перестали выглядеть удручающе, заиграли новыми красками и будоражили дух, подстёгивая желание идти вперёд.

Миновав перевал, Гастон увидел перед собой знакомый лес и хотя время близилось к ночи останавливаться он и не подумал. Родные края словно бы придали ему сил. После серого ущелья, угнетающего одним своим видом, он вновь почувствовал себя здесь царём. Самым главным хищником в округе, которого опасались даже волки, чьи жёлтые глаза поблёскивали в темноте между деревьями.

Дальняя дорога без перевалов ощущалась лёгкой прогулкой, а разыгравшаяся непогода и ливень с грозой — весенним грибным дождиком. Чем яростнее сама природа мешала идти дальше, тем легче ему дышалось, тем неуязвимее он себя чувствовал.

В деревушке было темно и безлюдно. В окнах домов не горело пламя свечей, а из труб не шёл дым от натопленных печей. Казалось, что людей здесь не осталось вовсе и только в таверне едва различимо горел свет, однако и там было практически пусто. Только Лауретта со скучающим видом сидела за стойкой меланхолично водя углём по страницам своего альбома. Услышав скрип входной двери она нехотя оторвала свой взгляд от бумаги, однако опознав вошедшего быстро оживилась.

― Гастон! Как я рада тебя видеть, ― улыбнулась девушка, выходя ему на встречу. ― Долго же тебя не было.

― На сколько долго? ― спросил охотник, грубым жестом убирая с лица мокрые волосы. В помещении было тепло и сухо. В большом камине мерно потрескивали угли, а дождь всё так же яростно стучал в стекло. По какой-то причине безлюдное и уютное помещение вызывало то же тревожное чувство, что и серые пейзажи лимба. Поддавшись внезапно свалившейся на него усталости, Гастон сел на ближайшую лавку. Насквозь промокшая одежда неприятно липла к телу, а жар камина раздражал.

― Достаточно, чтобы начать переживать, ― произнесла девушка с улыбкой. Стоя напротив него невысокая блондинка смотрела на него сверху вниз, с этой странной тёплой искоркой в зелёных глазах. ― Должно бы ты очень устал с дороги, ― произнесла она легко касаясь его широкого плеча.

Внезапный хруст под пальцами девушки испугал. Гастон увидел, как его тело рассыпается под лёгким и ласковым прикосновением Лауры. Проваливается внутрь него самого, будто бы он сделан из шелухи.

― Что случилось? Ты плохо выглядишь, ― девушка обеспокоенно провела ладонью по его скуле, словно не замечая того, что часть его лица сухими осколками осыпалась на деревянный пол.

― Отойди! ― воскликнул он, попытавшись оттолкнуть от себя Лауретту, но даже с места её не сдвинул. Руки рассыпались в прах, стоило ему едва коснуться девушки. Сердце билось отчаянно быстро, заставляя грудную клетку осыпаться на пол, словно старую штукатурку.

― Скажи чем я могу помочь и я помогу, ― голос девушки звучал так ласково пока она разрушала его, едва касаясь тонкими пальцами висков. А его сердце стучало всё быстрее.

* * *

Гастон резко открыл глаза. Сердце билось всё так же неумолимо быстро, пока он обводил взглядом помещение, скрытое в полумраке. В окружающей обстановке кое-как узнавалась его спальня на втором этаже таверны. В ней чего-то не хватало, но точно нельзя было сказать, чего именно. На улице шумел дождь, а на прикроватной тумбе догорала свеча, освещая желтоватым светом лицо задремавшей в кресле Лауретты.

Секунда просветления сменилась туманом, что в момент скрыл собой все мысли и воспоминания, превратив их в тёмные силуэты. Остатки эмоций, отголоски чувств и запахов.

За окном шумел ветер, бросая хлёсткие капли дождя в стекло, и пахло опасностью. Внутри же тепло и сухо, но от чего-то не менее тревожно, пусть всё и кажется знакомым, включая девушку, дремавшую в кресле.

Позже она представилась ему Лауреттой и выражение её лица в тот момент было нервирующей смесью из недоумения и жалости. Однако поняв, что не узнают не только её, в слух она сказала немного иное:

― Оно и к лучшему.

― Что ты имеешь в виду? ― настороженно спросил он.

― Ничего важного, ― девушка улыбалась искренне, но говорила весьма фальшиво.

* * *

Лаура была заботлива и деликатна, по крайней мере в его присутствии. Но стоило только ей скрыться за дверью, и тон её голоса менялся в мгновение, из ласкового и трепетного превращаясь в жестокий, холодный и не терпящий возражений, что слабо пытался ей высказать какой-то низкорослик и парочка мямлящих деревенщин. Она кажется хрупкой и слабой, но в момент когда помогала ему поднять с постели перебитое тело, пугала своей цепкой хваткой и силой. Или же это он и правда на столько лёгкий?

А ещё Лаура, как ему кажется, любит и умеет врать. Даже к собственному имени, которым она к нему обращалась, он относился с лёгким недоверием. Пусть это «Гастон», произнесённое с лёгким придыханием, и звучало очень приятно и знакомо.

― Скажи, как я потерял ногу? ― спрашивал он, глядя как девушка накладывает повязку на ещё не до конца заживший обрубок конечности.

― На тебя напали волки, ― отвечала она без раздумья, не отвлекаясь, впрочем, на то, чтобы поднять глаза.

― Только волки? ― уточнил он, пристально всматриваясь в её движения.

― Да, ― она не задумалась ни на секунду. ― Ты лишился ноги из-за волков.

― А всё остальное? ― он указал на бандаж на сломанных рёбрах и повязку на голове.

― Это была не самая удачная твоя охота, ― ответила она с улыбкой и поспешно удалилась, щебеча что-то об ужине и делах в таверне.

Ещё его часто навещала одна очень неопрятная девочка по имени Кристин, которая звала его «дядя». Она была взбалмошной, громкой и до ужаса грубой, но всё же подкупила его своей честностью. Хотя даже она не отвечала на все его вопросы.

― Скажи, а ты совсем ничего не помнишь? ― спросила малышка, сидя на подоконнике, свесив ноги в сторону улицы. ― Совсем-совсем?

― Можно сказать и так, ― ответил Гастон уклончиво, не совсем понимая, как объяснить своё состояние маленькой девочке. ― Что-то я не помню совсем, а что-то мне кажется знакомым, но точно я не скажу почему.

― А я?! Я хотя бы кажусь знакомой? ― спросила девочка, заёрзав на узком подоконнике так, что мужчине показалось будто бы она сейчас свалится вниз по собственной неосторожности.

― Совсем немного, ― ответил он, поспешно стаскивая ребёнка с подоконника целой рукой и опуская на пол с облегчённым вздохом. ― У тебя знакомый голос. Ты очень честная, но ужасная грубиянка, которая постоянно со всеми дерётся, ―ответил он, бросая беглый взгляд на разбитую губу, счёсанные костяшки пальцев и ссадины на коленках.

― Ты не помнишь, а догадываешься! ― разочарованно топнула ногой девочка, вновь отворачиваясь к окну. Её круглое личико покраснело от негодования и обиды, а в больших глазах заблестели слёзы. ― Это всё из-за неё, точно. Говорила, что не заберёт тебя, но сделала хуже и теперь ты помнишь обо мне ещё меньше чем Мария, ― бормотала девочка себе под нос.

― Кого ты имеешь в виду? ― осторожно спросил он, стараясь не вспугнуть откровения ребёнка.

Девочка посмотрела на него с удивлением, но тут же улыбнулась, словно он сказал что-то весёлое. С лёгким смешком бросившись ему на шею девочка весело пролепетала:

― Хорошо, что ты и её тоже забыл.

* * *

Он озвучил желание перебраться в свой охотничий дом, а Лаура с невероятным рвением подхватила эту идею. Заверяла, что в доме, там посреди леса, ему будет полезнее находится. Что так он быстрее «встанет на ноги».

― Если это «охотничий дом», то почему здесь нет ни одного ружья? ― спросил он, опустившись на лавку и вытянув ногу, что ещё не привыкла к протезу. ― Это как-то связано с тем, что я ничего не помню?

―Нет, ― улыбнулась девушка немного грустно. ― Просто небольшая мера предосторожности. Моя инициатива. Обычная женская причуда не стоит твоего внимания.

Она кажется наивной туповатой блондинкой. Простушкой, что безропотно будет выполнять любую его просьбу или требование. Но несмотря на слепое обожание и возможно даже искреннюю влюблённость преследует какие-то свои цели.

― Ты ведь понимаешь, что я намерен вспомнить всё что было «до»? ― спросил он.

― Зачем? ― в её голосе слышно плохо скрываемое отчаяние. ― От прошлого одни неприятности. Оно якорь, что тянет тебя вниз.

Он не помнил о прошлом ничего, кроме бессвязных эмоций, чувств и ароматов. Отрывков действий, что помнило, скорее его тело, нежели разум. Дорога до небольшого деревянного дома казалась ему незнакомой, однако на крыльце он практически бездумно достал запасной ключ от входной двери из-под черепицы навеса, куда мог дотянутся только он с его высоким ростом. Но в этой чёрной яме скрывалось что-то зловещее. Что-то от чего его, словно маленького ребёнка огораживала эта излишне сентиментальная девушка.

― Если о прошлом забыть оно не исчезнет. Его будут помнить, даже если я забыл.

― Не глупи, ― улыбнулась она, хоть и в зелёных глазах её блестело отчаяние. ― Общество тупой зверь. Сделай вид, будто ничего не было и в это поверят все. Забудь сам и для остальных это исчезнет.

Запланированная пробежка по лесу оказалась не самой хорошей идеей и закончилась скорее прогулкой неспешным шагом. Всё же не до конца сросшийся кости руки и в особенности эта «новая нога» не давали возможности полноценно нагрузить тело, чего очень не хватало сейчас. А по возвращению Гастон застал на крыльце своего дома Кристин, растрёпанную, как всегда, и задремавшую в обнимку с плетёной корзинкой, содержимое которой было на редкость аккуратно для этого ребёнка накрыто выцветшим красным платком.

― И давно меня ждёшь? ― спросил Гастон, склонившись над ребёнком и слегка щёлкнув её полбу.

― Я не сплю! ― девочка встрепенулась словно маленькая птичка и тут же вскочила на ноги. ― Ну, то есть, нет. Не долго, ― рассеянно пробормотала она, осознав наконец суть вопроса и сонно потирая глаза. ― Просто без Саваж здесь скучно. Ты её тоже не помнишь, наверное.

― Не помню точно, ― Гастон уже находил старый собачий ошейник на чердаке своего дома, но всё же решил дать девочке возможность подтвердить его собственную догадку. Он открыл дверь, пропуская девочку внутрь.

― Это твоя собака, ― ответила малышка, сразу проскакав на кухню. ― Лаура говорила, что это она тебя отбила от тех волков, что съели твою ногу. Это и правда была твоя самая неудачная охота, ― лепетала девочка поставив корзинку на стол и деловито разбирая содержимое. На столе оказалась бутылка вина и половина пирога с мясом, судя по запаху. ― Это Мария передала тебе, а остальное мне велели отнести бабуле.

Гастон опустился на стул, неловко стукнув о ножку протезом. Под одеждой почти не видно, но сам факт его наличия заставлял чувствовать себя как-то неправильно.

― Скажи, Мария — это ведь твоя мать, так почему ты зовёшь её по имени? ― спросил Гастон.

― Как хочу так и зову, ― буркнула девочка. ― Ты мне раньше не запрещал.

― Да не уж то? ― мужчина ухмыльнулся глядя на то как покраснели кончики ушей Кристин. Девочка совершенно не умела врать. ― Хоть я многого не помню, но такого бы тебе точно с рук не спустил.

В ответ на это Кристин лишь обиженно надула губы, опустила взгляд и нервно комкала в своих маленьких ручках выцветший платок. Её выражение лица не вызывало у Гастона ничего кроме улыбки.

― Но, знаешь, раз она так и не навестила меня лично, я тебя прощу. Но только если расскажешь о ней побольше, ― поставил своё условие Гастон, жестом предложив девочке присесть за стол и отрезав ей кусок пирога.

― Чёрные волосы, большие серьги и много колец на руках. Что тут рассказывать? ― пробормотала Кристин, забираясь на стул. ― Софи так же наряжается, но ей это намного больше идёт.

― А Софи это…

― Тётя, ― тут же услужливо уточнила Кристин. ― Ты ещё называл её пуговкой, когда она однажды приезжала. Потому что она очень маленькая и самая младшая, ― выпалила Кристин, прежде чем откусить большой кусок пирога.

― Приезжала из столицы? ― уточнил мужчина, наливая себе и девочке воды из кувшина, стоявшего в углу стола.

― Нет, из Англии. Пока ты спал, она пару раз писала и обещала приехать, но до нашего городка даже письма доходят быстрее людей, ― девочка несколько оживилась и с аппетитом уплетала угощение, явно оголодав с дороги.

― Даже жаль, что из-за всего случившегося я их забыл, ― он неловко почесал затылок, но, наткнувшись пальцами на грубый шрам под волосами поспешил одёрнуть руку. ― Как её из нашей глуши занесло в Англию?

― Вышла замуж за поверенного, который здесь вроде занимался делами какого-то там пропавшего принца или как-то так, ― ответила девочка, с набитым ртом, потянувшись за стаканом воды.

― У меня были ещё братья или сёстры? ― спросил Гастон. Странно, что за всё это время он так никого из родственников и не увидел, но вдруг их больше. Или было больше, по крайней мере.

― Есть ещё тётя Жоржетт. Она живёт в соседней деревне и приезжала помогать Лауре с делами в таверне, пока ты не просыпался. Но сейчас у неё самой куча проблем дома. Говорят на её сына напали волки. Тебе нужно поправиться поскорее. Без тебя эти звери скоро совсем страх потеряют.

― Сделаю всё возможное, ― с улыбкой ответил Гастон. В округе уже давно происходило что-то странное, но об этом ему кричало скорее чутьё чем логика. Даже удивительно что эту легкомысленную девочку отпустили к нему одну.

― Были ещё Жули и Адель, но о них я почти ничего не помню, кроме того, что они были одинаковыми. Как Лауретта с сёстрами, но только не блондинки, ― продолжала болтать девочка. ― А ещё есть Розетта и она работает врачом вместе со своим мужем в столице. Он немец со смешной и сложной фамилией, которую я никак не могу выговорить. Это они тебя, кстати, собирали. Повезло что оказались в нашем городке, когда с тобой всё это случилось.

― Да уж, повезло, но что столичные врачи делали в нашей глуши? ― аккуратно спросил мужчина, пытаясь хотя бы примерно представить, что могло заставить хорошего хирурга, пусть и на время, но бросить высоко оплачиваемую работу в столице.

― Вообще они говорили, что в парижских университетах какой-то чудик раструбил о чудовище, что живёт где-то в наших лесах. Никто не знает точно откуда пришла эта новость, но Розетта сказала, что они доверились своей интуиции и решили, что в этой дурацкой истории с чудовищем есть доля правды. И захотели изучить… Ой! Они же сегодня должны приехать!

Монолог Кристин прервал бодрый стук в дверь.

От образа врача-хирурга веяло чем-то пугающим. Простой обыватель готов превозносить его успехи, но бояться однажды оказаться на его столе в окружении острых предметов, каждый из которых может в равной степени как спасти тебя, так и прервать жизнь. Однако маленький мальчик, которого двое лучших специалистов Франции и Германии вытащили из холодных рук смерти, фактически собрав заново его маленький череп, расколотый ударом копыта взбесившейся лошади сейчас остался с ними один на один добровольно, попросив свою, всё ещё рыдающую от счастья, матушку ненадолго оставить его.

