Левое ухо (джен)

В Норе всегда было шумно. Скрипели ступеньки, ухали совы, гремели кастрюли Молли. Но теперь здесь воцарилась тишина, которая была громче любого взрыва. Эта тишина имела вкус пыли и привкус железа.

Джордж стоял перед зеркалом в ванной. Он поднял руку и коснулся шрама на месте левого уха. Раньше это было поводом для шутки. «Святой», — смеялся Фред. Теперь Джордж смотрел на свое отражение и видел калеку. Не потому, что у него не хватало уха. А потому, что зеркало показывало только одного человека.

Это была физическая боль. Не в груди, не в сердце — везде. Фантомные боли обычно бывают в ампутированных конечностях, но у Джорджа ампутировали будущее. Каждое утро он просыпался и по привычке поворачивал голову вправо, чтобы сказать: «Слушай, Фордж, мне приснилась такая дичь…»

И натыкался на пустую кровать.

Холодная простыня била сильнее, чем заклятие Круциатус. В этот момент осознание впивалось в горло раскаленными когтями. Фреда нет. Фреда больше никогда не будет.

Джордж спустился на кухню. Мама заваривала чай, её плечи дрожали. Она поставила на стол лишнюю чашку. Привычка — самая жестокая пытка на свете. Джордж посмотрел на эту чашку, и внутри него что-то с хрустом лопнуло. Словно треснул тонкий фарфор его рассудка.

— Зачем, мам? — голос был чужим, надтреснутым. — Он не придет. Он не хочет чаю. Он гниет в земле, мама! Его кости остыли, а ты греешь для него воду!

Молли разрыдалась, закрыв лицо фартуком. Джордж не подошел обнять её. Он не мог. У него не осталось тепла. Всё его тепло ушло вместе с той вспышкой смеха, которая застыла на лице Фреда в момент взрыва.

Он вернулся в их комнату. Там пахло фейерверками, порошком для икоты и… Фредом. Этот запах был повсюду: в старых свитерах, в недописанных и недорисованных чертежах для магазина.

Джордж сел на пол и обхватил колени руками.

«Фред, — позвал он мысленно. — Пожалуйста. Если ты слышишь. Просто толкни меня. Сделай какую-нибудь пакость. Взорви чертов шкаф. Я всё отдам. Я отдам второе ухо, я отдам глаза, я отдам свою жизнь, только не оставляй меня здесь одного».

Тишина в ответ была такой плотной, что казалось, её можно резать ножом.

Джордж взял со стола их знаменитое «Удлинители ушей». Он приставил один конец к своему уху, а второй… второй положил на подушку Фреда. Он закрыл глаза и слушал. Он надеялся услышать хотя бы призрачный смех, хотя бы вздох.

Но он слышал только свое собственное прерывистое дыхание. Одинокое. Единственное.

Он посмотрел на свои руки. Они были точно такими же, как руки Фреда. Та же линия жизни, те же веснушки. Он подошёл к зеркалу и закричал. Он бил по стеклу, пока оно не разлетелось на тысячи осколков, потому что из зеркала на него смотрел убийца — тот, кто выжил, когда должен был уйти вместе с братом.

— Почему не я?! — выл он, сползая по стене, а кровь из разбитых костяшек пачкала обои. — Почему ты оставил меня здесь чувствовать это?! Мы были одним целым! Ты не имел права забирать свою половину и оставлять мою гнить заживо!

В ту ночь Джордж не уснул. Он лежал на полу, глядя в потолок, и чувствовал, как мир вокруг него рассыпается в труху. Он знал, что магазин откроется. Он знал, что будет улыбаться покупателям. Он знал, что люди будут говорить: «Джордж так хорошо держится».

Но он также знал, что каждый раз, проходя мимо зеркала, он будет видеть не себя. Он будет видеть половину трупа.

Джордж закрыл глаза и впервые в жизни не побоялся смерти. Он боялся только одного — что когда он умрет и придет на «тот свет», Фред посмотрит на него и не узнает. Потому что Джордж без Фреда превратился в нечто, у чего нет имени.

— Спокойной ночи, Дред, — прошептал он в темноту, зная, что ответа не будет.

И тишина Норы поглотила его, как сырая могильная земля....