Тумран (гет)

На днях по небу облака стежками бежали. Видать, Смертобога жена прясть села — обожди, на осьмицу бурю спрядет. Над вечными снегами уж и смертовестник низко полетел, чуть не крылом снежные шапки сбивает.

Сэйна сидела у самой медвежьей шкуры, что прикрывала вход, и наигрывала незатейливую песенку на тумране. Гулко вызванивала нить, то поднимался звук, то падал, будто самый Смертобог явился к их селенью души людские морозить и гудел теперь, в чертоги ледяные зазывал.

Жарко очаг горел, на славу. Детвора, замотавшись в накидки меховые, сидела кругом у огня. Ножки в носках повытягивали к самому жару. И старая Мэлле посередь них сидела, поглядывала украдкой. Хоть глаза ее были белы и будто б сквозь всех глядели, а все ж ничего кругом мудрая бабушка не упускала. И очаг поворошит, как огонь чахнуть начнет, и резвую детвору осадит, коли кто зазевается да близко к костру подлезет, и ножки голые одеялом прикроет, и варежку оброненную завсегда среди снегу отыщет да подымет.

Сказывали, с духами старая Мэлле водится. Али и сама из них. Того Сэйна не знала. Да и никто в селенье не знал. Кого ни спроси, а для всех бабушка Мэлле старухой была. Всякому она сказки у очага сказывала да на ночь укрывала. Будто б испокон веку седовласа ходила.

Вот и теперь сидела она среди детворы у очага и отводила дряхлой рукой ножки да ручонки от костра, едва кто из малышей сильно к теплу потянется. А белые пустые глаза глядели сквозь дым над пламенем.

— Баушка Мэлле, баушка Мэлле! А расскажи про Ладушку, смертобогову женушку!

— Про Ладушку! Про Ладушку!

Заслышав детский гомон, Сэйна на миг сбилась. Непослушный тумран точно ждал: соскочил, соскользнули пальцы, и мелодия оборвалась. А снаружи в тот же миг будто громче буря запела.

— Про Ла-а-адушку, — лукаво сощурила старая Мэлле слепые, будто б снегом набело заметенные глаза. — Ну слушайте, коли не испужаетесь. Были времена холодов великих. Смертобог, вечных снегов хозяин, без пощады и продыху холода нагонял на род людской. А уж метели ткал, каких вы и не видывали.

Размеренный старушечий голос тек над очагом и будто б убаюкивал. Вот и детишки притихли, затаились. Сэйна приложила свой тумран к губам и по новой завела. Глухие, затяжные звуки примешались к мерному голосу старухи.

— Но случилось раз Ладушке, красавице нашей, домашнего очага богинюшке, залететь в снега вечные, — продолжала неторопливо старая Мэлле и поглаживала по головке мальчонку, что уж к боку ее привалился и задремывал. — А за нею и теплынь пришла, и солнце пригрело. Увидал Смертобог, что тают снега его, отступают морозы его, слабеют метели его. Надел плащ свой снежный, взял посох ледяной и вылетел из чертогов высоких, кинулся теплынь да жизнь прогонять.

Сэйна улыбнулась краешком губ и завела повеселее, поживее мелодию на тумране, будто б самые сугробы заискрились под солнцем да капелью покрылись. Она хоть и вышла давно из возрасту, чтоб сказки старой Мэлле слушать, а все ж краем уха послушивала.

— Не сдобровать бы Ладушке-красавице, да на счастье вздумалось ей на тумране поиграть, — степенно продолжала бабушка, — устроилась она повыше, где уж солнышко пригрело, да и завела. Будто самая душа ее через кость оленью запела.

Сэйна крепче обхватила свой тумран и зажмурилась, как в детстве бывало. Порою и она воображала себя Ладушкой-красавицей, и представляла, как игрою своей усмирила бы бога лютого, принесла бы тепло в селенье. Мелко подрагивала под пальцами нить, разлеталась под плотными шкурами утробная мелодия.

— Заслушался Смертобог. Про гнев великий и позабыл уж, — бабушка Мэлле поворошила в очаге, жарче огонь разгорелся. — Заворожила самого Смертобога красавица Лада, очагов покровительница.

Языки пламени вспыхнули, раскинулись яркими искрами, заиграли тени да пересветы на морщинистом лице, будто не старуха, а дух ледяной к очагу подлетел. Детишки на миг отпрянули, кто-то вскрикнул. Сэйна опять сбилась, упустила нить. Но вот присмирели огни, поутихли. Бабушка улыбнулась устало. Детвора вновь теснее окружила очаг.

— И влюбился!

— Влюбился в нее Смертобог!

— По самую душеньку влюбился!

Звонкие голоски мешались меж собою, сплетались узором причудливым. Заерзала ребятня нетерпеливо. Бабушка только седой головой покачала да пару особо шебутных хлопнула по ногам, чтоб уж в самый огонь не лезли.