В народе слава четы фон Франкенштейн быстро приобрела довольно мрачный оттенок, а выход псевдо биографической книги молодого путешественника из Англии лишь закрепил в умах простого обывателя облик тёмных гениев. Говорили, что их пациенты, поголовно сходили с ума, а хуже всего становилось тем, которых эти безбожники посмели забрать из изящных рук смерти, когда последний час обречённого пробил. Некоторые религиозные деятели всерьёз были обеспокоены делами, в которых они до крайности скудно осведомлены.

Стоило лишь матери скрыться за дверью, как лицо ребёнка изменилось, моментально став взрослее и серьёзнее. Широкой грубый шрам, пересекавший навеки закрытую глазницу лишь усугублял мрачный вид ребёнка.

― Моих родителей пригласил на собственную свадьбу один недавно нашедшийся принц, ― начал мальчик, стараясь максимально чётко произносить каждое слово и держать осанку словно взрослый и здравствующий монарх. ― Вы, скорее всего, слышали об этом событии. Но родителей разрывает на части страх отказать принцу и беспокойство о моём здоровье. Могу я попросить Вас убедить их в том, что моё состояние уже достаточно безопасно для дальних поездок?

Этот слог и манеры. Эта дикция и жесты. Мальчишка держался воистину по-королевски, словно повзрослев на годы после несчастного случая, остановившего его сердце буквально на пару секунд.

― Думаю, что это возможно, юноша. Но сперва, позвольте мне самой в этом убедиться, ― со сдержанной улыбкой ответила осматривающая ребёнка женщина в тёмном строгом платье. ― С чего вам захотелось посетить такое сомнительно мероприятие, монсеньёр? ― спросила она, проверяя реакцию зрачков на свет.

― Хотелось бы посмотреть на новую принцессу, возможно поговорить о погоде и о цветах, ― ответил ребёнок. ― И, если повезёт, взглянуть на проклятого принца. Хотя отец говорил, что мне не стоит попадаться ему на глаза, так как он до ужаса брезглив и мой теперешний вид может до крайности оскорбить его тонкое чувство прекрасного.

― Что ж, будем надеяться, что ваш разговор с новой принцессой состоится без его присутствия, ― женщина внимательно осматривала шрамы на голове ребёнка. Даже самое маленьких дефект, грозивший воспалением не ускользал от её глаз никогда.

― Скажите, а вы там будете? Не у принца, само собой, а в окрестностях. Ваш пациент среди местных жителей стал в последнее время интересен в определённых кругах…

* * *

Монолог Кристин прервал бодрый стук в дверь и девочка, открывшая гостям, тут же бросилась в объятия высокой женщины, на крыльце.

― Тётя Розетта! ― радостный возглас Кристин утонул в складках дорожной юбки девушки, которую Гастону описали как сестру.

Она была рослой и крепко сложенной с довольно резкими, если не сказать грубыми, чертами лица и высокими острыми скулами, что ещё сильнее выделялись на её лице из-за волос плотно прилизанных к черепу и собранных в тугой пучок на затылке. Строгое платье тёмного цвета и бледная кожа делали эту, в общем-то ещё довольно юную девушку лет на десять старше, чем она есть на самом деле. Всё это шло в разрез с образом хрупкого и изящного человека, занятого таким интеллектуальным занятием, как врачевание, что составил для себя в голове Гастон. Впрочем, кто знает, может хорошо развитые мускулы нужны, чтобы держать покрепче тех, кто мешает лечить сам себя?

― Я тоже рада тебя видеть, Кристин, ― улыбнулась Розетта, аккуратно пригладив спутанные волнистые волосы ребёнка. ― Но ещё больше рада видеть тебя в добром здравии, братец.

В девушке было много знакомых черт. Но от чего-то в голове Гастона, что в последнее время больше напоминало ему самому решето, таки появился смутный образ из прошлого в котором эта маленькая девочка, одетая в мужское, с решительным видом паковала дорожную сумку и глотая слёзы шептала: «Я ещё покажу этим университетским бездарям».

― У нас ещё будет время для светской беседы! ― громко заявил спутник Розетты, бодро прошагав в комнату с широкой улыбкой на тонких обветренных губах. Его вид уже более напоминал Гастону образ худенького и изящного врача, который бы выглядел ещё более болезненно чем пациенты, которых он лечит. ― Смотрю, предписание об отдыхе и отсутствие физических нагрузок до снятия швов были написаны не для вас, ― констатировал вошедший, мельком осмотрев мужчину с ног до головы. ― Как поживает голова моего дорогого шурина? Всё так же пуста или признаки мыслей в неё всё же появились?

― У меня сегодня хорошее настроение, так что позволю вам представиться, прежде чем выбью пару зубов за такую наглость, ― процедил Гастон, криво улыбнувшись.

― Не стоит на него сердиться. Виктор часто ведёт себя как человек у которого напрочь отсутствует такт, ― Розетта положила свою широкую ладонь на плечо брата, успокаивающим голосом продолжив. ― К тому же, бить мужа — это моя привилегия.

― Позже, любовь моя, сначала работа, ― почти на распев произнёс Виктор, открывая свой саквояж с инструментами. В поведении этого человека была масса черт, вызывавших не только неподдельное раздражение, но ещё и заставлявших жалеть о том, что по странному стечению обстоятельств ты оказался его пациентом.

Малышка Кристин была отправлена прогуляться до бабушки. Рядом с медицинскими инструментами ей лучше не находиться, не ради собственной безопасности, а скорее ради целости окружающих. Пока Виктор занимался остатком ноги Гастона, которой явно с большим аппетитом закусили волки, Розетта развязала ленту, собирающую его волосы в хвост и аккуратно провела пальцами по шраму на затылке.

От этого лёгкого жеста по спине Гастона пробежал неприятный холодок. Захотелось тряхнуть головой, заставляя девушку убрать руки. Даже Виктор со своими холодными пальцами на какой-то краткий миг показался мужчине не настолько раздражающим. Щелчки тонкого инструмента, разрезающего нити, соединявшие собой края затянувшейся раны отдавались где-то глубоко в голове стуком крохотного молоточка. Голос Розетты, глубокий и низкий расспрашивал его о его состоянии. Не чувствует ли он жара? Не возникало ли у него фантомной боли? Не тревожит ли его шрамы по ночам? В какой-то момент Гастон подумал, что стой сейчас за его спиной всё тот же Виктор, то его он точно не смог бы не отпихнуть от себя.

Отложив инструмент, девушка взяла в руки, нечто похожее на пинцет. Подцепляя им короткие края обрезанных нитей Розетта начала вытаскивать их из-под кожи с тихим, едва различимым за звуком её голоса, но при этом всё ещё отвратительным влажным шелестом.

Хорошо ли он спит по ночам? Сняться ли ему кошмары? Не возникало ли в его голове каких-либо навязчивых мыслей?

Гастон отвечал, стараясь не сосредотачиваться на мерзком скрипе ниток под своей кожей, что засядет в его ушах ещё на долгое время и явно начнёт сниться ему в кошмарах.

Не ловил ли он на себе пристальный взгляд по ночам? Не просыпался ли он под утро, осознавая, что не может пошевелиться? Не преследовали его галлюцинации в виде навязчивых религиозных образов?

― Что за странные вопросы? ― не выдержал Гастон, непроизвольно дёрнув головой.

Нить, или скорее всего её конец с небольшим узелком, судя по ощущениям, из-за этого жеста выдернулись из его кожи слишком резко, вызвав волну боли, похожую на короткий удар хлыста по позвоночнику. Эта боль резкой вспышкой отдалась в голове секундным помутнением.

Он увидел её лицо. Лицо Розетты, склонившееся над ним в свете нескольких масляных ламп. В её руках с зеленоватым свечением мелькал пустой шприц. Тёмные глаза неопределённого цвета казались отрешёнными и стеклянными, а на лице, с размазанными по правой скуле капельками крови, ни единой эмоции. В воздухе померещилась резкая смесь из запаха крови, спирта, каких-то горьких лекарств и страха. Чистого страха, который наверняка ощущают хищники, загнавшие наконец свою добычу, перед тем как влиться клыками в её горло, утоляя свой безграничный голод.

Из мрака комнаты показался Виктор с непознаваемым ошмётком плоти в руках. Склонился над ухом Розетты и что-то прошептал ей, кивком указывая куда-то за спину им обоим. Его ребячество и раздражающая бестактность улетучились, превратив его в тощую и долговязую мумию с тёмными синяками под глазами, слишком ярко выделявшихся на бледном лице. Розетта кивнула в ответ на его слова и их лица исчезли во мраке, с зеленоватым фосфорным свечением, заменившись на фигуру в чёрной мании и глубоком капюшоне скрывавшим собой всё кроме широкой улыбки и зубов, похожих на осколки тонкого льда. «Надеюсь, ты меня не разочаруешь…» ― прошептал мрачный незнакомец одними губами.

― Гастон? ― голос Розетты, вывел мужчину из ступора. ― Всё в порядке? Ты так резко дёрнулся.

― Да, ― ответил он слегка помедлив. ― В полном порядке.

― Все эти вопросы я задаю тебе лишь для того чтобы убедиться, что в порядке не только твоё физическое здоровье, но и ментальное, ― её голос по-прежнему звучал мягко и невероятно глубоко. ― Ты довольно здорово повредил голову и я лишь хочу убедиться в том, что это не вызвало в твоей личности никаких серьёзных изменений, ― девушка аккуратно подобрала со стола красную ленту и завязала её волосы мужчины в хвост, аккуратными движениями скрывая под тёмными густыми волосами шрам. ― Я бы не хотела потерять своего брата таким нелепым образом.

Её лицо с угловатыми и грубыми чертами озарила лёгкая и нежная улыбка, сделавшая её невероятно живой, родной и нежной. Такой непохожей на тот сухой и безжизненный образ из его секундного видения.

― А ещё мы задаём эти вопросы, для того чтобы собрать достаточное количество информации, чтобы убедить религиозных деятелей, что в нашей методике нет никаких рисков для такой субстанции как душа, ― вмешался Виктор, закрепляя новый протез на ноге своего пациента. ― Так должно быть гораздо лучше! ― довольно потёр он ладони. ― Попробуй-ка пройтись.

Вернуться в чащу, в самое сердце глубокого тёмного леса, вернуться к охоте было чертовски приятно. Отчего-то вспомнить как расставлять силки на мелкую живность, как читать следы и ориентироваться среди деревьев ему не составило особого труда. Словно сам лес подсказывал ему, что нужно делать. В отличие от деревушки здесь в голове Гастона густой туман беспамятства не продержался долго.

Пару дней он наблюдал за биением сердца самой жизни. Смотрел издалека на то, как рысь учила своих котят вскрывать глотки белкам и мелким птицам. Наблюдал за тем, как на её выводок со скоростью молнии спикировала орлица, вцепившись острыми когтями в шкуру самого слабого и маленького её отпрыска. И как отчаянно бессильно рычала рысь вслед улетающей с добычей орлице. Пусть хищная птица быстро скрылась из вида, но Гастон ясно представил себе, какой конец ждёт нерасторопного и неудачливого котёнка в её лапах. В этом круговороте жестокости было что-то правильное. Что-то неуловимо логичное, чего в городке он никак не мог найти. Что отрицали цивилизованные, чисто вылизанные улочки и улыбчивые горожане, хоть и были построены по тем же законам. Жизнь процветает за счёт другой жизни и питается ей, чтобы однажды стать кормом, замыкая круг. Поедай или сожрут тебя. Убивай или будешь убит. Философия вечной жестокости кажется Гастону притягательной обыденностью, которую он не сможет облечь в слова, чтобы объяснить кому-либо ещё.

Проверяя расставленные силки и собирая попавших в них зайцев, Гастон наткнулся на волка, который при виде охотника резко рванул зубами остатки туши зайца, разоряя то что осталось от ловушки, и отбежал на безопасное расстояние. «Сволочь» — злобно бросил охотник вслед удирающему хищнику, укравшему у него добычу прямо из-под носа. Волк обернулся в его сторону один единственный раз, сверкая жёлтыми глазами с опасными искрами интеллекта. Такой не станет идти наперекор зверю сильнее себя самого без веской причины. Таково правило. Гастон неловко пошевелил новым протезом. Таково правило, которым он сам однажды явно пренебрёг. «Считай, что лес простил тебя за ошибку», ― послышался утробный шёпот где-то в недрах его разума. Коварный шёпот, одновременно и знакомый, и нет. Звучащий на столько реально, что заставил Гастона оглянуться по сторонам.

Гастон старательно разрабатывал ослабленные долгой болезнью мышцы. Вновь учился натягивать тугую тетиву своего лука и пущенные им стрелы быстро позабыли о том, что такое промах, разя мелкую дичь прямо в сердце одну за другой. Разочаровался в собственной меткости он лишь в тот момент, когда решил вспомнить, какого это охотится на зверя покрупнее. Рогатый олень свалился на землю после первого же выстрела, но продолжал судорожно биться в предсмертной агонии, поднимая копытами в воздух опавшие листья. Животное хрипело, широко открыв пасть и вывалив на бок мясистый язык, исходивший пенящейся розоватой слюной.

―Прости дружище, ― досадливо поморщился охотник, доставая нож, чтобы добить животное. ― Я должен был попасть этой пулей в сердце.

Однако по возвращению в город на него снова надвигалась поволока беспамятного тумана. В этом месте до сих пор не было абсолютно ничего знакомого, будто бы он не жил здесь ни единого дня своей жизни. И как бы старательно Гастон не убеждал самого себя, будто помнит этого приставучего карлика, вечно путающегося под ногами, как бы умело не отыгрывал собственный трезвый и полный ум, не мог припомнить никого из людей, что называли себя его знакомыми, друзьями и «дамами сердца». «Это ведь всё Лауретта. Это она тебе внушила, что мы небыли вместе» ― обиженно верещали размалёванные девицы, стоило ему захлопнуть за собой двери своей таверны. Будто бы он и сам не понимал какую власть над его памятью об это провинциальном городке сейчас держит в руках эта блондинка. Которая, однако, этой самой властью пользоваться не спешила. Ровно как и не спешила упрекать за то что управлении собственной таверной он отошёл на второй план, тщетно силясь вспомнить, как вообще он, чёрт возьми, вёл своё же дело!

― Я знала, что свой лес ты вспомнишь быстрее чем родной город. Ты же дикарь по натуре, ― сказала она непринуждённо отрубив голову куропатке, подстреленной этим утром. И в этих словах не было какого-то пренебрежения или сарказма. Лишь констатация факта. ― Мой папаша прозвал тебя первобытным, как только впервые увидел. Он не мог смириться с тем, что один из первых лиц этого городка от цивилизованности на самом деле далёк. Сам он был слишком аристократичен и миролюбив, наверное потому разорился и умер не дожив даже до пятидесяти.

Гастон предпочитал не размышлять над словами той, что называла себя его помощницей, лишний раз. Слишком уж мучительно ему давались все мысли, связанные с ухоженным городком и его излишне улыбчивыми жителями. Слишком уж хорошо их укрыла поволока потустороннего тумана, не спеша обнажать ущелье памяти прошлого. Охотник в свободное время просто занимал чем-нибудь свои руки, чтобы не сидеть пялясь истуканом в одну точку. Он шкурил и затачивал заготовки стрел для мелкой дичи, сидя на пороге своего дома. Прямо возле его ног спокойно жевал траву небольшой серый заяц, а семейство сорок, которое он щедро подкармливал, выкупая их молчание на своей охоте, порхали с ветки на ветку, подражая чириканью городских воробьёв. Давали понять, что его навестили гости из города.

― Почему он тебя не боится? ― шёпотом спросила Кристин, осторожно выглядывая из-за угла добротного деревянного дома и во все глаза глядя на зайца. Стружка от затачиваемой стрелы, что вскоре должна будет проткнуть тушку его собрата, если не его собственную, падала на ушастую голову, совершенно не тревожа животное.

― Почему он должен боятся меня? ― спросил Гастон у девчонки с лёгкой улыбкой на губах.

