Мы никогда не умрем (гет)

Когда-то давно, в детстве, ещё до волшебства, до Хогвартса, у нее был калейдоскоп. Гермиона любила тряхнуть его, поднять повыше к солнцу и смотреть, как переливаются в изменчивом свете зеркальные грани и многочисленные блёстки. Золотые, изумрудные, алые и аквамариновые. Они мерцали, то взвиваясь в вихре, то опадая дождем, и кружили, кружили, кружили.

Теперь же кружилась лишь голова — от хронического недосыпа, недоедания, вечного страха неслучившегося. Место калейдоскопа в руках заняла волшебная палочка, которой можно было сыпать искрами. Алыми, индиго, серебристыми. Зелёными — нельзя. Зелёное вспыхивало и гасло то в паре шагов, то в другом конце коридора, проносилось над плечом, но чудом не задевало. Двигаться приходилось перебежками, прижимаясь то к выщербленным заклятиями стенам, то к скользкому от крови полу. Внутренние часы сбоили: растягивали секунды, а затем частили, как опытный дуэлянт на помосте.

Когда и где она бросила Луну и Джинни, Гермиона не помнила. Вероятно, где-то посреди Большого зала, откуда она бежала, позорно подставляя спину. В ушах грохотала кровь, забивала все мысли первобытным страхом. Палочка слушалась из рук вон плохо, боевые заклятия выходили слабыми, щиты — непрочными, мелко подрагивали ладони, смазывая, казалось бы, давно отточенные жесты. Безумный хохот Лестрейндж слышался будто в паре шагов, прорываясь сквозь какофонию битвы.

Надо найти Гарри.

Боже, Гарри, ее милый, сильный Гарри снова умудрился обвести всех вокруг пальца. Даже саму смерть.

Как она устала.

Справа, у подножия лестницы что-то блеснуло, потянуло словно ветром. Дверь вникуда распахнулась будто сама, а затем начала медленно закрываться. Гермиона метнулась в сторону, подставила плечо в проем и втиснулась следом за невидимкой.

Опрометчиво, конечно, совсем уже умом тронулась — а если…

Что «а если» додумать не успела.

— Гарри?.. Гарри, это я.

Темно — хоть глаз выколи. Пахнет пылью, гарью и какой-то… затхлостью. Как годами не проветриваемый старый склад.

— Гарри, ты здесь? Люмос.

Огонек на конце палочки пару раз моргнул и все-таки погас, не дав разглядеть ничего, кроме мерцающего силуэта. Это…

«Не плащ-невидимка», услужливо подсказало обмершее подсознание.

Она попятилась, но наткнулась спиной лишь на стену. Дверь… кажется, парой шагов правее? Или левее? Черт-черт-черт, почему же…

Почему ее до сих пор не проклял этот человек под Дезиллюминационным? Свои? Свои бы откликнулись.

Дверь распахнулась, по глазам резанул свет.

— Есть кто? — позвал голос. — Эй? Гермиона!..

Лаванда!

— Не подходи, здесь кто-то…

А потом грохнуло. Тряхнуло замок от самого основания и будто до последней башенки.

Гермиона отшатнулась, на чистых рефлексах бросилась в спасительную темноту, когда начал рушиться потолок. Двери уже не было, вместо нее за пылью просматривались лишь очертания валунов. Рядом приземлился еще один, второй.

— Лав! Лав!

Закашлялась — горло драло нещадно. Выбраться… быстрее надо наружу, боже, почему она дернулась обратно, почему не к Лав, почему… Жива ли она?

Жив ли тот человек?

— Люмос!

От увиденного в голове помутилось. Сначала Фред…

Гермиона отвернулась, но даже пятна в крепко зажмуренных глазах напоминали лужи крови. Такие же темные, такие же глянцевые, такие же… Они искажались и принимали форму беспомощно тянущихся из-под камней рук.

Во всяком случае Лав повезло умереть быстро. За себя уже не получалось даже бояться.

Свет не продержался долго, и раз от раза становился лишь слабее — истощение сказывалось и на способности колдовать. Гермиона сползла на пол, крепче стиснув палочку — она, конечно, не поможет в случае чего, но с древком в руке умирать, наверное, не так страшно.

Да кому же она врет?!