— Одним богам ведомо, что на сердце его ледяном, — бабушка помедлила, детишки аж дыхание затаили. — Однако ж захотел Смертобог себе одному красавицу Ладу забрать. Ка-а-ак налетел бураном снежным, ка-а-ак схватил! И утащил в чертоги ледяные.

Глубже, мрачнее запел тумран, будто самую метель зазывал. И голос старой Мэлле низок стал, будто изморозью да льдом покрылся. Качнулась шкура медвежья. Детишки затаились все, головенки в плечики повжимали, ножонки подтянули. Только глазки пытливые сверкали, что льдинки на солнце.

— А в чертогах его живой душе ни съесть, ни выпить ничего не дозволено, не то уж верно навек с живым миром распрощаешься! — строго сказывала старая Мэлле, словно б самих детей наставляла в ледяных чертогах ни есть, ни пить. — Но не знала об том Ладушка, не ведала. По законам гостеприятия из самых рук Смертобога плоду багряного приняла.

— И осталась?

— Навсегда Ладушка в чертогах ледяных осталась!

Сэйна спрятала тумран, плотнее запахнула накидку и передвинулась ближе к очагу. Морозы крепчали.

— С тех пор и не приходят в наши земли теплынь великая. Вся она с Ладушкой в чертогах Смертобога заперта до скончанья веков, — смиренно окончила старая Мэлле, — взял ее Смертобог женой себе да одесную себя на трон ледяной усадил. Оттого живым только у костров греться, а уж после смерти в чертогах с теплом да солнцем ясным свидеться.

Бодро потрескивал огонь. И виделись Сэйне в красноватых языках чудные виденья чертогов ледяных, где вечная теплынь да холоду никогда не бывает. Старики сказывали, будто б такой жар там стоит, что ни льдом, ни снегом земли не скрыты. Да как в такое поверишь? Разве есть чего под снегами вечными?

— И Лада осталась с ним? — вытянула головку одна девчонка, вытянулась вся, что струнка натянутая.

— Осталась, — кивнула бабушка Мэлле, — а то ж как? В хорошие дни узоры по чертогам разводит, души утешает. А как разбушуется Смертобог, как вздумает лютовать да людей без счету морозить, так берется Ладушка за свой тумран. Душу его лютую усмиряет.

Сэйна, воображая себя той самой Ладой перед великим богом смерти, хозяином снежных просторов, старательно завела новую мелодию. Она пыталась подражать завываниям ветра, но выходило не очень. Тумран под ее губами выводил жалобно, как надломленно. Верно, Лада уж поровнее играла. Разнесся над очагом гулкий, метелью звенящий голос старой Мэлле:

— Ежели услышишь, как в метель завоет кто, запоет пурга — так то сама Лада для господаря Смертобога на тумране играет.

* * *

В селенье даже детвора с малых лет назубок все приметы пурги скорой знала, потому как, ежели застанет пурга среди снегов, так уж вовек не откопают. Кого пурга застигла, того, почитай, Смертобог в свои чертоги ледяные унес.

День тот с самого утра задался, будто б самый ветер в спину задувал. Еще и до полудня не дошло, а Сэйна уж бежала с полной сумкой лишайника в селенье. Снег от солнца искрился, похрустывал под ногами, будто напевал чего. В дальнем сугробе, что за ночь намело, почудился ей грозный Смертобог, что будто б навис над снежным полотном. Сэйна загляделась на него, замечталась и достала из-за пазухи тумран.

— Вот сыграю тебе, снегов господин, так и растаешь ты! — крикнула она, и гулкое эхо разнесло девичий голосок над ледяной пустошью.

А следом понеслась глухая, утробная песня тумрана, запела под губами кость оленья. И словно б ветер притих, заслушался ее игрою. А может, и самый Смертобог притаился среди снегов, прислушался. Сэйна зажмурилась, сильнее завела, во всю грудь.

Не заиграйся она, не заглядись на сугроб наметенный, так приметила б, что смертовестник кычет. Углядела б, что и олени попрятались, и птиц не видать. Почуяла б, как самый воздух заколол. Но Сэйна все громче, громче ноту тянула на тумране, все дыхание в нить вкладывала.

Миг. Дрогнула нить, соскочили пальцы. Она дернулась, жадно вдохнула, а колючий воздух будто в горле стал. Кожу закололо. Сэйна сглотнула. Глаза опустила. А в десяти шагах уж снег пополз. То-о-ненькой поземкою стелился. Сердце встало в груди, оледенело.

Сэйна дернулась, со всех ног рванулась к селенью. Небо все сильнее наваливалось, окоем посерел. Затихло все.

Буря шла.

* * *

Буря шла.

Сэйна изо всех сил вперед бежала, без оглядки. А за нею уж гул поднимался. Заводила снежная пустыня свою песню, не живую да радостную, а хладную, суровую. Почудилось ей было, что снежной лавиною того и гляди накроет. Вдруг рука ледяная на плечо легла, рванула назад. Закричала Сэйна во все горло, да тут же и дыхание свело.