Она всегда казалась охотнику очень домашней девочкой, несмотря на совершенно неуправляемый, жестокий и взбалмошный характер. И маловероятно то, что смогла бы понять, что такое спокойствие духа, свойственное хищникам. Да и как можно кому-то объяснить подобные вещи? Разве можно научить? Нет, это может лишь почувствовать такой же охотник, что сливается со своим окружением, припадая к земле. Плотоядный зверь, что научился становиться тенью собственной добычи, незаметным для её глаз как воздух во время полного штиля.

― Мой ответ, нет. И прекрати просить, ― повторил Гастон раздражённо.

― Но мне же скоро будет восемь, почему нет? ― упрямо продолжала гнуть своё Кристин, следуя за ним по пятам до самой таверны. ― Мария рассказывала, что тебя на охоту взяли ещё раньше. Ну же, сделай мне такой подарок на день рождения.

― Почему бы тебе не попросить другой подарок? ― устало закатил глаза охотник. ― Такой какой обычно просят девочки.

― Потому что я не хочу, ― упрямилась Кристин, пройдя в таверну следом за Гастоном.

Лауретта старательно не поднимала глаз на вошедших. Не вмешивалась в их спор и делала вид, что ничего кроме затачивания кухонных ножей её в данный момент не интересует. Продолжая, однако, внимательно прислушиваться к диалогу.

― Я умею держать в руках лук, со мной не придётся возиться как с бездарем, ― выпалила девчонка. Гастон предпочёл не спрашивать, как в её руки вообще попало оружие, лишь отметив про себя что сестрица совершенно не следить со собственным ребёнком, отдавая её воспитание на откуп неизвестно кому. ― Если нужно я могу даже патроны отработать, стоя у тебя на розливе.

― Тебе семь! ― Гастон от возмущения повысил голос, отказываясь даже представлять себе малолетнюю племянницу, наполняющую кружки пропойцам всех мастей. ― Какой ещё, к чёрту. «розлив»?

― Почти восемь, ― не унималась девчонка. ― И я высокая. Сказать заезжим, что мне тринадцать и они поверят.

― Так, пошла вон, с глаз моих, ― отрезал Гастон, указывая на дверь.

― Но…

― На сегодня я всё сказал.

Кристин пару мгновений смотрела ему прямо в глаза, с обидой и злостью поджимая нижнюю губу, резко развернулась и зашагала к выходу, стуча по дощатому полу каблуками своих грубых стоптанных ботинок. Стоило двери закрыться за спиной ребёнка и Гастон устало выдохнул, прикрыв глаза и сжав переносицу пальцами. Он небрежно бросил на стойку холщовый мешок с дичью севшим голосом пробормотав про себя:

― Эта не девочка, а наказание.

― Взгляни на это с другой стороны, ― осторожно начала Лауретта, не отрываясь от дела. ― Она же тебе во всём старается подражать. Прими это как форму комплимента и дай ей шанс себя показать.

В ответ Гастон лишь цокнул языком, посмотрев на Лауру красноречиво. Девочки не созданы, чтобы проводить среди дикого зверья несколько дней и уж тем более не для её рук создано оружие. В конце концов не женское это дело, вставать в круговорот животной жестокости и становиться частью жизни, что жизнь пожирает. Он не имел ни малейшего желания забрасывать и без того жестокого ребёнка в эту кровавую философию, хоть и не мог обличить эту, в общем-то простую, мысль в слова. Просто не знал, как это сделать, да и хватит ли вообще для этого слов.

― Я знаю, охота не для девочек, ― продолжила свою мысль Лауретта, игнорируя острый взгляд голубых глаз. ― Но ты мог бы научить её защищаться. Вспомни что ей приходится довольно часто идти одной то до соседней деревушки, то до твоей матери, а она тоже живёт не близко. Идти через лес, в котором поприбавилось клыкастого зверья.

― Ты слишком умная для девушки, ― Гастон обречённо вздохнул, закатывая глаза. ― Хорошо, но лишь для того чтобы она быстрее поняла бесполезность своей затеи. Всё равно не уймётся, пока я не соглашусь.

Лаура сдержанно улыбнулась. В её зелёных глазах плескалась лисья хитрость, которой у её, откровенно туповатых, сестёр не наблюдалось. Она отложила точильный камень и нож, достав из кармана фартука свёрток и протянула его Гастону.

― Это от Розетты и Виктора, подарок для Кристин. Пришёл сегодня утром. Может сообразишь простенькую шкатулку, пока я с вышивкой не закончила?

Глядя на некоторых людей, на их поведение, на их предпочтения и привычки, иногда невольно задаёшься вопросом: «Почему я всё ещё общаюсь с этим идиотом?» Таким человеком для Гастона на данный момент был Лефу. Человек, с которым он явно общался в прошлом, но ни в коем случае не завёл бы знакомство сейчас.

Следовавший за ним по пятам карлик, привязался и сейчас, распугивая всю дичь в округе громким шарканьем своих ботинок. Гастон с разочарованным вздохом повесил ружьё за спину, потеряв всякую надежду на то, чтобы подстрелить хотя бы случайную утку с таким не в меру громким, неуместным и косолапым спутником. Сорока, из маленькой стайки которую он подкармливал у своего дома, сидела на ветке сосны, глядя на охотника с тошнотворным пониманием во взгляде чёрных глаз-бусинок. Казалось, что она бы даже сочувствующе похлопала бы его по плечу, будь у неё такая возможность. «Дожил, меня жалеет чёртова птица» ― пронеслось в голове мужчины, когда его «друг» вновь наступил на сухую ветку, вспугнув этим шумом зайца в ближайших кустах. Пробираясь по лесной постилке, почти по колено утопая в опавшей и полусгнившей листве, этот неказистый человек время от времени громко фыркал и сопел, отплёвываясь от паутины, попавшей ему в лицо. Лефу напоминал дикобраза или ежа, только ещё более бесполезного и беспомощного, заставляя Гастона задаваться вопросом, как, чёрт возьми, он вообще спутался с этим человеком? Нет, у него, конечно, была парочка идей, но ни одна из них не находила в его голове хоть сколь-нибудь весомого отклика. А ведь человек, который называет тебя своим «другом» должен вызывать хоть какие-то воспоминания, как та же Кристин, Лауретта или Розетта со своим муженьком. Хоть что-нибудь…

Добив невнимательного зайца, попавшегося в аккуратно спрятанную петлю, Гастон не торопясь сматывал верёвку, слушая восторженные и довольно престные хвалебные речи Лефу, в мыслях своих, впрочем, будучи довольно далеко от того, чтобы воспринимать хоть что-нибудь из сказанного.

В свободное время Гастон изучал собственное лицо. Ему было немного тяжело дышать с закрытым ртом, а ночью, ещё в самом начале после пробуждения он пару раз просыпался от собственного храпа. Горбинка на носу хоть и была относительно ровной, но явно появилась после перелома. Сколотый клык почти незаметен, если улыбнуться, как и тонкий старый шрам на нижней губе. В детстве он явно любил хорошие потасовки, а то что личико ему подрали не так сильно как могли, намекало, что по крайней мере из большинства драк он выходил победителем. То, что в драке, в которую он влез, скорее всего, ради самой драки, Гастон стал однажды случайным спасителем этого несуразного карлика была одна из первых версий их знакомства. Простое предположение, основанное на том, что Лефу представлял собой уж слишком удобную грушу для битья.

Впрочем, это лишь версия. Всем ведь приятно представить себя чьим-то героем. Да и то, с каким подобострастным восторгом этот неуклюжий человечек его восхвалял, подталкивало к этой теории. Но всё же что-то подсказывало Гастону, что реальность чуть более прозаична и, скорее всего, это просто друг детства, с которым общего у него осталось мало, но они всё равно общались в силу привычки и того, что сам охотник охарактеризовал бы себя, к своему стыду, как человека привязчивого, но не признал бы этого в слух.

На небольшой полянке у маленького горного ручейка, усердно точившего местную жёсткую почву, Гастон, на свою удачу наконец-таки заметил небольшую куропатку. Добыча едва ли сносная, несчастное заплутавшее животное можно было бы даже назвать изрядно подранным каким-то неопытным хищником вроде маленького волчонка. Но не успел он снять с плеча ружьё, как Лефу, запутавшись в собственных ногах, вновь наделал шума.

― На кой чёрт ты за мной таскаешься?! ― озлобленно выплюнул Гастон в сторону Лефу, растянувшегося на земле, досадливо поводив взглядом удирающую добычу.

― Ну, мы же друзья, ― промямлил Лефу, поднимаясь на ноги и отряхивая тёмный жакет, едва сходившийся на откормленном пузе, от прелых листьев. ― К тому же, ты всё ещё лучший охотник в нашем городе. Даже после всего случившегося многие считают тебя хорошим человеком и жаждут твоего внимания.

― Многие или конкретно ты? ― спросил Гастон, невольно брезгливо скривившись, глядя на этого человечка перед собой.

У Гастона был ещё один вариант их знакомства, не касавшийся его личной инициативы в начале этого «диалога», и старательно отметаемый в сторону как наименее приятный лично для него. Наименее приятный по многим причинам, не считая очевидной. Впрочем, поддерживать общение с неинтересным, но давно знакомым человеком из жалости, тоже было вариантом правдоподобным. Охотник смерил своего спутника долгим испытующим взглядом, под которым даже чёрт почувствовал бы себя неловко, что уж говорить о таком человеке как Лефу. Может быть Гастон и потерял часть своей памяти, отдалился из-за этого и тёмной части своего прошлого от большинства старых знакомств, не касающихся работы, но не разучился логически мыслить. Ведь хороший охотник ― это наблюдательный охотник. А Гастон без ложной скромности мог назвать себя хорошим охотником.

― И ты не зол? Не удивлён даже? ― спросил карлик тихонько, явно стараясь не нарваться на вспышку гнева охотника.

― Я слишком старый пират в этом океане дерьма, чтобы чему-то ещё удивляться, ― отмахнулся Гастон от названого «друга» и сосредоточил своё внимание на окружении.

С этой небольшой полянкой на краю леса, разделённой небольшим ручейком было что-то не так. Это что-то он подметил ещё с того момента, как заметил на маленькую куропатку, утоляющую жажду у горного ручейка. Птица не в меру маленькая и тощая, пристрелить её было бы почти милосердно, но для своего тщедушного состояния удирала она на зависть многим лесным обитателям живо, а сама поляна была на редкость тихим местом. Тихим даже для присутствия человека. Не было слышно ни птиц, ни шороха насекомых под опавшими листьями. Кажется молчал даже ветер, притаившись в кроне деревьев, а ручей старался не беспокоить мелкие камушки на своём дне лишний раз. Сам лес словно бы испуганно притих, затаив дыхание. Но не мог же этот неуклюжий Лефу на столько распугать всю местную живность?

Охотник неспешно вышел к ручью, внимательно осматривая влажную и податливую землю у самой воды и нашёл след причины такой гробовой тишины. Свежий след крупной звериной лапы, которую можно было бы назвать следом волка, если бы не размер. Лапа оставившая этот отпечаток у водопоя была размером даже немного больше его собственной раскрытой ладони. «Крупновато для волка» ― подумал охотник, осматривая, невидимый глазу несведущего человека, путь перемещения этой зверюги по поляне во время водопоя прошлой ночью, не ранее. Приметил клочок шерсти, запутавшийся на надломленной ветке на уровне его собственного подбородка на противоположном берегу ручья.

― Гастон, ― неуверенно позвал Лефу. Его голос звучал слегка надломлено из-за звериного чувства страха, что навевала здешняя неестественная тишина и этот огромный след, над которым склонился охотник. ― Нам стоит уйти отсюда, ― пролепетал Лефу, обеспокоенно переминаясь с ноги на ногу.

Охотник не слушал. Он наблюдал за тем, как фантомное очертание гигантского зверя в его воображении передвигалось по этой небольшой полянке. Как черпало холодную воду из горного ручейка прошлой ночью, поглядывая на противоположный берег в сторону таких близких огней маленькой деревушки. Ощущая запах жареного мяса в домах людей. Слишком пугающе ясно Гастон видел, как эта тварь крутиться на противоположном берегу ручейка, раздумывая, стоит ли пересекать эту маленькую границу цивилизации и тёмного густого леса. Но на этот раз передумал подбираться ближе к людям. Оставив на этом берегу лишь один свой след, зверь развернулся и ушёл обратно в чащу, туда, где в просвете между деревьями виднелись острые очертания горных вершин между которыми в вечереющем небе охотник заметил далёкий-далёкий сноп искр фейерверка. Следы словно вели туда, к чужому празднику, до которого по горным тропам не менее суток пути в лучшем случае.

― Гастон, уже темнеет, ― беспокойно пробормотал Лефу, трясясь словно листик на ветру. Этот полурослик боялся. Дрожал всей своей душой, глядя на один единственный след. ― Пожалуйста, давай уйдем. Не обязательно же проверять все твои ловушки сейчас.

Гастон вспоминал форму шрамов на своей ноге, вернее на том, что от неё осталось чуть ниже колена. Сестрица поработала хорошо, но вот полностью скрыть следы зубов у неё не вышло. Это были борозды от обычных клыков зверья вполне привычного размера, но весь путь обратно мысль о том, что этот след ему знаком, не покидала головы Гастона, отдаваясь тупой болью в затылке.

* * *

Праздник был роскошным и красочным. Достойное начало её личного «долго и счастливо», портила лишь угрюмая Софи, вынужденная приехать вместе со своим мужем, на беду оказавшимся стряпчим, приставленным к её мужу самим королём. Даже сейчас от воспоминаний о назойливом охотнике Белль не могла убежать и от этого становилось тошно. Они же с его сестрицей одногодки и даже вместе учились, а сейчас и смотреть в сторону Софи не было никаких сил. Сославшись на усталость после продолжительной церемонии и желая просто подышать свежим воздухом девушка вышла в сад, на пару минут оставив позади шумный праздник и толпу людей.

Среди аккуратно подстриженных кустов и посыпанных гравием дорожек она почти случайно наткнулась на двух мальчишек, играющих со стеклянными шариками у одной из уютных беседок, увитых роскошными густыми лозами плюща. Смех Чипа и его светлое лицо со щербатой улыбкой она увидела ещё издалека, а вот его компаньон знакомым не был. «Сын кого-то из гостей» ― разумно рассудила девушка, остановив свой взгляд на несколько неправильной форме головы ребёнка чуть дольше чем нужно. Он был примерно одного возраста с чипом или может быть совсем немного старше, русые волосы аккуратно уложены в модную причёску и завязаны белой лентой под цвет костюма.

― Вот и Белль! ― воскликнул Чип, наконец-то заметив девушку. ― Я говорил, что она обязательно выйдет, Антуан. ― обратился он к своему собеседнику со свойственной ему непосредственностью и озорным огоньком в глазах.

Увидев лицо обернувшегося к ней ребёнка Белль невольно застыла, едва сдержав сдавленный вздох ужаса. Широкой и кривой шрам, ещё более ужасно подсвеченный алым светом заката, отражавшегося от больших видовых окон замка, пересекал детское лицо от макушки до подбородка, полностью закрывая левый глаз и до ужаса уродуя светлое лицо ребёнка, что внимательно изучал новоиспечённую принцессу своим уцелевшим серым глазом. На той части его лица, что ещё была способна двигаться, не скованная страшным рубцом, застыла лёгкая дружелюбная улыбка. И как она ухитрилась не заметить на столько примечательного ребёнка в толпе гостей?

― Мадам, с вами всё хорошо? ― обходительно спросил Антуан, поднимаясь со своего места.

― Ты как-то побелела, Белль, ― обеспокоенно заметил Чип, подскочив к подруге.

― Нет-нет, со мной всё в порядке, ― активно начала заверять детишек принцесса, с широкой улыбкой на алых губах. ― Просто праздник меня слегка утомил, вот я и решила выйти и подышать свежим воздухом.