«Неужто Смертобог по мою душу явился?»

Ее швырнуло на дно саней, крепких, богатых, с бортами высокими, с резьбою. Она затрепыхалась, голову задрала и онемела со страху. Самый Смертобог санями правил. Истинно Смертобог! Волос черен, точно ночь непроглядная, кожа снега бледнее, взгляд суровый, как самая смерть.

Сэйна закричала и от ужаса чувств лишилась. Померкло все.

* * *

Очнулась Сэйна от хлестких пощечин, вздрогнула, глаза распахнула, а над нею Смертобог навис да по щекам хлопал. Разве что глядел не так сурово теперь, видно, к мертвым душам он добрее бывал. На черных волосах да на бровях снегу напорошило, а на щеках — вот уж диво — румянец от морозу выступил. Сэйна от удивления аж рот разинула: и не думала она, что великих снегов хозяин от морозу краснеет, как люд смертный.

Буря, видно, осталась позади. Не колол воздух, не царапал самое горло. Она огляделась, а вместо неба над ними своды каменные да факелы по стенам чадят. Свету едва-едва, а кругом темень сплошная.

— Очнулась, блажная?

Сэйна только и смогла, что кивнуть. Голос у Смертобога вовсе не страшный был, теплый такой, густой. Она поерзала и вдруг сообразила, что на нее шкуру меховую накинули, каких на ней, уж верно, не было. Она вытянула руку, робко мех потрогала.

— Очнулась, это дело хорошее, — заговорил над нею Смертобог, выпрямился и глянул на нее. — Идти-то сможешь, блажная? Или на руках тебя донести?

Сэйна во все глаза на него вытаращилась. Высок он был, статен, плечист. Ни одному парню в селенье и не помериться с ним ни в плечах, ни ростом. Волос смоляной до плеч падал. Лицо резкое, прямо как изо льда выточено. И одет до чего богато! До пят кафтан, ворот да рукава подвернуты, мех горностаевый чище снегу белеет.

— Значит, нести придется, — усмехнулся Смертобог уж вовсе не по-божески, тепло так, и вдруг с меховыми шкурами вместе на руки подхватил. — Только уж не брыкайся, красавица.

— А к-куда… в-в чертоги? — с трудом, отчаянно зубами стуча, выдавила Сэйна.

Она сжалась вся, затаилась у него в руках. А то мало ли, осерчает еще, заморозит до смерти. И тут же одернула она себя: до какой же смерти еще морозить, ежели и без того она у самого Смертобога в санях прокатилась до самых его чертогов ледяных. Припомнив о чертогах да о Ладе-красавице, она пытливо вытянула голову. Коли уж все равно померла, так хоть на чертоги ледяные поглядеть да на Ладушку-красавицу, на узоры ее цветные, на землю без снегов.

— В какие тебе чертоги еще, блажная? — со смешком спросил меж тем Смертобог и крепче ее перехватил. — В твердыне бурю переждем. До селений я тебя все равно по такой погоде не довезу.

— В твердыню? — оглянулась на него Сэйна и, не подумавши, ляпнула: — А разве ж вы не в чертогах ледяных живете?

— На что ж мне чертоги ледяные? — шире расплылся в улыбке Смертобог. — Нет, красавица, мне меха пушистые да очаги растопленные больше по душе.

Они вышли из-под темных сводов на свет белый. Сэйна зажмурилась, когда по глазам ударило, проморгалась. Перед ней широкий двор лежал, черным камнем мощенный. А дальше, среди кружившей порошки, проступила крепкая башня черного камня — твердыня северного графа. Сэйна от изумления рот разинула. Слыхала она от старух про твердыню черную, но в селенье никто в глаза ее не видал. Многие думали, врут старухи, сказки сказывают. А вот она — чернеет среди снегов.

— Самого графа твердыня? — прошептала Сэйна и прижалась теснее к теплой груди, уж верно, никакого не Смертобога.

— Самого графа, — со смешком отозвался ее спаситель.

От твердыни уже бежали к ним мужчины в куртках да шапках меховых, кричали, да на ветру поди разбери. Спаситель ее шагу прибавил. Ветер крепчал, сильнее завывал.

— А граф-то не осерчает? — все так же шепотом спросила Сэйна.

— Не осерчает, — неожиданно весело, лукаво усмехнулся неведомый ее спаситель, — граф до красавиц молодых добр да ласков, что щенок ручной.

* * *

Крик поднялся. Подбежали к ним, окружили разом. Одни махали руками, другие перед лицом мельтешили. Сэйна с перепугу зажмурилась и уши руками прикрыла. Она теснее прижалась к крепкой, тверже камня, груди, а спаситель понес ее, как пушинку какую, через снег, легко взбежал по каменным ступеням.

Вдруг стихли и ветер, и крики, и гул ветра. Сэйна приоткрыла глаза. Раскинулись перед нею чертоги, самого Смертобога достойные, разве что не ледяные. Своды каменные такой высоты, что и троих мужчин одного на одного поставь — и то не достанут.