― Тогда давай я тебе принесу стакан воды, ― предложил Чип. ― Мама всегда говорила, что глоток холодной воды бодрит не хуже крепкого чая. Я быстро! ― воскликнул он умчавшись по дорожке в сторону кухни, крича через плечо: ― Только не дай Антуану сжульничать пока меня нет!

После этих нескольких секунд передышки Белль взглянула на изуродованное лицо ребёнка уже с большим самообладанием:

― Так значит вас зовут Антуан, молодой человек? ― вежливо уточнила она, про себя отметив по истине взрослую сдержанность и осанку ребёнка. ― Странно что я не видела вас на празднике.

― Мне не стоит на долго показываться среди гостей, ― с улыбкой ответил ребёнок. ― Не хотелось бы портить ваше торжество и оскорблять своим нынешним видом тонкое чувство прекрасного его величества. Но я рад, что могу поговорить с вами. Вы же не против, уделить мне минуту?

― Разумеется, я с удовольствием. Только, позволь тебя убедить что на празднике…

― Вам жаль? ― резко перебил речь девушки своим вопросом Антуан. ― Вам жаль того охотника? Жаль, что он упал с той крыши?

Белль на мгновение застыла. Неужели новость о тех ужасных событиях, что произошли в этом замке так быстро добралась даже до маленького ребёнка? Неужели даже в день собственной свадьбы она не сможет избежать разговоров об этом кошмаре? Об этом крике, отражающимся от острых стен каменного ущелья, что не в состоянии был заглушить даже страшный ливень и гром, разразившийся в ту ночь. Сколько раз в своей голове она прокручивала эти дни. Сколько перебрала вариантов того, как можно было бы избежать этой бойни.

― Разумеется мне жаль, ― грустно ответила она, опустив взгляд своих больших глаз вниз.

― Это не верный ответ, мадам, ― сказал Антуан, вынуждая девушку вновь поднять свой взгляд и вопросительно посмотреть на его обезображенное лицо. ― Запомните, мадам, это очень важно. Вы никому не должны говорить подобных вещей. Особенно волшебнице. Она очень не любит, когда кто-то жалеет злодеев из её сказки, ― Антуан аккуратно взял Белль за руки, неотрывно смотря ей в глаза и вновь повторил: ― Вам не жаль. Эта ложь безобидна. Прошу, научитесь говорить её убедительно и, возможно, это спасёт вас от гнева Агаты.

В небе над замком с громким хлопком взорвался первый фейерверк, озарив сад яркими цветными искрами и оповестив всю округу о том, что здесь, в этом роскошном горном шато праздник только начинается.

* * *

Гастон в ужасе подскочил на своей постели в небольшой комнате таверны. Он не особо любил здесь ночевать, ведь каждый раз перед самым рассветом его будили кошмары. Чудовищные видения Розетты, с выражением абсолютного безучастия на лице державшей в своих крепких руках отчаянно брыкающегося несчастного пациента с кляпом во рту, пока её муж вскрывал ему грудную клетку, извлекал внутренности и аккуратно перемещал их к его кровати. Сны о прекрасной брюнетке в голубом платье, с отвращением воротящей от него свой очаровательный маленький носик, скрещивая тонкие белые руки на груди. О Лауретте, глотающей слёзы и размазывающей по щекам потёки своей ужасной туши, которой она портила свои светлые ресницы в попытке сделать их длиннее.

О чудовище с болезненными, покрасневшими словно у бешеной собаки, светлыми глазами. О звере, то пассивно скулящем на краю полуразрушенного балкона, то скалящем свои острые клыки прямо у его лица.

В таверне не было ни постояльцев, ни посетителей сегодня и Гастон, не потрудившись даже натянуть свою рубаху, спустился вниз. Его голова гудела от этих ночных видений, и спастись от этой болезненной пульсации в мозгу не помогала ни лошадиная доза морфия, ни стопка крепкого виски, которую он опрокинул, облокотившись на стойку. В большом камине едва горели слабый огонёк, что был более не в силах прогонять густую тьму помещения.

― Плохая идея, заливать лекарство спиртным, ― произнёс низкий голос, с неестественным потусторонним это отважившийся от деревянных стен пустой таверны.

Мужчина резко обернулся, обнаружив как из самого тёмного угла к нему приближается незнакомец в тёмном плаще с капюшоном. Свет от камина словно не касался его тёмной фигуры, полностью поглощаемый её чернотой.

― Кто ты? ― спросил Гастон, отставляя гранёный стакан.

― Дурной сон? Кошмар? ― спрашивал гость, игнорируя заданный вопрос. ― Знаешь, если быть честным, то ты человек без фантазии, Гастон. Даже в своих снах ты не можешь придумать новые лица или сюжеты. Довольствуешься теми, что уже видел в своей жизни, но так сильно не хочешь вспоминать.

― Кто. Ты. ― упорно повторил свой вопрос по словам охотник. В его глазах слегка плыло от действия морфия и казалось будто полы одежды незнакомца мягко клубились в полумраке, словно деревянный пол тлел под его ногами

― Старый знакомый, ― улыбнулся Голос, оскалив свои острые зубы. ― Я к тебе по делу. Не зря же рисковал своей репутацией, вытаскивая твою душонку с самого глубокого дна лимба. Ты ведь уже видел. Ты не мог не заметить, ― Голос звучал приглушённо, словно говорил через толщу густого тумана. ― Этот зверь, да и не только он, клиент весьма строптивый, поэтому мне нужен хороший охотник, вроде тебя, для этой работёнки, ― Голос подошёл к нему очень близко источая зловонный сладковатый запах тлена и смерти. ― Убей. Чудовище.

Гастон вновь открыл глаза, проснувшись на своей постели в небольшой комнате таверны, в которой он так не любил ночевать. Из распахнутого окна уже падали первые лучи солнца, осторожно касаясь ступни протеза, так небрежно брошенного на полу.

Даже в десять лет Гастон не верил ни в сказки, ни в фей. Особенно в добрых. Поэтому когда вечно неумытая цветочница Агата, пришедшая к его дому посреди ночи с протянутой розой, по щелчку пальцев превратилась в красавицу, мысль о магии или сказочных существах в его голову не пришла.

― Столичные цыгане на ярмарках фокусы интереснее показывают, ― фыркнул мальчишка брезгливо, по-прежнему видя перед собой лишь ненормальную цветочницу. Не более. ― Уходи пока сестёр не перебудила.

― Фокусы? ― оскорблённо зашипела волшебница, зло сжав стебель алой розы с необрезанными шипами. ― Я покажу тебе фокусы, наглый мальчишка, ― Агата взмахнула своей волшебной палочкой, поднимая в воздух яркий сноп искр. Комната закружилась перед глазами, словно ЛеГюма затягивало в омут. Бесконечно глубокий вязкий омут из несуразного алого света, боли и скрипа растущих костей под кожей.

В голове шумело. После этой адской карусели Гастон обнаружил себя на пыльном коврике веранды, усыпанном лоскутами его разорванной рубахи. Абсурдная мысль о том, что за испорченную новую вещь его отлупят как пятилетнего, промелькнула в голове первой. Острые когти с лёгкостью рвали пыльный коврик, с которого он машинально пытался подобрать ближайший алый лоскуток. Гастон отрешённо следил за движениями своей когтистой лапы. Прислушивался к звукам, что улавливали теперь без труда его звериные уши. К мерному биению сердца Агаты.

Волшебница без страха склонилась над сотворённым ею чудовищем, спросив:

― Всё ещё думаешь, что это всего лишь фокус?

В нос резко ударил запах всех товаров цветочной лавки разом, отвратительно смешиваясь с душком её рабочего нестираного платья. Словно прекрасная волшебница, почтившая его своим присутствием в эту тёмную зимнюю ночь, до сих пор прятала свои нищенские обноски под пышным кринолином.

― Знаешь, ― начала Агата, покровительствующим тоном. ― В том, что мальчишки становятся такими же избалованными, высокомерными и гадкими как ты, обычно виноваты ещё и те, кто их окружает. Отец порол тебя достаточно. Мать не мешала тебя воспитывать, а вот сёстры… Эти маленькие дурочки таскались за тобой как за принцем. Потакали твоим желаниям. Нахваливали по чём зря, раздувая и без того непомерно большое эго. Прощали, вместо того чтобы порицать.

Тонкий звериный нюх уловил железный запах крови колдуньи. Один из шипов волшебной розы, что Агата держала в руке впился в тонкую кожу ладони. Совершенно крошечная алая капля скользнула вниз по тёмно-зелёному стеблю, заманчиво сверкая в свете луны. Похожая на маленькую яркую конфетку в которых он себе вечно отказывал, манила сладковатым запахом пробуждая чувство невероятного голода. Гастон был готов поклясться, что на вкус она такая же нежная и тающая на языке, как одна из тех дорогих сладостей, что он видел в витрине дорогих парижских кондитерских и попробовал лишь благодаря случайности. Сердце волшебницы билось без страха, отдаваясь мерным стуком в движении горячей крови, текущей по венам на тонких запястьях. Венам, похожим на тонкие лакричные конфеты. Гастон шумно сглотнул, втянув звериным носом холодный воздух, сладко пахнувший этим десертом в отвратительном пышном платье провонявшем цветочной лавкой и грязью.

«Тебе нельзя сладкого. От него покрываются прыщами и становятся уродливыми».

― Я не садист, дорогой мальчик, ― произнесла Агата, опустившись рядом с заколдованным мальчишкой. ― В своём наказании ты не останешься одинок. Твои бесхребетные сёстры разделят его с тобой. Я превращу их в пустоголовых кукол, какими они и являются. Все девушки что вешаются на тебя, восхищаются, не более чем куклы без глаз и мозгов, раз не в состоянии разглядеть твою испорченную натуру. ― Волшебница улыбнулась, глядя в грустные глаза Чудовища уставившегося на волшебную розу в её руке. ― Но я дам тебе шанс. Я же не злодейка. Эта зачарованная роза будет цвести, пока тебе не исполнится двадцать один год. И, если до этого момента ты исправишься, тебя полюбит одна очаровательная девушка. Это мой щедрый подарок такому гадкому мальчишке, как ты.

Агата протянула ему цветок с нежной улыбкой. Светловолосая фея была окружена ореолом света, заметного лишь глазу зверя. Её сердце билось без страха, отдаваясь мерным стуком в движении горячей крови, текущей по венам на тонких запястьях.

Венам, похожим на тонкие лакричные конфеты с клубничной нугой.

Пальцы Агаты ослабли. Нежные лепестки розы безнадёжно испортились. Помялись, упав на деревянный пол веранды, когда в челюстях Зверя хрустнуло запястье волшебницы. Она не успела даже вскрикнуть, когда клыки сжали её горло из которого в пасть Гастона хлынули сухие и кислые перья.

Проснувшись в своём любимом кресле в самой неудобной позе, Гастон отплёвывался от набивки подушки, которую только что жевал и, разминая затёкшую спину, думал: «Что за дурацкий сон.» Да и как он вообще позволил себе задремать, когда до вечера ещё столько дел нужно переделать?! Хорошо, что таверна ещё закрыта и этого казуса никто не видел.

На улице кипела жизнь. Лауретта с сёстрами, радостно поприветствовала его, с наигранным подобострастием сказав о том, что уже закончила вышивку, о которой он просил. А её сестры, с собачьей преданностью заглядывая ему в глаза, предлагали свежую выпечку: круассаны с шоколадом, щедро посыпанные сахарной пудрой.

― В другой раз, куколки, ― ответил он на столь щедрое предложение, со своей фирменной обаятельной улыбкой.

«Ну разве он не прелесть?» ― оживлённо шептались тройняшки, оставшиеся позади.

Чуть ниже по улице Гастон вновь учуял раздражающий запах цветочной лавки Агаты. По какой-то причине именно эти растения раздражали его больше всего. Неопрятная цветочница вяло поливала свои розы. Одна её рука была обмотана толстым слоем пожелтевшего бинта и покоилась в перевязи. Странно, но Гастон был готов поклясться, что ещё сегодня утром когда эта чудачка ходила в лес за своими травами, обе её конечности были в полном порядке.

― Наткнулись в лесу на какого-то зверя? ― спросил охотник не поздоровавшись.

― И вам добрый день, месье Гастон, ― буркнула цветочница угрюмо. ― Нет, это просто нелепая случайность. Моя собственная ошибка.

Гастон лишь пожал плечами, посоветовав этой угрюмой женщине быть в лесу осторожнее и предупредив о том, что в этом сезоне волки попадаются уж больно крупные. У него никогда не было привычки связывать свои сны с тем, что он видел во время бодрствования. А на невнятное бормотание Агаты, не обратил внимания. Мало ли что там бормочет городская сумасшедшая?

«Дикарь. Узколобое зверьё», ― шипела цветочница сквозь зубы, баюкая раненую руку.

Вставать по утрам становилось всё тяжелее из-за повторяющихся глупых снов, да и для того чтобы привести в подобающий вид то чучело что смотрело на него из зеркала с каждым разом требовалось куда больше времени и сил. В конце концов, не выходить же в люди откровенно потрёпанным, открыто признаваясь окружающим в том, что ты тряпка, которая не может справиться с собственными сновидениями.

Нет, подобные проявления слабости определённо были не в его стиле.

Гастон придирчиво всматривался в собственное отражение, оценивая гладкость бритья. Щетина в его понимании была атрибутом либо лентяев, либо алкоголиков, засиживающихся в его таверне до самого утра и заливающих в уши всего персонала сопливые истории о том, как же жизнь была к ним несправедлива. Выйти в люди в таком виде? Нет уж, извините.

Ещё несколько раз сполоснув лицо ледяной водой, мужчина с разочарованием отметил, что тёмные круги под глазами, появившиеся от постоянного недосыпания, уже не уходят от достаточного количества холодной воды и сильно его старят. Открытие, в лучшем случае, неприятное. Мало ему протеза, появившегося после инцидента, подробностей о котором он так и не вспомнил, так ещё и это. Гастон резкими движениями растёр лицо тёплым полотенцем, заставив румянец появится на щеках. Пощипывание на коже немного его взбодрило, заставив наконец оторваться от зеркала и, после лёгкого завтрака, запитого излишне крепким чаем, взяться за рутинные дела. Жизнь не останавливается, обязанности не ждут и это ЛеГюм понимал даже слишком отчётливо.

Во время охоты ему больше не встречались крупные следы неизвестного зверя, однако чувство того, что лес вскоре не сможет более прокармливать это огромное существо, его не покидало. Куда навострит свою морду обезумевший от голода зверь, когда поблизости закончится дичь? В сторону жилья людей, что добычу для себя разводят и сами. Держат стада в амбарах, закрытых максимум на простенький засов. Пасут на открытых полях, оставляя следить за откормленным домашним скотом беспомощных детей с парочкой собак.

Городок уже полнился слухами о звере, после того, как ЛеФу растрезвонил новость о находке чуть ли не каждому встречному. Но ведь необходимость в густой чаще, как в источнике еды и дохода не отпала с появлением в нём первых признаков угрозы. На тропинках всё ещё было много следов грибников и маленьких детей, любителей сочных ягод и варенья из них. Да и нельзя же полностью изолироваться в их маленьком городке, прекратив все контакты с внешним миром?

На фоне странных слухов городка особенно выделялся один: о заброшенном замке далеко в горах, страшном чудище и принце. Даже те, кто эти байки рассказывал не сдерживал смеха из-за этой нелепости, хоть и продолжали говорить о том, что замок там таки есть и самый что ни на есть настоящий. Заколдованный. Рассказывали, что там утварь домашняя своей жизнью живёт и нападает на всех, кто в замок этот заходит. Говорили так же что в этом замке живёт чудище, которое то ли является домашней зверушкой местного принца-затворника, то ли самим принцем. Мол, его это следы. Поговаривали, что знать обижена на их городок, мягко говоря, за попытку сжить со свету чудище, о котором они прознали благодаря говорливости одной чудачки и её папаши, вот и решила их припугнуть своим зверьём ручным. А может просто расширили угодья для выгула своего питомца. Ну подумаешь, сожрёт их монстр парочку деревенщин, мало ли этих простолюдинов на свете?

«Жаль ты той ночи не помнишь. Может ты был единственным кто эту тварь видел вживую».

Сказавший наверняка не подумал о том, что подстегнёт воспоминания Гастона этой фразой. Хоть и большая часть событий прошлого была для него всё ещё покрыта туманом, но уже не таким густым как раньше. Сквозь пелену провалов уже отчётливо виднелся облик Красавицы, вышагивающей по шумным торговым улочкам городка, гордо расправив плечи. Этот образ больше не вызывал ничего кроме раздражения, хотя смутные воспоминания подсказывали Гастону, что раньше эти чувства были теплее, однако причины этого назвать не мог. Здесь и сейчас существовала только колючая неприятная ненависть. И та была не до конца ему понятна.

Ближе к обеду небо затянуло тяжёлыми дождевыми тучами. Лауретта забежала в полупустую таверну, когда уже начал накрапывать прохладный дождь. Первый за всё это время. Девушка спешно оценила свой макияж в отражении первого попавшегося отполированного кухонного ножа и облегчённо выдохнула. Чёрная тушь осталась на ресницах, как и яркая помада, наверняка отвратительная на вкус, как и всё что женщины обычно мажут на своё лицо.

― День добрый, Лаура, ― сказал Гастон нарочито громко. Девушка тут же оторвалась от собственного отражения, обернувшись к нему с лучезарной улыбкой.

― Добрый, месье Гастон, ― ответила она, протягивая ему свёрток из вощёной бумаги, на которую всё же попали капельки дождя. ― Я, таки, успела вовремя. Не забыли посылку из Парижа сегодня дома? ― На людях девушка обращалась к нему нарочито вежливо, на «вы», хотя казалось бы могла уж и позволить себе вольность, после того как сохранила его дело. Но да ладно, у всех свои чудачества и эта девушка со своими туповатыми сёстрами не исключение.

― Как ты могла такое подумать? Я оскорблён, ― с деланной обидой произнёс охотник, приняв свёрток из рук девушки.

― Не хотите оценить? ― спросила она, взволнованно теребя в руках край своего передника. Её зелёные глаза сверкали как у маленькой девочки, ищущей одобрения у строгого родителя за проделанную работу. Своей влюблённости она никогда не скрывала, хоть и временами проявляла её совершенно нелепыми выходками, которые Гастона больше раздражали, чем привлекали. Деланная глупость её совсем не красила.

― Доверюсь твоему вкусу, ― ответил он, краем сознания понимая, что оценить всей красоты женской вышивки из лент попросту не сможет, а изображать восхищённое понимание перед этим наивным влюблённым взглядом не хотелось.

Лауретта поняла сказанное так как он того хотел и, зардевшись от столь демонстративного доверия отправилась на кухню. Пусть посетителей сейчас не много, но дождь, вот-вот грозивший стать ливнем, обещал привести под эту крышу новых посетителей и постояльцев. В конце концов, может им повезёт и сегодня непогода вновь загонит в их городок богатых буржуа, что останавливались здесь пару дней назад, по дороге на свадьбу принца, любителя содержать экзотическое зверьё. Разумеется, вся эта знать проезжала здесь инкогнито, усиленно делая вид, что они просто зажиточные купцы. Соглашались с этой легендой все, охотно подыгрывая богачам, за отдельную плату, разумеется. Чтобы скрывать титул причина должна быть веской, а чтобы люди, понимающие этот обман, держали язык за зубами, ещё и оплачиваемой щедрыми чаевыми.

«Женился на простолюдинке без титула. Теперь его высочество уж точно должен лишить юнца титула за это мезальянс и нам больше не придётся выслуживаться перед бастардом», ― недовольно ворчали шёпотом названые «купцы», загнанные под крышу таверны проливным дождём. У стен есть уши, и новые слухи заполонят их маленький городок сразу после отъезда постояльцев, вытеснив новость о звере принца. А может наоборот, дополнив её. Кто знает.

Ближе к вечеру в таверну ворвалась Кристин, мокрая до нитки и до крайностей взвинченная. Шумно хлюпая мокрыми ботинками, она бы продолжила заливать пол дождевой водой, если бы Лауретта, спихнув свою работу на сестёр, не подхватила девочку под руки и не потащила в хозяйскую комнату, приводить её в порядок. Гастон в какой-то степени считал себя куда более близким для Кристин человеком, обязанным заботится о ней на правах родственника. Но вздохнул с облегчением, поняв, что Лаура в этот раз займётся капризным ребёнком. Возможно девушку Кристин послушается с большей охотой.

Спустя часа пол, дав девушкам время привести себя в порядок, Гастон, вытащив из-под барной стойки свёрток из вощёной бумаги и маленькую деревянную шкатулку, на крышке которой он лично вырезал фазана, и сам поднялся на верх.

Мокрый старый плащ девочки сушился на верёвке, а перед небольшой чугунной печкой стояли стоптанные ботинки, купленные на вырост. Кристин с ногами взобралась на постель Гастона и смотрела в окно, за которым бушевала непогода. А Лаура вытирала её непослушные чёрные волосы полотенцем, напевая что-то себе под нос. До дома Марии было не то чтобы очень далеко, но мысль о том, чтобы вновь выставлять именинницу в этот ливень на улицу была какой-то чересчур неправильной.

― Может останешься, пока дождь не закончится? Твоя мать ведь знает где ты, ― предложил Гастон, сам мысленно поражаясь этому проявлению гостеприимства.

― А можно? ― оживилась девочка немного.

― Раз я предлагаю, значит можно, ― ухмыльнулся Гастон.

Девочка, взвизгнув от радости, бросилась обнимать своего дядю. Никто в городе не знал, по какой именно причине Кристин так недолюбливает своего отчима. Гастон же догадывался, хоть и прямых доказательств того что дома к девочке плохо относятся не находил. Ну, кроме её постоянного желания оттуда сбежать при любом удобном случае. Пусть это будет для неё сегодня ещё одним подарком.

― А что это? ― спросила девочка, увидев за спиной Гастона свёрток.

― Сам не знаю. ― решил потянуть время мужчина, искоса поглядывая на девочку с хитрой улыбкой. ― Нашёл это за стойкой только что. Как ты думаешь, Лауретта, что это может быть?

Любопытная Кристин, активно стараясь выхватить из рук мужчины свёрток, забавно подпрыгивала, в попытке дотянуться до него. Шлёпала по деревянному полу босыми ногами и цеплялась за его рубаху.

― Сложно сказать, ― подключилась к игре Лаура, едва сдерживая смех при виде того, как Кристин пытается дотянуться до свёртка, который Гастон, будто бы случайно держал вне досягаемости для её роста. ― Может это посылка? Там есть какие-нибудь надписи?

― Ты же знаешь, я не любитель читать, ― развёл руками мужчина.

― Я могу прочитать! Там написано «для Кристин», я видела! ― выпалила девочка, не оставляя попыток дотянутся до свёртка. Её кудри влажными пружинками озорно падали на круглое лицо при каждом прыжке.

― Откуда мне знать, что ты не врёшь? ― спросил Гастон, подняв подарок девочки повыше, специально развернув его так, чтобы она могла видеть подпись.

― В смысле?! Да я грамотнее тебя! ― возмущённо пискнула Кристин.

― Как думаешь, Лауретта, мне стоит ей поверить? ― Гастон продолжал дразнить Кристин, не давая ей забрать подарок из своих рук. Девочка же настойчиво продолжала прыгать вокруг него, прекрасно понимая, что рано или поздно заветная вещица попадёт в её руки. Она звонко хихикала, в широкой улыбке демонстрируя крупную щель на месте выпавшего совсем недавно последнего молочного зуба.

― Почему бы и нет? Она звучит убедительно, ― ответила Лаура, с тёплой улыбкой глядя на суматошную возню девочки.

Получив в свои цепкие ручки долгожданный свёрток девочка поспешила его распаковать, нетерпеливо дёргая узел бечёвки. Когда с упаковкой из коричневой бумаги было покончено, Кристин с выражением искреннего восторга на лице развернула новый алый плащ с капюшоном, украшенный жёлтой вышивкой и немецкую фибулу, подписанную Розеттой. С невнятными возгласами восхищения и благодарностями она бросилась к большому зеркалу примерять обновку, пока Гастон, присев на край кровати шёпотом спросил у Лауретты:

― Вышивка с оленьими рогами?

― Тебе не нравится? ― разочарованно и с тенью испуга спросила девушка.

― Нравится, это красиво. Просто это ведь не для девочек, ― несколько растеряно ответил Гастон, глядя на то, как вертится у зеркала в обновке Кристин. Она определённо была довольна подарком.

― Я подумала, что ей было бы приятно иметь с твоим стилем больше общего, ― шепнула Лаура в ответ, уже гораздо более спокойным тоном. ― Ты же для неё пример для подражания, Гастон.

― Она могла найти пример для подражания с менее тёмным прошлым, ― усмехнулся мужчина.

Лаура притихла, пристально вглядываясь в лицо мужчины. В её зелёных глазах плескались эмоции, которые сложно было охарактеризовать как-то конкретно, но радости от того что память очевидно вернулась к мужчине в объёме достаточном для того, чтобы вспомнить то что было «до», она не испытывала. Между ними на мгновение повисло неловкое молчание. Они вглядывались в лица друг друга, не понимая, что именно нужно сказать в этом случае.

― Спасибо, большое, Гастон! ― обратила на себя внимание очередным радостным возгласом девочка.

― Скажи спасибо ещё и Лауретте, ― ответил мужчина. ― Она занималась вышивкой.

― Плащ вышел очень красивым, тётя Лаура. Спасибо, ― улыбалась девочка. Активная натура не позволяла ей стоять на одном месте и девочка то и дело переступала с ноги на ногу, украдкой любуясь тем, как колышутся алые полы новенького шерстяного плаща.

― Носи на здоровье, солнце, ― отозвалась девушка, улыбаясь по-матерински нежно. Гастон не знал точно кроется ли причина такого отношения к ребёнку в том, что Лаура влюблена в него и не хочет показаться грубой по отношению к его близкому человеку или же в том, что ей просто нравится эта маленькая вертихвостка. Да и не уверен был в том, что хочет это знать.

― Правда же мне идёт? ― спросила Кристин, накинув на голову объёмный капюшон.

Может быть дело было в освещении. В игре света и тени, в мелькании молнии за окном, но на краткий миг Гастону почудилось что под тенью капюшона лицо племянницы до неузнаваемости изуродовано когтями чудовищно огромной лапы зверя. След тяжёлых острых когтей вскрыл её маленький череп, залив его содержимым чёрные локоны волос. Что из разодранного горла на немецкую фибулу плаща льётся кровь вперемешку с крепким спиртным и зеленоватыми клубами пара от него. Вспышка молнии выцепила из мрака комнаты за спиной девочки высокую чёрную фигуру, склонившуюся над ребёнком, чьи бледные губы беззвучно шептали: «Вспомнил?»

― Идет, правда же, Гастон?

Детский голосок разрушил страшное видение, заставив мужчину вернуться из глубин собственных воспоминаний, из потустороннего серого лимба в свою комнату на втором этаже таверны. Увидеть вновь чистое, радостное и целое лицо Кристин и с натянутой улыбкой ответить:

― Конечно.

Идеальный маленький домик в лесу. Бывшее жилище лесника.

Обитель идеальной маленькой старушки, чьи седые волосы были уложены в идеальную причёску и спрятаны под чепец, а кружевной воротничок платья отстиран до ослепительной белизны и накрахмален до хруста. Перед посещением этого места охотник специально до блеска начистил свои сапоги и пряжку ремня.

Гастон невольно поморщился при виде этого излишне аккуратного места, в котором, казалось, даже овощи в маленьком огороде были посажены под линейку, на столько нереалистично идеально ровными были эти грядки. В маленьком домишке царил порядок: полы, покрытые лаком, блестели от чистоты, книги рассортированы на полках, словно солдаты на параде, цветы на подоконниках цвели идеальными пышными бутонами. Всё как по учебнику домоводства. Несовершенству здесь места явно никогда не находилось. А уж если малейший намёк на хаос и появлялся когда-то, то моментально был устранён. Вид опрятной кухни, стола, покрытого кружевной скатертью, и отмытых до стерильности чайных чашек не вызывал у мужчины чувства уюта.

― Я так рада что ты навестил меня, ― голос женщины скрипел словно не смазанное колесо телеги. Передвигалась она крайне медленно и с большим трудом. Всегда держала наготове белый платочек, чтобы прикрывать им рот во время кашля.

― Давно пора было, ― Гастон улыбался без особого энтузиазма, даже не пытаясь скрыть всю фальшивость своей улыбки. Старушка явно была достаточно слепа для того, чтобы не различать выражение на лице, не то что особенности мимики настоящей и поддельной. Главное создать видимость. Чтобы мутные очертания чужого лица в её глазах складывались в улыбку.

― Кристин много рассказывала мне о том, что с тобой происходит, когда навещала меня, ― старушка смахнула со своего фартука невидимые пылинки, после того как поставила на плиту маленькой буржуйки чайник. ― Она такая славная девочка. Помогала мне пока тебя не было.

Гастон сделал вид, будто не услышал этих укоризненных ноток в голосе матери. Он ведь мужчина, а мужчины все поголовно дуболомы и ментальные брёвна, которые не в состоянии отличать оттенки речи и мимики. Так он говорил себе успокоения ради, глубоко вдыхая.

«Тебе послышалось. Можно подумать ты различаешь эти интонации».

― Я рада что с тобой всё в порядке, ― произнесла она, медленно усаживаясь на свой стул и поправляя складки юбки. ― Теперь ты снова будешь меня навещать и помогать своей старой матушке. А то негоже маленькой девочке вроде Кристин тяжёлую работу делать.

― Разумеется, ― буркнул Гастон, едва сдерживая собственное недовольство и наступая на горло обиде. Вот уж что действительно негоже, так это мужчине обижаться на слова женщин, особенно таких старых и немощных. Мало ли какую глупость может взболтнуть эта больная седовласая старушка? ― Надо сказать спасибо Розетте и Виктору, за то, что так быстро подлатали, ― отозвался мужчина без особого энтузиазма. Не такой холодности он ожидал от собственной матери.

Нет, вы не подумайте, он не любил всех этих нежностей и постоянной заботы посторонних о собственном здоровье. Просто ожидал немного другого.

― Ты ведь уже поправился достаточно? ― спросила старушка, снимая бежевую салфетку с небольшой вазочки печенья и подвигая угощение Гастону, от которого тот, естественно, отказался.

Гастону было неуютно в этой девичьей опрятной клетке. Хотелось увидеть хотя бы небольшой беспорядок. Лепестки цветов, живописно опавших из расписных глиняных горшков на подоконник. Лёгкой копоти от языков пламени на чайнике. Хотя бы небольшой одинокой пылинке, осевшей на распятие, повешенное над изголовьем идеально заправленной кровати.

Ему казалось, что родители никогда небыли особо религиозными людьми. Так говорила ему память, но кто знает на сколько ей можно верить? В конце концов, он лишь начал вспоминать собственное прошлое и, если быть до конца откровенным, далеко не всё ему удавалось принять как реальность.