Ход раскинулся вперед широкий, хоть вчетвером полосой иди. По стенам узоры из камня выложены да невиданные холсты развешаны, будто б инеем изукрашенные. Мигом вспомнила Сэйна, как сказывала старая Мэлле, что красавица Лада в чертогах Смертобога все узорами диковинными покрыла. А ну, как за столько веков успела она и ледяные стены в камень черный выделать?..

Она уж надумала, что обманул ее коварный Смертобог, солгал про твердыню графову да в чертоги ледяные утащил, как подбежал к ним парнишка в кафтане шерстяном.

— Господин, велите ужин подать или прежде воды горячей?

— Очаги растопите да ужин подавайте, — распорядился ее спаситель.

Сэйна едва не грохнулась у него из рук, вывернулась, уставилась на лицо грозное, точно в первый раз, даже рот разинула.

— Г-господин? Так вы и есть г-граф?

— Я и есть, — кивнул тот, а в черных глазах смешинки заискрились.

* * *

За коридором просторным раскинулись палаты богатые. По полам шкуры меховые раскиданы. Очаги такие, что хоть с головой в них залезь да грейся. Граф только посмеивался, пока Сэйна во все стороны головой вертела да ахала.

Наконец прошел он до плиты высоченной, из тесаных дубов сколоченной. И та не плашмя положена, а в самую стену врезана. Все-то в твердыне по-людски! А граф, будто б так и надо, ногою толкнул плиту-то да в покои прошёл. Сэйна ойкнула, когда он ее из рук выпустил, на шкуры медвежьи усадил. Навалены были шкуры на лежанку высокую, огроменную, хоть целую семью на такой уложишь да ещё останется.

— Ну что, красавица, раздевайся.

Сэйна пискнула пугливо, вцепилась двумя руками в кафтан свой, головой замотала. На глаза слезы набежали. А граф все стоял над нею да улыбался, глаза щурил.

— Вот же ж блажная, — покачал он головой, — чего головой-то вертишь? Продрогла ж вся, до костей промерзла. Или околеть надумала?

Сэйна ойкнула и рот ладонью прикрыла. А граф меж тем отвернулся, из ларя вытянул рубаху шерстяную и бросил на шкуры подле нее.

— Уж извини, женских платьев не держим, — пробурчал он и повернулся обратно к плите деревянной, что вместо шкур проход заслоняла. — Переоденься в сухое. А там ужинать будем.

* * *

Рубаха была до того огромная, что Сэйна едва не тонула в ней. Да вдобавок так и норовила с плеча сползти, только поспевай поддергивать. А к телу на диво мягкая, как не шерсть вовсе. Сэйна поддернула который раз на плечо рубаху, натянула края рукавов на пальцы, обхватила себя за плечи и зажмурилась, как по малолетству, бывало, под теплыми шкурами у очага вытягивалась да жмурилась. Вспомнились ей слова старой Мэлле о том, что смертному люду только в чертогах Смертобоговых с теплом свидеться. Неужто таково оно, тепло в чертогах ледяных?

За спиной скрипнуло протяжно. Она вздрогнула, оглянулась и рывком отдернула руки, будто б за постыдным чем поймали ее. В проеме мялся тот же парнишка в шерстяном кафтане. Под его взглядом она растерялась, покосилась на голое плечо, сгримасничала и дернула ткань на место. Парнишка застеснялся, взгляд отвел да с перепугу ей поклон отвесил, точно госпоже какой.

— Чего встал-то? — угрюмо покосилась на него Сэйна.

— Так это… на ужин проводить…

Она кивнула, оправила рубаху и торопливо пошла за ним. А парнишка широко так шагал, что за ним и не поспеть. Затем поглядывал через плечо да сбавлял шагу. Сэйна поначалу еще глазела на своды высокие да стены расписные, а затем бросила и только за провожатым своим поспешала. Рубаха не тем одним несподручна была, что с плеча сползала. Она еще и в ногах путалась, отчего то и дело шаг сбивался. Сэйна быстро бросила на плечо натягивать да рукава в пальцах крутить и только подол придерживала теперь, чтоб не навернуться посреди ходов просторных. Эдак упадешь, отстанешь да и останешься навек в хоромах неоглядных.

* * *

Привел ее парнишка в одну из комнат, через которые прежде граф ее на руках проносил. Сэйна сразу очаг высоченный признала. Почти в рост человеческий, глубокий притом... да еще по кругу каменьями небывалыми обложенный, ровненькими такими, каких и не сыщешь.

Как они спустились, граф уж у того очага сидел. Шуба меховая сменилась кафтаном расшитым да рубахой навроде той, какую он Сэйне выделил. С него, ясное дело, не спадало ничего. Ровнехонько по широким плечам скроено. Волос все тако ж черен, как в бурю, под снегом, а лицо у огня потеплело, раздобрело будто б. И все огоньки лукавые в темных глазах плясали. Сам на троне чудно´м, резьбой изукрашенном, перед ним — плита деревянная вытянулась на подпорках тоненьких. И яств всяческих — хоть два селения в праздник накормить. Сэйна украдкой слюну сглотнула и застыла у прохода, куда парнишка ее привел.