Гастон так и не сел за стол, предпочитая стоять у двери, окидывая взглядом домишко и размышляя над тем, как здесь помещались его родители, он сам и шесть сестёр. Небольшая мансарда перед входной дверью могла размещать кого либо только летом. Не оставляли же кого-то из домашних ночевать практически на улице и зимой, ведь так? Маленькая, едва заметная лестница за сервантом с посудой вела на чердак, в бывшие детские спальни, судя по всему. Подавив в себе желание подняться наверх мужчина спросил:

― Я могу чем-то помочь, пока я здесь? ― где-то в глубине души он надеялся на отрицательный ответ, хоть и прекрасно понимал, что это неправильно, не желать помогать немощной старушке. Хотя, если вдуматься, он не столько не хотел помогать, сколько не хотел слушать упрёки в свою сторону о не достаточно идеально выполненной работе. У старых людей своё видение ведения домашнего хозяйства, да и образа жизни в целом и делать работу как удобно другим они тоже не позволят.

― Ох, ну разве что яблоки собрать, ― пробубнила старушка. ― Я не хочу тебя сильно нагружать после твоей болезни, но сама я уже на эту яблоню не залезу. Её бы спилить дано пора, да у меня на сердце не спокойно всякий раз, когда я кого-то собираюсь об этом просить.

ЛеГьюм подхватил плетёную корзинку из мансарды и поспешил покинуть опрятное помещение. Всё что угодно, лишь бы оказаться в мире более реальном, чем этот идеальный, вылизанный до блеска пряничный домик из сказок. Может дело в состоянии матери? В конце концов, по его подсчётам она не должна была быть на столько старой и болезненной. Вот взять хотя бы старика Мориса. Тот ещё живчик для своих лет. Да, вполне возможно он был моложе этой старушки в опрятном чепце, но, если ему не изменяет память, не на столько. Может дело в прошлом? В пережитых бедах, выпавших на голову этой женщины, или в её муже? Отец вспоминался Гастону всё ещё смутно, но из того, что он, складывая остатки воспоминаний между собой, он получал образ человека максимально приземлённого и сурового. Едва ли на его узком лице с пышными усами могла бы появиться улыбка или намёк на удовольствие.

В попытке восстановить события прошлого Гастон даже обращался к местному кладбищенскому сторожу. Чудаковатый любитель крепкого алкоголя мог рассказать много интересных вещей за бутылку горячительного. Именно этот человек подтвердил слова Кристин о том, что на этом мрачном участке земли лежат его сёстры: близняшки Жули и Адель, погибшие в пасти волка, по пути от дома матери до их небольшого городка. Стоя в саду и собирая сочные красные яблоки Гастон думал про себя, что смерть в пасти волка в тот вечер была для них не такой страшной перспективой, как остаться ночевать в этом неправдоподобно идеальном маленьком домике детства.

― Когда ты успел так замараться?! ― всплеснула руками старушка, выведя Гастона из лабиринта собственных мыслей.

Мать уже разливала чай по чашкам, когда он вернулся из маленького и уже не столь нереалистично идеального садика с полной корзинкой яблок. Природа, ценящая спонтанность собственных творений, позволила ему сделать небольшую передышку от маленького прибранного женского мирка. Но этой возможностью он явно злоупотребил, раз нарвался на такой нетерпеливый возглас матери.

В отражении небольшого зеркала в простой оправе, висевшего на стене перед выходом в мансарду, Гастон бегло осмотрел своё лицо. Красавец, как и всегда. Разве что немного не выспавшийся, но этого подслеповатая старушка никак не могла заметить.

Женщина, смочив тёплой водой из чайника кончик полотенца, постаралась оттереть от его предплечья следы древесной смолы. Это на какое-то мгновение показалось ему забавным. Старушка с зоркостью орла замечала любую грязь на его одежде, но не в состоянии была разглядеть синяков под глазами. Наверное это даже к лучшему. По крайней мере не пришлось отвечать на дурацкие вопросы о самочувствии и уж тем более врать о том, что у него всё хорошо в этой жизни.

― Перестань, ― отмахнулся Гастон от матери, педантично стирающей эти мизерные частички грязи с его рук.

― Ну как же? Кто же полюбит такого неряху? ― прошелестела старушка, нервно сминая в руках влажное вафельное полотенце.

― Много кто меня любит в отличие от тебя, ― отмахнулся от женщины Гастон. Он ляпнул это совершенно не подумав о том, что может этими словами ранить дряхлую старушку. Женщина отступила от него на шаг, всё так же сжимая полотенце сухими узловатыми пальцами и во все свои подслеповатые глаза глядела на него, обижено поджимая губы.

Гастон не чувствовал за собой вины. Он сел за стол отстранённо отхлебнув из чашки горячего напитка с мятным привкусом и избытком сахара. Его захлестнуло облегчение и странная, непривычная для этого идеального места, свобода.

― Не смотри на меня так, я же пошутил, ― сказал он с улыбкой и морщинистое лицо невысокой старушки немного расслабилось. Кажется она даже выдохнула с облегчением и, ворча под нос что-то о том, что нельзя шутить так с людьми её возраста, опустилась на свой стул, спинка которого была покрыта ажурной и безвкусной салфеткой.

* * *

На пути домой Гастона застала головная боль. Вороной конь по кличке Инферно, раздражённо фыркая, остановился совсем недалеко от охотничьего дома, и не желал более сдвигаться с места. Строптивое животное не терпело слабостей наездника и, чуя таковую позволяло себе перечить его командам. По крайней мере именно так воспринял этот акт неповиновения сам охотник, спешиваясь со злобной руганью.

Воздух резко похолодел, заставив кожу покрыться мелкими мурашками. Сначала охотник решил, что это ему лишь чудится. Все же знают, какими непредсказуемыми могут быть побочные эффекты приступа мигрени, особенно после того, как твой череп пришлось собирать словно мозаику. Но, взяв себя в руки, заметил клубы густого тумана, стелющегося по земле. Типичное явление для ранней осени в холмистой местности, но явно не в середине дня.

― Скажи, дорогой мой охотник, бездна забытья лимба всё ещё кажется тебе безрадостной ловушкой или же после посещения родительского дома ты своё мнение поменял? ― Знакомый голос с легким эхо прозвучал где-то за спиной совсем некстати. Вот уж чего видеть не хотелось так это ещё одного напоминания о собственной смерти, малоприятном путешествии на ту сторону и лишнего повода сомневаться в собственно адекватности. Гастон решил, что если будет его игнорировать то Голос исчезнет, как исчезает и головная боль после приёма лекарств.

― Как грубо, ― не унималась назойливая галлюцинация. ― Я между прочем, рассчитывал на более тёплый приём. На то что ты позовёшь меня в гости и ответишь на пару вопросов, как в старые добрые времена.

Гастон подхватил поводья Инферно и потянул сопротивляющееся животное в сторону дома. В чём он точно был уверен, так это в том, что собственным галлюцинациям отвечать не стоит. Не стоит даже оборачиваться в сторону Голоса. Не стоит давать пищу собственному больному разуму и тогда всё закончится. Он придёт в свой дом, завалится на диван не снимая сапог, как следует проспится и после пробуждения и не вспомнит даже об этом нелепом сне.

― Неужели вспоминать свою милую племянницу стоящей за стойкой в баре лимба с раскроенным черепом было на столько тебе неприятно, что ты теперь со мной не разговариваешь? ― спросил Голос с наигранной обидой. Охотник был готов поклясться, что чувствовал его клыкастую улыбку затылком и это ощущение ему совершенно не нравилось. ― Ты ведь тогда её даже не узнал. Тот зверь над её милым личиком постарался на славу, а?

Вид разорванного детского лица слишком ярко возник перед глазами. Слишком живо ему вновь представилось потустороннее спиртное, что вместе с пульсирующими потоками крови выливается из её разорванной глотки.

― Это не она... Это не могла быть она, ― прошипел Гастон сквозь стиснутые зубы. ― Пошёл вон.

― Время такая относительная штука. Особенно там, откуда ты вернулся, ― философски заметил Голос. ― Можешь и дальше прятаться под одеялом отрицания, если тебе так удобнее. А можешь и принять это маленькое, безобидное безумие. Ведь смерть зверя на руку не только мне, но и тебе, подумай над этим, ― Голос звучал тише, растворяясь вместе с клубами тумана и остатками головной боли. ― Только времени у тебя на эти размышления не много.

Приступ мигрени прошёл. Думать стало легче. Холодный воздух всё ещё морозил кожу и приятно остужал голову.

― Почудится же, ― пробормотал про себя Гастон, стирая со лба капельки пота и уже собираясь вновь пойти домой когда Инферно вновь упрямо зафыркал, отказываясь идти вперёд. ― Да что с тобой не так?! ― не выдержал охотник. Гнев на упёртое животное прошёл быстро, стоило только внимательно осмотреться вокруг и увидеть то, что не позволял ему разглядеть приступ мигрени.

На земле, в паре шагов от крыльца его деревянного дома стояла целая вереница из свежих следов огромных звериных лап.

* * *

Кристин уныло перелистнула последнюю страницу сказки, что так нахваливал местный библиотекарь, горячо рекомендуя её к прочтению столь редкой посетительнице как она. Он говорил, что эта книга уж точно поможет ей начать мечтать о чём-то лучшем, унесёт в мир сказки и счастливых концов. Но ничего кроме разочарования эта бумага в твёрдом переплёте у неё не вызывала. В сахарном мире книжки все проблемы будущей принцессы решила за неё магия крёстной феи, в сама она палец о палец не ударила и только ныла, ныла и ныла о том как к ней жесток мир и злая мачеха, которой она даже не пыталась перечить. Ведь она такая хорошая, а хорошие девочки ни на кого не ругаются и никогда себя не защищают.

Прав был Гастон когда после беглого взгляда на книжку сказал, что она лишь зря потратит на неё своё время и лучше бы ей было заняться чем-нибудь другим. Или хотя бы взять книгу получше, раз уж совсем делать нечего.

«От книг ты думать начнёшь и раньше времени состаришься» ― буркнул он тогда, закатывая глаза ― «Дуракам живётся веселее».

Она возразила ему просто из вредности. Не хотелось тогда ни признавать его правоту, ни говорить о том, что и без чтения она чувствует себя порой невероятно старой и разваливающейся на части ещё больше чем матушкина кукла, которую на чердак прибрал отчим, не любивший кукольного взгляда.

Кристин ещё долго после этого пугала его, оставляя своих собственных кукол там, где он никак не ожидал их увидеть. Будучи совсем маленькой она больше всего любила наблюдать его испуг, когда поворачиваясь, он встречался с парой стеклянных глаз. Воспоминания о том, что отчим, проснувшись однажды по утру и обнаруживший в постели перед своим лицом куклу, испугался на столько, что разбил фарфоровую голову о пол, заставили девочку улыбнуться. Только вот куклу было жаль. Как бы сильно её не раздражали такие игрушки, это был подарок дяди. А с его подарками было как-то по-особому жаль расставаться, даже если они оказывались совершенно ненужными.

Наверху началась ссора. И даже знать не хотелось по какому поводу.

Кристин тяжело вздохнула и взялась за карандаш. «Долго и счастливо», какая глупость. Если уж люди и живут долго, то счастливы не бывают. Может исключения и существуют, но своими глазами Кристин их не видела ни разу.

Девочка небрежно перечеркнула несколько раз финальные слова сказки и своей рукой сделала приписку круглыми буквами с избытком петель:

«Ложь».

Она захлопнула книгу, небрежно бросив письменную принадлежность на стол и начала собирать свою корзинку. Из дома лучше уйти до того, как ссора на втором этаже станет настоящим скандалом и затронет её саму. Такие моменты всегда было лучше пережидать вдалеке и в безопасности, напросившись в гости к дяде или навестив бабулю. Пусть старушка и раздражала своей чопорностью, и любовью поучать по поводу и без, но её общество явно было лучше того, что ждало обычно дома.

Положив в корзинку свежий, ещё тёплый пирог и бутылку вина, Кристин накинула на плечи красный плащ с капюшоном, подаренный Гастоном и Лауреттой на день рождения, застегнула фибулу и, схватив в последний момент книгу, вышла из дома. Она пообещала себе зайти по дороге к бабуле в библиотеку, отдать эту дурацкую книжку старичку, высказав ему всё что она думает о таких историях. И твёрдо решила для себя, что если ей в следующий раз опять станет скучно, она спросит совета у тех, кто действительно знает, что нужно маленьким девочкам вроде неё.

Солнце скрылось за тучами, а улочки тихого городка прятались за осенним туманом.

Осенний туман плотным покрывалом стелился у подножия холма, на вершине которого располагалась лечебница доктора Д’Арка. Розетта, устало потёрла глаза, мельком взглянув на мрачный пейзаж за окном экипажа. Накануне утром в их с мужем клинику пришло письмо от главы лечебницы вместе с картой пациента с продвинутой версией синдрома чужой руки. Доктор Д’Арк пусть и был явно обеспокоен состоянием своего подопечного, но, как и подобает человеку повидавшему в своей жизни не мало, не подавал в своём сообщении вида. Острые словно его костлявое тело буквы, складывались в идеально ровные строчки, содержавшие в себе просьбу «проконсультировать» его относительно природы болезни данного пациента. Естественно, туманные объяснения изменений пациента заинтересовали супругов и Розетта изъявила желание отправиться в путь немедля, оставив дополнительные сборы на совести мужа, который должен был отправиться вслед за ней. Одну анатомическую аномалию они уже упустили и в этот раз не могли себе позволить опоздать.

Розетта тяжело вздохнула, педантично укладывая карту пациента обратно в ридикюль. Нельзя думать об упущенном «Чудовище», как о потере. В конце концов, за то они прибыли в тихую деревушку Вильнёв как раз вовремя. Смерть родного брата была бы куда большей потерей, которую девушка бы себе точно не простила. Глупо было отрицать что собирание Гастона по кусочкам на неё никак не повлияло и даже Виктор это понимал. В Выборе между жаждой славы и новых научных открытий и жизнью близкого человека — она выбрала второе и, её муж не даст соврать, Розетта разобрала бы на запчасти всю эту паршивую деревушку, лишь бы спасти брата, и не ограничилась бы только одним донором.

Оставив в голове мысленную пометку, посетить Гастона на обратном пути, девушка натянула на руки белые перчатки и, смочила спиртовым раствором носовой платок, спрятав бутыль с дезинфицирующим средством в складках платья.

Экипаж как раз остановился у главного входа лечебницы. Чуткий слух женщины уловил крик одного из буйных пациентов. Несчастный сейчас наверняка бесновался в одной из одиночных камер, стены которой обиты войлоком, с каждой секундой всё больше и больше поддаваясь своему безумию, засасывающему его в ад, придуманный им самим. В такие моменты Розетта наиболее чётко осознавала полезность хирургического вмешательства. Для таких несчастных — лоботомия была последним шансом не убить самих себя и не вредить окружающим. Да, может процедура эта пока что не совершенна, но ведь главное — время. Дайте врачам срок и они вскоре смогут без вреда для личности пациента вырезать безумие из его головы, отточив процедуру до совершенства.

Розетта брезгливо протёрла ручку дверцы кареты, прежде чем взяться за неё рукой в белой перчатке.

— Вы всё также чистоплотна мадам, — улыбнулся доктор Д’Арк, глядя на то. Как новая порция спиртового раствора выливается на носовой платок, которым будут теперь проходиться по каждой дверной ручке, прежде чем взяться за неё.

— Профессиональная болезнь, — бросила в ответ Розетта, не особо изменившись в лице. — Отложим светские беседы. Я всё равно в них не сильна. Мой муж прибудет к обеду, а пока я хочу познакомиться с нашим пациентом поближе.

— Разумеется, — ответил доктор, принимая из рук гостьи карту пациента. — Прошу за мной. Наш больной разбушевался в последние пару ночей. Лунный свет его беспокоит особо сильно, поэтому пришлось его изолировать в восточном крыле. В его палате темнова-то, но в таких условиях он меньше беснуется по ночам. Правда к кровати его всё равно приходится приковывать.