— Садись, гостья блажная, — улыбнулся ей граф и рукой поманил к себе. — Потчевать тебя буду.

В селенье обыкновенно шкур настилали да побольше, на них и садились. А как тут примоститься — поди разбери. Сэйна огляделась пугливо, рукава длинные в пальцах смяла да и со страху подступилась вплотную к нему почитай, о двух шагов заробела да и встала, что вкопанная. А дальше куда деваться, того и не ведала.

— Куда садиться-то?

А граф как глянул на нее глазами чернющими, голову запрокинул да рассмеялся. Сэйна насупилась, под ноги себе уставилась. Ишь, потеху себе сыскал!..

Как ни богаты были чертоги, а по полам холодом тянуло, как поземкой неприметной. Ноги босые еще по дороге озябли, но Сэйна помалкивала, переступала только неловко. Рукава рубахи низко свисали, и она с непривычки все на пальцы их натягивала. А шерсть-то мягкая-мягкая, точно облачко.

Граф же, отсмеявшись, приметил, хмыкнул и за запястье на себя дернул. Силищи в нем немерено — одним рывком с ног сбил. Сэйна вскрикнула с перепугу да на плечо ему привалилась. Она завозилась было, а граф как ни в чем не бывало подхватил ее да к себе на колени усадил.

— Нельзя ж так! — дернулась от него Сэйна. — Я ж вам не дитя какое, на коленках сидеть!

Граф так глянул на нее, что сердце в пятки ушло. Сжалась она вся со страху, застыла. Да и куда ж деться? Ручища-то на колени ей легла, что и не двинуться.

— Вот уж правда, не дитя, — низко протянул граф.

Самый голос его будто б на плечи давил. Сэйна аж голову в плечи втянула. Непонятно граф глядел на нее. И не добро, и не зло глаза чернющие горели. Сроду никто так на Сэйну не глядывал. В груди как узлом стянуло, а отчего тревога напала — так она и сама не сказала б.

Но вот взгляд его потеплел. Смягчилось лицо суровое. Легче рука по коленям прошлась. Улыбнулся граф.

— А чего ж вертишься, как дитя неразумное?

Граф поглядывал на нее да улыбался все шире и шире, но молчал. В уголках губ, под бородою, улыбка таилась. От глаз морщинки лучиками разбегались.

«Потеха я ему, что ли…» — насупилась Сэйна.

— Зазорно таково сидеть… — пробурчала она себе под нос и голову отворотила.

— А доброго хозяина отказом обижать не зазорно? Или я насильник тебе какой?

Сэйна лишь вздохнула тягостно.

Все ж граф жизнь ей спас, одежды дал, еды предлагает. Разве должно на такое неблагодарностью черной уплатить? Да и по закону гостеприятия не к добру от хозяйского приглашенья головы воротить. Да разве ж таково приглашенье доброе?

Уж голова кругом пошла, а он все теснее ее к себе прижимал да колени оглаживал.

— Или муж суровый тебя в селении ждёт, что ты гнев его навлечь боишься, красавица?

Сэйна взглянула на него из-под ресниц пугливо и головой мотнула.

— Нет, господин. Не мужняя я…

Тишиною зал просторный охватило. Только что поленья в очаге шептались. У Сэйны сердце в груди заполошно стучало, того и гляди выскочит. А граф в упор, в самую душеньку ей глядел.

— Стало быть, и нет меж нами дурного ничего? — на миг сдвинулись к переносице брови густые, недобро глаза темные сверкнули. — Или обидеть меня хочешь?

Сэйна под взглядом его цепким вовсе растерялась. Все словечки до единого из головы вымело. Только и сумела, что головой мотнуть пугливо.

Граф голову кулаком подпер да поглядывал исподлобья, будто б за зверьком каким наблюдал. Как назло, опять рубаха с плеча поползла. Она потянулась было поддернуть, да под взглядом тяжелым застыла, так оставила.

— Птаха какая, — усмехнулся граф и провел пальцем по ее плечу голому. — Не по размеру тебе рубахи мои, а, птаха? Ну да ничего, теплые зато. Согрелась хоть?

Сэйна кивнула и повела плечом, не резко, но отодвинулась от руки его. Птаха, выдумал тоже. А он что ж, птицелов тут? Граф нежданно-негаданно рассмеялся густым, тягучим смехом.

— Певчая ты птаха, — обдало ей ухо и щеку горячим дыханием.

Он руку тяжёлую сдвинул и по-хозяйски выше колен уложил, будто б и не держал всерьез, а и не дернешься, не улизнешь. Сэйна и застыла, ноги поджала, голову до того низко свесила, что волосы на лицо упали. И ей графа не видать, и ему не приметно, как щеки у нее заполыхали.