— Вы ещё не лоботомировали его? — спросила Розетта, проходя вслед за Д’Арком по светлым лестницам центрального корпуса на третий этаж. Путь по воздушному коридору до камер буйных был её знаком наизусть. На столько больные и неизлечимые пациенты должны находиться как можно дальше от безобидных больных, чей недуг вполне может быть побеждён душевной беседой с доктором и слабыми настойками опиума.

— Нет, что вы, дорогая моя. Я же помню нашу с вами последнюю беседу. Как и вы, я стремлюсь усовершенствовать процедуру, а не просто бездумно сверлить черепа наугад. Да и к тому же, в последнюю ночь больной начал меняться так, что я перестал быть уверен в том, что смогу ему помочь как специалист.

— Что вы имеете в виду? — лицо Розетты оставалось непроницаемым. Если уж она чему-то и научилась, так это не давать волю эмоциям. Они портят всё к чему прикасаются.

— Понимаете-ли, этот мужчина пришёл к нам сам, утверждая, что попытался загрызть мальчика из соседней с Вильнёвом деревушки. Он говорил, что якобы превращается в волка под светом полной луны и не может контролировать свои действия. Что его ведёт вперёд только жажда и дикий голод. — Доктор свернул в воздушный коридор. Крытый мост в самое дальнее крыло. Через видовые окна открывался прекрасный вид на ближайшие горы, по которым продолжал медленно струиться густой белёсый туман. — Однако в последнюю ночь он изменился так, что не знай я предыстории, принял бы его за одного из испытуемых доктора Моро. Честно сказать, я бы написал ещё и ему, да не вижу толка. На его остов не дойдёт ни одно письмо.

Д’Арк приказал паре крепких санитаров отпереть дверь камеры и осветить помещение парой маслинных фонарей, прежде чем сухим жестом пригласить свою гостью войти внутрь.

Розетта долго вглядывалась в силуэт пациента, завёрнутого в смирительную рубашку и привязанного к кровати широкими кожаными ремнями. В его жёлтые, затуманенные от огромного количества транквилизаторов глаза. В покрытое жёстким серым волосом лицо. В полуоткрытую пасть, часть человеческих зубов в которой уже заменилась на звериные клыки. В деформированные ступни, больше похожие по строению на гигантскую волчью лапу.

— Хотите сказать, он не был таким, когда поступил к вам? — спросила Розетта. Её голос оставался холоден и жесток, однако под плотным корсажем дорожного платья сердце забилось в предвкушении долгожданного открытия.

Виктору лучше было бы не опаздывать, иначе она начнёт развлекаться без него.

* * *

Глядя на обступающий замок туман, Чип грустно вздохнул. В такую погоду его точно не пустят на улицу погулять. Ребёнок окинул взглядом Розовую гостиную — любимое место Белль в котором она частенько уединялась с очередной книгой. Новоиспечённая баронесса сидела в глубоком кресле, пышные юбки дорогого платья отливали в свете огня камина золотым блеском сотен стеклянных бисерин что его украшали. Сухие страницы книги шуршали под её пальцами, а взгляд рассеянно скользил по страницам любимой сказки.

— Белль, — тихонько позвал мальчик.

— М-м-м? — лениво откликнулась девушка. На её губах тот час заиграла улыбка.

— Мне скучно, — пожаловался ребёнок — Почитаешь сказку?

Девушка тихо хихикнула в ответ, жестом приглашая ребёнка сесть поближе, плавным жестом истиной аристократки:

— Тебе повезло что я только что начала новую историю, Чип, — сказала Белль перелистнув книгу на пару страниц назад, пока мальчишка поудобнее устраивался на подлокотнике кресла по правую руку от баронессы.

— О чём будет эта сказка?

— Об одной милой, но слишком наивной девочке, — ответила Белль, давая Чипу возможность получше рассмотреть красочную иллюстрацию.

На кремовой бумаге была изображена радостная девочка в красном плаще, что вприпрыжку бежала по тропинке, весело размахивая своей корзинкой и совершенно не замечая волка, наблюдающего за ней из-за ближайшего дерева. Хищник с хитрым оскалом облизывал свои острые зубы, глядя на маленькую и жизнерадостную героиню истории.

* * *

Тропинка Лесорубов была прохожей и часто используемой местными жителями, работающими на лесоповале вне заповедной территории и вела к домику бабушки ЛеГюм, давно умерший муж которой раньше работал дровосеком. Густой туман всегда был похож для Кристин на упавшее небо и навевал множество мрачных мыслей, превращая ближайшие деревья в силуэты. Однако сейчас её голова была занята вовсе на старыми мрачными легендами о туманных леса, передаваемых из уст в уста, а недавним разговором со старичком-библиотекарем, оставившим после себя самый мерзкий осадок в душе девочки.

«Юная леди, напрасно вы так ругаете эту книгу. Уверен, что все гадости, которые вы только что озвучили, заложил в вашу чудесную головку ваш дядюшка. Гастон никогда не отличался любовью к книгам, и всё сказанное вами, скорее в его стиле, чем в вашем. Прошу, не позволяйте дурному вкусу родственников влиять на ваше мировоззрение. Вы же умнее этого».

— Много он знает, — буркнула себе под нос Кристин со злостью пнув камушек, попавшийся её на пути и покрепче завернувшись в свой алый дорожный плащ.

«Вы обещали, что в книге я найду помощь, но вместо этого втюхали мне больше двухсот страниц лжи и вывили ведро помоев на голову моего дяди у него за спиной. Радуйтесь, что меня он воспитал не стукачкой».

— Старый жук! — очередной камень улетел дальше чем планировалось. Кристин невольно проследила за ним взглядом, пока он не приземлился с глухим шорохом в кусты.

Именно в этот момент на глаза ей попалась тень в тумане, сильно выделяющаяся из общего ландшафта. Крупная рогатая тень словно бы принадлежала каком-то фантастическому существу, скрытому в густом тумане. Кристин на мгновение застыла, пытаясь напрячь зрение и разум. Чтобы понять, что же она видит среди деревьев. Может это всего лишь невысокое дерево, не успевшее избавиться от густой летней листвы? А может человек в меховой шубе, готовящийся к празднованию Самайна?

Но что-то подсказывала малышке, что ни одни из этих вариантов не верен.

Густой воздух всколыхнулся от резкого шороха. Тень шевельнулась и заговорила с ней приятным глубоким баритоном, слегка приглушённым туманом.

— Не бойся дитя, я не обижу тебя.

— Ври больше, — буркнула девочка себе под нос, под алым плащом нащупав ножны на своём поясе. Небольшой охотничий нож, который она с таким трудом выпросила у дяди давал немного уверенности в себе. Однако тревога не отступала. На задворках сознания отчаянно зудело: «Посмотри на эту штуку, она же огромная. Что её твой ножик?».

— Мне незачем врать, дитя. Скажи, куда ты направляешься?

Девочка проигнорировала вопрос и ускорила шаг, однако гигантская тень не отставала, бесшумно следуя за ней, параллельно тропинке.

— Идёшь навестить свою бабушку?

Вновь молчание.

— В корзинке у тебя пирог, я чувствую его запах. И вино. Креплёное? Какая ты заботливая внучка.

Кристин прибавила шаг, изредка следя за пугающей Тенью из-под капюшона.

— Скажи, тебя кто-нибудь будет искать?

Сердечко забилось под корсажем платья быстрее, словно испуганная пичуга, в клетке. До домика бабушки совсем немного, лишь бы отвязаться от тени. И тогда она сможет спрятаться. Запереть все засовы на двери, закрыть все ставни и обнять бабулю. Тогда-то уж точно ничего не будет страшно.

* * *

Белль приобняла Чипа за плечи нежной рукой, затянутой в шёлковую перчатку.

В Розовой Гостиной тепло и безопасно. Все страхи этого замка существуют теперь лишь на страницах книги. Они стали историей. Пали после проклятия. Воздух наполняет аромат шоколадных кексов и какао, а сырость и холод тумана остался далеко за окнами, не в силах потревожить обитателей замка.

— Девочка была доброй, но мало читала. А потому была наивной и не смогла отличить притворство волка от настоящей доброты. Поверила его льстивым речам и свернула с тропинки, по которой ей велела идти матушка, — голос Белль был ровным и выразительным. Она чётко передавала каждую запятую, поставленную в книге.

— А вдруг волк может быть добрым, как и наш Хозяин? — спросил Чип? — Может она как и ты, просто подумала, что он не злой и поэтому ему поверила? Это ведь легко отличить настоящего злодея от того кого все просто считают страшным!

— Ох, Чип. Наш принц живёт в замке и никогда бы не стал пугать маленьких девочек в лесу, общаясь с ними о погоде, — ответила Белль.

— Ну, наверное... — задумчиво потянул ребёнок, поднеся к губам большой палец.

— Да и к тому же, волки рождены хищниками. Они могут быть только злодеями, поедающими тех, кто слабее их. Понимаешь?

* * *

Гастон всматривался в вереницу следов вокруг своего дома. Отпечатки огромных лап, похожие на те, что он видел совсем недавно вместе с ЛеФу. Зверя, размером превышающего взрослого мужчину.

Хищник ходил вокруг дома спокойно, по долгу останавливаясь у каждого окна. Прошёлся своими безразмерными лапами по маленькому огородику, втаптывая в осеннюю грязь почти поспевшие овощи. Особенно долго топтался у дверей, оставив на крыльце кучу своих грязных следов и клок серой шести.

Сердце продолжало биться ровно и размеренно, когда охотник осматривал следы когтей на дереве. Дыхание не сбилось даже когда он заметил движение в щели между досками.

Заглянув под лестницу, среди вязанок хвороста Гастон заметил волка. Обычного серого волка. Отощавшего и дрожащего от страха и голода. Того самого, который пару месяцев назад стащил зайца прямо у него из силка. Похоже у парня дела совсем плохи в последнее время. Рёбра стали видны на худых боках, обтянутых лысоватой кожей. Кто-то здорового потрепал бывшего лесного царя и, к сожалению, это был явно не медведь.

Завидев охотника волк задрожал всем своим тщедушным телом и жалобно заскулил, жалуясь егерю на то, что кто-то нарушает установленный порядок в этом лесу. Жаловался отчаянно, с горестными слезами в жёлтых погасших и затравленных глазах. Жалуясь на то, что стал добычей и спасся сейчас лишь потому что его мучитель учуял дичь покрупнее и поинтереснее.

Гастон неловко поднялся на ноги, потирая уцелевшее колено над протезом. Следы зверя вели к Тропинке Лесорубов. По спине пробежал неприятных холодок, предчувствия чего-то дурного как в тот раз, когда он решился на авантюру с предложением руки и сердца, только разу хуже.

* * *

— Но всё же, Белль, разве не волк виноват в том, что девочка ему поверила? — спрашивал Чип, заглядывая в глаза баронессы.

— Спасение утопающих — дело рук самих утопающих, понимаешь. Только мы сами решаем кому доверять, а кому нет. Стоит ли нам отправляться в тёмный лес или нет. И в своих дурных решениях можем винить только себя. Так что девочка сама виновата в том, что с ней произошло дальше.

* * *

Кристин неслась сквозь туман, срезая дорогу к домику бабушки через туманный лес. Корзинка с угощением давно была брошена где-то позади. И девочку подгонял глухой хруст бересты и стеклянной бутыли. Тень что гналась за ней, видимо раздавила корзинку своей огромной ножищей.

Её гнал вперёд утробный рук зверя, что шёл будто бы со всех сторон разом.

«Скажи, тебя кто-нибудь будет искать?»

Кристин задыхалась от быстрого бега, но не могла себе позволить сбросить скорость. Лёгкие горели от нагрузки, а красный плащ угрожающе развивался за спиной, грозясь зацепиться за следующую сухую ветку. Все мысли занимала конечная цель её бегства. Безопасное убежище — домик бабушки с крепким засовом на двери.

Закрыть все двери, обнять бабушку. Прижаться по крепче к её халату, пахшему мылом и травами. Позволить её сухим морщинистым пальцам утешающе гладить её по мокрым от густого тумана волосам.

«Скажи, тебя кто-нибудь будет искать?»

Кристин споткнулась о корни дерева, едва не упав.

Тень всё ещё преследовала её, беззвучно скользя по лесной подстилке. Дразнила свою добычу, давая ей думать, будто у неё и в самом деле есть шансы сбежать.

Туман сотряс глухой рык. Рык голодного зверя.

Впереди показался силуэт домика бабушки. Опрятных грядок огорода и свет, горящий на втором этаже дома лесорубов.

«Бабушка»

Хоть бы входная дверь оказалась открыта.

— Бабушка! — Крикнула Кристин в отчаянии так громко, как позволяли ей уставшие лёгкие.

Девочка поднялась по мокрым от тумана ступеням, из последних сил цепляясь за перила. Со всей силы она рванула на себя ручку двери, радуясь, как маленькая тому что она оказалась не заперта. И тут же задвинула засов, оказавшись внутри.

Она едва дышала, опускаясь на пол у двери без сил.

Она добралась.

Она в домике.

В безопасности. И теперь сможет придумать что делать дальше.

Дыхание всё ещё было сбивчивым и хриплым, а голос не слушался, когда со второго этажа до неё донёсся родной голос бабушки:

— Внученька? Это ты, солнце моё? — Старушка шаркающей походкой спускалась по крутой лестнице, держась за стену одной рукой.

— Да, бабуль, это я, — улыбнулась девочка, глядя в знакомое лицо, всё ещё сидя на полу у двери.

* * *

-И тогда волк проглотил Красную Шапочку целиком! — Эффектно закончила читать страницу Белль.

— Не может быть! Это не может быть конец! — воскликнул Чип возмущённо.

— Ну разумеется это не конец, — улыбнулась девушка, перелистывая страницу. — Как раз в это время мимо домика Бабушки проходил самовлюблённый охотник. Заглянув в окошко домика он увидел огромного волка, развалившегося на пастели старушки волка и решил забрать себе его шкуру в качестве трофея.

— Этим охотником был Гастон?

— Нет Чип, — засмеялась Белль искренне. — Просто все охотники одинаково тщеславны. Вот увидишь, в будущем охотники будут не нужны и больше никто не будет с ружьём ходить по лесам, убивая невинных зверушек.

— Значит и спасать от злых волков больше никто не будет? — спросил Чип с опаской.

— Спасать от волков никого не потребуется, если люди будут умнее, начнут читать много книг и научатся не ходить в опасные места.

* * *

Вид раздавленной зверем плетёной корзинки вернул Гастону ощущение времени, заставив сильнее пришпорить коня.

Пугающая находка лежала чуть поодаль от Тропинки Лесорубов. Зверь заставил девочку свернуть в лес и бросить поклажу. Однако откупиться от чудовища куском мясного пирога не получилось. Не за пирогами сюда пришло это животное.

В веренице следов Гастон читал отчаяние добычи, которой стала маленькая девочка в красном плаще с вышивкой в виде оленьих рогов и немецкой фибулой. Кристин пусть и была рослой для своего возраста, но следы её ботинок казались неимоверно крошечными в сравнении с огромной лапой голодного чудовища, преследовавшего её крупными прыжками.

* * *

-Ну-ну, солнце моё, что же тебя заставило так бежать? Ты испугалась тумана?

Старушка ворковала вокруг внучки, помогая её подняться на ноги и усадила на стул, рядом с лестницей на второй этаж и сама опустилась рядом, нежно поглаживая девочку по спутавшимся мокрым волосам.

— Нет, бабушка. Не тумана, — едва отдышавшись ответила девочка. — За мной что-то гналось. Какое-то рогатое чудище.

— Ну полно те, радость моя, успокойся, — ворковала старушка, обнимая девочку за плечи. — Чудовищ не бывает.

Бабушка качала девочку в своих объятьях, напевая какую-то неизвестную ей колыбельную, родом из далёких-далёких земель.

— Баю баюшки-баю.

Не ложися на краю.

Голос старушки нежный и обволакивающий.