— Повезло тебе, птаха, что в дуделку свою поиграть решила, — снова заговорил граф, подтянул ее к себе ближе и другой рукой волосы от лица отвел. — А то б ни в жизнь тебя среди снегов не углядел.

— Спасибо, — пискнула придушенно Сэйна.

Позади огонь ярче разгорался, поленья трещали. Жар ноги босые лизал. И граф, что тот огонь, распалялся, воли рукам дал. Она только голову ниже опустила, скомкала в кулаках длинные рукава рубахи и колени стиснула крепко-крепко. Тут бы вскочить уж. Стыду не счесть — чего граф-то вытворял, как сминал подол рубахи да у самой шеи дышал жарко-жарко. А она все сидела, и правда что птичка, у тепла пригревшаяся. Хоть и стыдно граф трогал, а приятно.

— Красиво ты играла, — протянул он между тем, — там, в снегах. А мне сыграешь теперь?

Сэйна растерялась. Она хотела было сказать, что тумран, верно, вместе с одеждой ее остался. Признаться, она и не вспоминала о нем, как в санях богатых очутилась. Куда уж там до игры! Может, и в снегу остался. На глаза против воли слезы набежали — ей тумран бабушка делала, всему селенью на зависть, второго такого и не сыскать.

Большие теплые пальцы легли ей на щеки, слезы смахнули. Сэйна охнула тихонько, но не отдернулась, не отшатнулась. Руки у графа мягкие были, теплые, она и сама не заметила, как к нему потянулась. А граф отвел руку и вдруг протянул ей тумран на раскрытой ладони. Губы сами собою в улыбке разъехались, и Сэйна быстро схватила его.

Позади них бойко потрескивал огонь в очаге. Высоко поднимались горячие красные языки, лизали ровные камни. Сэйна покачала ногами, до полу она и близко не доставала, даже если носки вытянуть. Граф только хмыкнул и уложил руку обратно ей на колени.

— Так что ж, птаха, сыграешь?

Она кивнула, помедлила немного, обвела пальцами косточку оленью и поднесла к губам. Глухим утробным звуком откликнулся тумран, будто жалился ей о разлуке недолгой. Обыкновенно играла она под шкурами или на воздухе, и свободно мотив ложился. А в графской твердыне взлетел звук, разгулялся было, да вдруг о камни ударился. Сэйна вздрогнула, сбилась, запрокинула голову к сводам высоким.

— Не пугайся, птаха, — вновь обдало у самого уха горячим дыханием, — играй дальше.

И она вновь заиграла, будто б зачарованная властным раскатистым голосом. То ли от разгоревшегося очага, то ли от самого графа разило мягким жаром, окутывало, как меховой шкурой в морозы. Сэйна зажмурилась, выше взяла мелодию, звонче. Вспоминались ей сказки старой Мэлле, и рисовались в голове чудные картины чертогов ледяных, стен узорчатых да снегов растаявших. Лицо Смертобога подернулось в видениях, исказилось и стало походить на графье. Так же засверкали лукаво темные глаза, на щеках румянец выступил. Легче, звонче побежал напев, забурлил, как подтаявшие снега на вершинах, что несутся порою вниз лавинами.

Только окончив и опустив устало тумран, Сэйна поняла, что граф глядел на нее, аж жег глазами своими темными. Она сглотнула, повозилась и вжала голову в плечи. А граф все глядел. И, как нарочно, в животе заурчало. Сэйна плечи поджала, лицо отвернула.

— Прости, — вздохнул граф, — я к тебе с игрой пристал, а ты, верно, голодна?

Щеки со стыду горели жарче пламени в очаге. Сэйна только тумран в кулаке стиснула да живот напрягла, будто б так могла постыдное урчанье унять. Граф же как не бывало развернул ее к доскам, что яствами были уставлены, да подхватил с крайнего блюда плод невиданный. Сэйна уставилась на корку красную, словно самый огонь из очага шариком свернулся да графу в руку лег.

Пока она глазела на угощенье, радушный хозяин разломил плод надвое. По пальцам алыми струйками сок побежал.

— Скоро мясо подадут. Попробуй пока это.

Сказал он и поднес багряный плод к самым губам ей. А сам все глядел, глаз не сводил. Она замерла, как льдом сковало. Говаривала старая Мэлле, в чертогах Смертобога живому ни съесть, ни выпить не дозволено.

“Отчего глупости на ум лезут… живой он, теплый… разве таков Смертобог, вечных снегов господин? А каков… разве вернулся кто порассказать, каков он?..”

Покосилась она на стены каменные, на очаг разожженный и на графа затем. Глаза его — чисто угли горящие. Волосы по плечам рассыпаны. В плечах широк, собою статен.

А так ли уж Лада хотела уйти из покоев Смертобога? Так ли смотрел на нее снежных просторов господарь, как теперь этот граф — на Сэйну?

Она наклонилась и по законам гостеприятия из рук у него вкусила. По подбородку и на шею багряным соком брызнуло.

Снаружи, за стенами, ветер взвыл протяжно. Буря, видно, крепчала.

— Красива ты, птаха, — вздохнул граф, — как девице и не должно.

И подал ей салфетку тканую.

* * *

После ужина Сэйну клонило в сон, но она все же осталась сидеть с графом. Трещали поленья в камине. Завывали ветра за крепкими стенами башни. Сэйна играла на тумране. Тягучая мелодия ещё больше ее усыпляла.

Она привалилась на крепкую грудь, голову на плечо склонила. Истома такая навалилась, какой сроду с нею не случалось. В мыслях помутилось все. Истерлось из памяти стесненье девичье. Одна игра и осталась, будто б и не сама она нить-то вела, а дух какой через нее на тумране выводил. Граф на троне своем резном расселся, придерживал ее по-хозяйски и, веки смежив, слушал игру неторопливую. Одной рукой придерживал, другой — через рубаху оглаживал да все норовил под подол соскользнуть. А Сэйна, как заколдованная, все ему дозволяла, чего б другому не спустила.

За стенами каменными в тон ей ветер затягивал, бился о ставни, то взвывал, то скулил протяжно, навзрыд. Граф вдруг поднял руку с ее колен и накрыл пальцы, отвел тумран от губ. Жалобно, на перезвоне оборвалась мелодия.

А руки-то под его ладонью что в пляс пуститься готовы — до того дрожат.

— Повеселее сыграй, пташка моя. К чему на душу тоски нагонять?

Она на пробу вывела другую мелодию, отвела ото рта тумран и глянула исподлобья.

— Так по вкусу вам?

Тот кивнул. Она продолжила играть, а он — смотреть. Одна беда, что пальцы под взглядом его дрожали да соскальзывали то и дело. Игра сбивалась, будто б не мелодия вилась, а камни с гор с грохотом сходили. Наконец она бросила игру, нахмурилась и глянула исподлобья.

— Отчего вы смотрите так, господин?

— Играешь ты хорошо, — сказал он, свободной рукой к лицу ее потянулся, отвел пряди густые с лица. — Век бы слушал.

И крепче другой рукой за бедро ухватил.

* * *

Стены в твердыне до чего странные. Между камней щелки узенькие, такие, что и ребенку едва протиснуться. И забраны как бы сетями, только не из бечевы, а из прутьев железных скрученными. А в прорехах у железных этих сетей — ледышки мутноватые. Сэйна глядела на них и все гадала, как же это ледышки те от жару из очага не таяли. Ни единой капельки не выступило. Думалось ей, что наврал все ж граф лукавый. Никакой он не граф, а всамделишный Смертобог, великих снегов хозяин, и приволок ее в чертоги свои ледяные, оттого и не таяли ледышки-то.

Самый Смертобог и есть, оттого и не пускал ее. Дни одним за другим пролетали, Сэйна и со счету сбилась, сколько их набежало-то, тех дней в твердыне. Всякий раз обещалась она себе уж на следующее утро в селенье уйти, а под вечер опять ей граф зубы заговаривал да рубаху стягивал, как колдун какой. Верно, разум ей помутил. Вот и нынче поутру лежала она да глядела лениво на стену с сетью железной.

Через ледышки по покоям свет сочился, мутноватый, как молоко. Шкуры раскиданные поблескивали на свету. Сэйна протянула руку и пропустила сквозь пальцы отливающую белую шерсть. Зажмурилась. Притерлась щекой к широкой теплой груди, поерзала, когда на спину рука легла, тяжелая, крепкая.

— Хорошо ли, птаха?

Поутру голос графа ниже звучал, хрипло, и от рыкающих звуков ребра мелко дрожью пробивало. Сэйна вытянулась, распласталась на нем и кивнула лениво. Граф провел по спине, вдоль хребта, поднялся к голове.

— Коли хорошо, оставайся со мной, — спутал ее волосы в пальцах, на кулак намотал, — а то все норовишь на мороз упорхнуть.

Сэйна вздохнула. Уж сколько меж ними разговоров таких случалось, а все одно ласками бесстыжими кончалось. Она приподнялась, поелозила ладонью по груди его широкой. Граф под рубахою был что медведь дикий: весь волосом жестким поросший, бугристый да под волосом тем шрамами старыми исполосованный. Нешто охотники какие его загоняли?

Она все шрамы вычерчивала, пока граф за запястье не перехватил. К губам поднес да в самую ладонь раскрытую губами впился. Сэйна раскраснелась вся. И хотела б руку отвести, да куда из такой хватки медвежьей деться?

— Оставайся со мною, красавица, — зашептал граф голосом своим раскатистым, от которого жар по телу разливался да меж ног припекал, — ты не мужняя, на что тебе в селенье?

— А с тобою на что? Позору наживать?

Граф рассмеялся горько.

— В чем больше позору — попусту красоту в снегах морозить или при мне в бархате да шелках ходить? На что тебе в селенье? Водой ледяной да ветрами суровыми кожу нежную сгубить? Под работами тяжёлыми спину прямую сгорбить? На шкурах да среди копоти век скоротать?