— Придёт серенький волчок

И укусит за бочок.

При упоминании волка Кристин напряглась. Едва успокоившееся сердце вновь пустилось в галоп, а объятия бабушки стали крепче.

— Рана быстро заживёт

Полная луна взойдёт.

Мягкий халат бабушки не пах мылом и душистыми травами, которые она обычно добавляла в свой вечерний чай. От неё разило мокрой шерстью. Объятия всё сильнее душили, а ногти врезались в спину через плотный шерстяной плащ.

— Обернёшься волком ты

И сожгутся все мосты.

Старушка всё так же мирно качало внучку в своих объятиях пока та с ужасом наблюдала, как с одной из ступенек крутой лестницы падает тугая капля вязкой крови.

— Будешь кушать ты людей

И кусать других детей.

Кристин в ужасе осознавала, что железная хватка старушки не позволит ей дотянутся до висящего на поясе ножа. Что она совершенно ничего не может сделать, находясь в этих медвежьих объятиях, поймавших её в ловушку. Загнанная в капкан, словно жалкий кролик она дрожала, стараясь придумать как ещё хоть на секундочку продлить свою жизнь. Как продать её подороже.

— Стаю соберёшь свою

Баю баюшки-баю...

Дверь хрустнула под напором удара и зверь встрепенулся, отвлёкшись на мгновение. Этой секунды девочке хватило, чтобы выхватить нож и ударить Чудовище лезвием в его правый глаз. Свирепый вой разорвал тишину, заглушив хруст ломаемого дерева. Зверь в ярости ударил Кристин своей когтистой лапой, повалив её на пол, как тряпичную куклу. В это же мгновение воздух сотряс выстрел из-за которого на минуту зазвенело в ушах.

Голова зверя дёрнулась, пробитая дробью. Он испустил последний выдох и грузно упал, окрашивая светлый ковёр своей кровью. Бывалый охотник не промахивается с такого расстояния.

— Кристин? — осторожно позвал Гастон, поднимая девочку с пола. Она плакала, отчаянно прижимая к лицу рваный капюшон. Из под рваной раны от когтей чудища виднелся лишь один голубой глаз, наполненный слезами.

— Ничего, — шепчет охотник, понимая девочку на руки, — Ничего.

Покалеченная, но главное живая, девочка свернулась в его руках прижимаясь крепче.

— Всё будет хорошо, — повторял Гастон, в последний раз кинув взгляд на рукоять ножа, торчащего из глазницы зверя.

Молодая чета аристократов решила выбраться в большой мир впервые со дня свадьбы. Посетить Париж, побывать на ярмарке изобретателей, окунуться с головой в жизнь столичной богемы и проникнуться этим непередаваемым духом возвышенной жизни, что не вертелась бы вокруг деревенских суеверий и излишней простоты. Да и отец молодой девушки хотел показать свои изобретения в деле как можно большему количеству тех, кто был бы заинтересован в новшествах, а не боялся их. Приятное волнение от поездки омрачал только факт того, что единственный путь к столице лежал через родную деревушку Бель. Напоминая о малоприятном прошлом, которого хотелось бы избегать.

Девушка почувствовала как её руку, затянутую в тонкую шёлковую перчатку, накрыла тёплая широкая ладонь мужа. Только в этот момент она поняла что уже достаточно долгое время просто бездумно смотрит на одну и ту же страницу любимой книги, не читая текст, а лишь смотря на буквы. Пробегая снова и снова глазами по одним и тем же строчкам, но не понимая их. Мыслями своими она была далеко.

― Всё в порядке, любимая? ― осторожно спросил Адам, наклоняясь ближе к девушке. ― Последние двадцать минут ты ни разу не перевернула страницу.

― Да, я... ― Бель слегка запнулась. За окном показался знакомый пейзаж. Вид её старого, полуразвалившегося без ухода дома и поросшего сорной травой сада заставил содрогнуться. Животных в покосившемся хлеву не видно и не слышно. В лучшем случае их забрали себе местные, а в худшем несчастные создания разбрелись кто-куда и нашли свой конец в пасти диких зверей или в холодном сугробе прошедшей зимой. ― Просто задумалась, ― девушка попыталась улыбнуться, осторожно закрыв книгу в бархатном переплёте с позолоченным теснением. Книга, которую она держала в руках стоила как добрая часть предметов в столовой её старенького дома. Напоминание о прошлой жизни, бедности, непонимании среди местных заставляли содрогнуться.

― Потерпи немного, мы быстро проедем это место, ― попытался успокоить её муж, нежно сжав её маленькие ладошки в своих руках.

Копыта лошадей звонко стучали по брусчатке узких и, по какой-то причине, безлюдных улиц маленького городка. При виде кареты горожане спешили отвернуться от окон и закрыть ставни. Маленькая девочка, что шла с корзинкой из какой-то лавки, забежала в первую попавшуюся дверь с выражением испуга на загорелом личике, а хозяин дома поспешил закрыть за ней дверь, гремя засовом.

― Что-то странное происходит, ― едва слышно пробормотала Бель, покрепче сжав в руках любимую книгу.

― Согласен. В последний раз горожане не вели себя так дико, ― Адам проследил взглядом за тем, как в ближайшим доме за окном без ставен на втором этаже промелькнул человеческий силуэт, спешно задёргивая шторы. ― Они как-будто чего-то бояться.

На главной площади у фонтана рядом с таверной охотника стояла повозка врача из лечебницы Д'Арка. Кучер дремал в сёдлах, а позади, накрытое плотным брезентом лежало нечто огромное. Тяжёлая мохнатая лапа, свешивающаяся с края повозки выглядела до боли знакомой. Коричневая шерсть измазана землёй, к массивным когтям прилипли кусочки какой-то ткани, сухих листьев и чего-то похожего на куски кожи и волос, прилипших на засохшей крови.

― Остановитесь! ― едва не закричала кучеру Бель, открывая дверь кареты едва та замедлила ход.

В какой-то момент ей показалось что она вернулась прошлое. В тот несуществующий момент, который столько раз видела в кошмарах. Тот миг когда возлюбленный был мёртв, а его рогатую голову хвастливый охотник хотел повесить на стену в своей таверне. В близи знакомые очертания Чудовища вод плотной тканью угадывались ещё лучше. Бель уже хотела было взять в руки тяжёлую остывшую лапу зверя, когда её прервал пугающе знакомый голос:

― Не советую это трогать, мадам, ― лапу накрыли краем ткани. ― Замараете свои дорогие перчатки.

Гастон казался одновременно знакомым и нет. Внешне он выглядел почти так же как и год назад, но если присмотреться, азартный огонёк в леденисто-голубых глазах сменила бесконечная холодная серьёзность. Между широких бровей залегла едва заметная морщинка о того, как часто он хмурился, а в былой молодецкой походке появилась хромота, какая бывает у старых солдат.

― Ты жив? ― на выдохе произнёс Адам, приобняв за плечи супругу.

― Удивительная наблюдательность ваше-вашество, ― усмехнулся охотник. Манер и умения должным образом обращаться к представителям высших сословий у него не только не прибавилось, но и казалось стало ещё меньше. ― Если вы хотели приобрести эту тушу, то немного опоздали. Но можете посетить анатомический театр в столице. Говорят, именно там доктора собираются этого зверя изучать.

* * *

Лауретта сонно потянулась и провела рукой по пустой половине кровати. Простынь под одеялом ещё хранила едва уловимые остатки тепла её любовника, который не собирался изменять своей привычке вставать пораньше. Дверь небольшой спальни была приоткрыта, с первого этажа приятно пахло свежим хлебом с мёдом и сладким картофелем с грибами и сыром. На спинке кресла весели её юбки и корсаж, который, как ей казалось, она скинула ещё на входе в тёплый охотничий домик.

Сев на кровати девушка лениво завернулась в одеяло и подвинулась ближе к окну, одёргивая простую бежевую шторку, чтобы выглянуть на улицу. Снаружи уже светало, сквозь листву пробивались первые лучи алого солнца, растворяя остатки утреннего тумана, клочки которого всё ещё цеплялись за кусты и стволы ближайших деревьев.

Поднявшись с кровати Лауретта потянулась к своим юбкам, чувствуя лёгкую дрожь в коленях. Гастон был из числа людей которые либо заливают собственные неприятные чувства алкоголем, либо выплёскивают их в постели. И, судя по той страсти с которой мужчина оставлял на её шее и ключицах поцелуи и укусы, он очень хотел избавить свою голову от неприятных мыслей, что в его голове поселились после сопровождения на охоте иностранных господ, что целый вечер кому ни попадя рассказывали о следах гигантского зверя.

С убийства монстра, что едва не сожрал племянницу мужчины, прошёл месяц. Бедная Кристин всё ещё натягивала на изуродованную когтями зверя часть лица капюшон своего любимого красного плаща каждый раз когда за спиной начинали шептаться люди. Была тише воды, но продолжала хвостиком ходить за Гастоном, наблюдая за тем как он точит ножи или чистит ружьё.

Со столичной ярмарки до их городка дошли слухи о том, что во время вскрытия в анатомическом театре монстр, частично обратился обратно в человека, в котором опознали какого-то буржуа из джентельменского клубаРанее "джентельменскими клубами" назывались сообщества очень и очень богатых буржуа, любивших развлекать себя издевательствами над бедными и незащищёнными слоями населения, на которые обычно закрывали глаза власть имущие, потому что часто сами в них состояли. Широкий спектр "развлечений" не считался чем-то ужасным и в своё время вдохновил одного печально известного маркиза. "Махаон". Неприятные слухи множились с каждым днём. Простые люди с опаской начали смотреть на тех, кто относился хотя бы к среднему классу торговцев или успешных ремесленников. А богатые и состоятельные презрительно морщились при виде "черни", представители которой имели наглость убить одного из них, да ещё и вскрыть тело на глазах у толпы. Проброшенное какой-то из богатых дам "Пусть едят пирожные" превратилось в насмешку над глупостью крестьян в устах буржуазии и демонстрацией высокомерия власть имущих для пролетариата.

Хорошим это не кончится. В этом был уверен каждый.

Лауретта слегка зашипела, задев неловким движением свежий синяк на шее, пока заплетала волосы. На этот небольшой физический урон жаловаться не очень хотелось, В конце концов всё остальное, что произошло этой ночью, её более чем устраивало, пусть и оставляло чувство лёгкой горечи от собственного статуса "не-более-чем-любовница". Впрочем надежда на то чтобы получить если не самого охотника, так хотя бы его миниатюрную копию девушку грела, несмотря на все возможные минусы подобного исхода.

Затягивать корсаж туго было откровенно лень. Наспех сполоснув лицо прохладной водой из медной миски, девушка стёрла с губ остатки помады, которую сама варила из ягод, и оценила общий вид в небольшом настенном зеркале. Щёки всё ещё румяны, зацелованные губы припухли, а из-под воротника тёплого платья виднелся след от жадного поцелуя.

"В целом не плохо" ― решила девушка, спускаясь на первый этаж.

Ставни на окнах уже были открыты, а стёкла запотели. Мужчина наполнял свою кружку ароматным отваром из сушёных трав, небольшие веники которых висели над чугунной печкой. Прядь густых чёрных волос выбилась из хвоста мужчины и непривычно небрежно упала на лоб.

― Доброе утро, ― мужчина слегка улыбнулся. Сытый, довольный и спокойный. По крайней мере казался таковым этим утром. ― Будешь? ― спросил он, указывая на блюдо полное жареного картофеля с грибами, маслом и свежей зеленью.

― Доброе. С удовольствием. ― Лаура слегка оступилась на последней ступеньке лестницы, ударившись бедром о перила. Старалась заставить себя не пялится слишком долго на ноги мужчины.

Ночью её не сильно интересовал остаток конечности с деформированными от неравномерной нагрузки мышцами бедра, но утром, когда поутихли бурные эмоции, воспоминания о травмированной ноге мужчины стали ярче и пробудили в девушке любопытство. Да, она видела эту культю и раньше, ещё когда она была в куда более плачевном состоянии, но сейчас, когда от кровавой раны остались только шрамы, её вид перестал пугать и вызывать чувство тревоги в груди. Девушку точило любопытство, но давить на больное любимому человеку своими бестактными вопросами не хотелось.

― Приятно что ты вернулся к старим привычкам, ― Лауретта уселась за стол, наколов на вилку кусочек горячей картофелины.

― Увозить девиц в лес и там их портить сомнительная привычка, ― усмехнулся мужчина. В его голубых глазах плескалось спокойствие. Он наполнил для девушки чашку.

― Было бы что портить, ― засмеялась Лауретта в ответ. ― Уже решил что будешь делать с новым зверем? ― спросила она, запивая сытный завтрак горячим чаем. Вопрос витал в воздухе уже не первый день, но сейчас для него наступило самое удачное время. Иностранные господа уехали ещё вечером, а слух о новом Чудовище остался, посеяв среди горожан тревогу.

― Нет пока, ― Гастон отвернулся к окну и стёр тыльной стороной ладони влагу со стекла, чтобы взглянуть на просыпающийся за окном лес. ― Не особо хочется об этом думать, честно говоря, я надеялся что тот зверь был единственным в своём роде.

― Все на это надеясь, ― Лаура опустила глаза в чашку, разглядывая плавающие на поверхности сушёные листочки. ― Итальянские гости говорили, что направляются к нашему "графу". Новость скоро дойдёт до первого Чудовища. Если оно действительно было первым.

― Не напоминай об этом, ― на выдохе попросил Гастон. ― Утро ведь было таким хорошим.

Лаура горько усмехнулась, отставив чашку и потянулась через стол к мужчине. Погладила его гладко выбритую щёку кончиками пальцев и заправила за ухо прядь чёрных волос.

― Не накручивай себя раньше времени. ― попросила она, остановив ладонь на широком плече мужчины.

― Легко сказать, ― Гастон взял её руку и оставил лёгкий поцелуй на костяшках пальцев. ― Буду игнорировать нового зверя он начнёт раздирать путников и местных. Начну охоту и рискую притащить в наш городок шкуру очередного одичавшего аристократа и новые проблемы.

― Не велика будет потеря для этого мира. Знаю я людей, которые эту самую шкуру у тебя с удовольствием купят и повесят вместо революционного флага, ― губы у мужчины были мягкие и чувственные. Приятно касались её пальцев, дразня горячим дыханием и волнуя.

― Поаккуратнее с такими высказываниями, дорогая, ― глубокий смешок Гастона осел на кончиках пальцев девушки и отозвался в груди. ― Вдруг наши соседи пойдут действовать на опережение.

― Ох, ты хоть помнишь о ком говоришь. Наши высокие соседи даже не пошевелиться, пока проблемы не выбьют им входную дверь.

― Не замечал раньше твою ядовитость, ― голубые глаза Гастона внимательно всматривались в лицо любовницы. ― Какие же ещё идеи есть в твоей очаровательной голове?

― Дай мне немного времени и я своим подругам из столицы между строк напишу о наших соседях между строк молоком или луком, ― Лауретта кокетливо поправила волосы как бы невзначай демонстрируя след от укуса на ключице.

― Не одобряю я твоих подруг, ― Гастон поднялся со своего места. Потянулся через стол чтобы оставить на свежем синяке девушки свой поцелуй, щекоча мочку уха девушки с маленькой серебряной серёжкой. ― Опасные анархистки.

― О, брось. Это будут обычные девичьи сплетни. Я шепну им, они ещё кое-кому, кто хотел бы "графа" навестить лично.

― Какая ты коварная, mon cherie, ― Гастон поймал её губы, оставив на них последний лёгкий поцелуй перед тем как снова опустится на своё место. ― Есть что-нибудь что может пригодиться моей очаровательной сплетнице?

― Координаты наших соседей, ― Лауретта улыбалась, глядя мужчине прямо в глаза, в которых горел огонёк азарта. ― Как можно более точные.