— Ловко ты речами своими разум мутишь.

— Не так и ловко, раз ты все артачишься. К чему только? Да и не поздно ли о чести девичьей слезы лить?

Он огладил ее по бокам, за бедра к самому сраму прижал и на ухо зашептал:

— Ни один селянин так тебя не приласкает, как я могу… оставайся со мною, птаха упрямая.

— Женою остаться позови, — с вызовом бросила ему Сэйна, — так и сговоримся.

Сердце заполошно зашлось, со страху кровь в жилах вскипела. Она и сама от дерзости своей перепугалась, чудом с лицом совладала. В упор глянула, как он ее прежде взглядом жег.

Граф дернул губой, двумя ладонями обвел ее бока, обхватил поперек спины, прижал к себе тесно-тесно. Сэйна и правда с ним как птаха в медвежьих лапах — ни увернуться, ни дернуться. А он подтянул ее выше, зарылся лицом в ее волосы растрепавшиеся и вдохнул всей грудью.

— Женою… — протянул он и потерся щекой об ее макушку, — эх, красавица, разве что роду ты графского.

Сэйна нахмурилась, вывернулась из его рук. Вздумай граф удержать, так не отодвинуться ей и на ладонь. Но, стоило ей ладонью в его плечо упереться, так сразу и выпустил, руки бессильно по сторонам от себя уронил. Она отползла к краю, подобрала со шкур рубаху его и натянула через голову.

— Останься так, — граф на одном локте приподнялся и перехватил ее за руку, не дернул на себя — так, придержал. — В меха тебя одену, самоцветами осыплю, на руках носить буду.

— Так остаться — срам один, — насупилась Сэйна и отвернулась, поддернула рубаху на плечо, застыла спиной к нему. — Довольно уж ты мне речами своими лукавыми разум мутил.

Граф позади вздохнул устало, сел и одной рукой накрыл, на себя дернул. Горячая кожа через рубаху грела, гулко сердце отбивало.

— Останься, птаха. Выше всякой жены для меня будешь. В изумрудах да бархате ходить будешь, каких и самая императрица не носит, — на самое ухо нашептывал ей граф, одной рукой за грудь держал, а другой уж подол рубахи приподымал. — Только в жены не просись. Не волен я пред богами с селянкой венчаться.

Он и не касался еще, только по бедру ладонью своей грубой елозил, а огонь срамной уж разгорелся, стонами на волю рвался. Сэйна колени сдвинула, выдохнула через нос шумно. Она и сама не знала, откуда чего взялось. Будто б не у губ, а в самой груди ее тумран затянул утробно, разлилась по телу мелодия, каковой она и не слыхивала сроду. Выпрямилась она, плечи расправила и голову к нему повернула. Величаво, что самая императрица.

— Не венчайся со мной пред новыми богами, — произнесла она, и звонкий голос высоко под каменные своды взлетел, — а обручись пред Смертобогом, великих снегов господином. Теплом сердца поклянись, что возьмёшь меня выше жены и будешь мне выше мужа. Пусть другая будет — твердыни госпожа. А я — всех медных гор да приисков хозяйка.

Сверкнули черными углями глаза графа. Дрогнули губы. Но не улыбнулся он, только голову склонил покорно.

— Твоя воля.

Сэйна бездумно провела ладонью по шкуре медвежьей. Попался под пальцы тумранчик ее оброненный. Она улыбнулась, схватила его, стиснула крепко в кулаке. Быстрее в груди напев побежал, как лавина с гор, шумно, разгульно.

Будто б умилостивила она самого Смертобога игрой своей.

* * *

— Так и стала она медных гор хозяйкой? — девчушка скомкала одеяло в кулачках и вытянулась вся, как струнка, аж ножки в шерстяных носочках из-под края одеяла показались.

Бабушка усмехнулась. Даже не повернув головы, будто самым нутром почуяв те ножки голые, она твердо протянула руку и подоткнула одеяло. Белесые, почти слепые глаза смотрели куда-то далеко, и сквозь девочку, и сквозь все кругом. Но без ошибки бабушка плотно укутала детские ножки и погладила морщинистой рукой по головке шелковистой.

— Так-то и стала, знамо дело, — протянула она.

— Будет уж, бабушка, небылицы сказывать, — подошла к постели молодая женщина в шерстяном платье в пол, — только голову ей морочишь со Смертобогом да гор хозяйкой.

— Ну уж, быль аль небыль, а известно дело, — бабушка поднялась, тяжко опираясь на клюку, — ежели в горах зазвенит, запоет утробно да гулко, то медных гор хозяйка на тумране завела.

— А красиво ль играет, баушка? — девчушка в постели едва не подпрыгивала на месте и все комкала в кулачках одеяло.

— Кто ее игру слыхал, того уж живым не видали. Коли заслышишь, так беги без оглядки. Как гор хозяйка заиграет — то лавина пошла.