Может, невидимку тоже завалило…

Мысль отозвалась нарастающей паникой, несмотря на кажущуюся безопасность. Она одна. Одна-одна-одна. А снаружи, возможно, Гарри нужна помощь. А снаружи кипит сражение за все то, что ей дорого. За ее право на жизнь.

Гермиона не сдержала всхлип. Потерла глаз пропыленным рукавом, размазывая грязь и слезы. Что там с Роном? Их оторвали друг от друга в той толчее, что вперемешку несла Пожирателей и защитников Хогвартса в вестибюль и дальше, и… Где же он сейчас?

Замок тряхнуло снова, с шорохом посыпались новые потоки уже более мелких камней, почти заглушая надсадный кашель откуда-то из угла.

Помочь или… Или она себя не простит. Пусть это даже самый конченый Пожиратель — она до сих пор жива, значит, либо он безоружен, либо и не Пожиратель вовсе.

Гермиона двинулась на звук.

— Вы целы? Дышать можете?

Мужчина. Тяжелая мантия, жесткая из-за забившегося между волокнами песка. Ослабив ворот, Гермиона случайно коснулась чужой кожи и поспешила убрать руки. Теплая, слава Мерлину. В горле трепыхалось сердце, гонимое не то страхом, не то облегчением.

— Б… благодарю.

Она знала этот голос. Она очень хорошо знала этот голос.

В отличие от Гарри, который имел близкое знакомство с змеиным выговором Волдеморта, Гермиона, к счастью, была от этого избавлена. Поэтому в ее кошмарах поселился совершенно другой человек. В те ночи, конечно, когда их не занимала сумасшедшая Беллатриса.

Сердце замерло, перекрыв доступ к воздуху, ладони похолодели, вдоль позвоночника прокатился табун мурашек.

— Грейн… джер? — прохрипел Люциус Малфой.

Вот и все, Гермиона, какой бесславный конец…

Она попыталась вспомнить лица родителей, основательно стершиеся за год в бегах, задержала дыхание и крепче стиснула древко.

— У вас есть палочка? Посветите.

— А… а у вас?

Ответа не последовало. Крупная ладонь на ощупь отыскала прижатое к груди запястье и выдернула палочку. Лицо обдало ветерком, будто рядом кто-то сделал резкий взмах.

— Люмос. — Ничего. — Люмос, Мерлин тебя задери.

Боже, каким сладким может быть воздух. Как облегчающе хоть ненадолго перестать считать мгновения до смерти.

— Отдайте мне палочку, — потребовала Гермиона, однако не предпринимая попыток отнять ее силой, как сделал это мистер Малфой несколькими секундами ранее.

После длинного раздраженного вдоха древко приземлилось ей на колени.

Грецкий орех, кривая и негнущаяся — отвоеванная палочка Лестрейндж плохо слушалась даже ее, формально новую хозяйку. Вероятно, рука мистера Малфоя ей тоже была не по душе, раз не вышло и простейшее заклинание.

Гермиона могла бы проклясть его. Видит бог, она не погнушалась бы поднять руку на того, кто молча наблюдал за ее мучениями в холле Малфой-мэнора. Если бы чувствовала хоть половину той злости, что вела ее всю войну.

Палочка, видимо, тоже была против траты времени на этого человека.

— Почему вы оказались здесь? — спросила Гермиона через несколько минут.

Она успела отодвинуться подальше к стене и теперь за неимением лучших занятий вертела в руках древко. Тревога дрожала внутри, требовала действий, но много ли сделаешь, сидя под завалами с истощенным магическим резервом? Здравый смысл диктовал закрыть глаза и попытаться подремать, чтобы восстановить хоть каплю сил. Он же вопрошал: спать рядом с Пожирателем? Пусть и обезоруженным? Не глупи, Гермиона.

— Как вы лишились палочки?

Тишина.

— Мистер Малфой?

— Вы так и собираетесь сидеть здесь, пока ваши… друзья погибают?

Вопрос прозвучал пощечиной ее и без того перепуганному сознанию.

— А вы? Утратили благосклонность Волдеморта и теперь прячетесь по углам, как трус? — почти не думая, уколола Гермиона в ответ. — Бросив жену и сына.

— Сейчас вас спасает только то, что ваша палочка отказалась меня слушаться.

— Она не моя. Моя, вероятно, так и осталась у вас в поместье. Да и она отказалась бы служить такому, как вы.

— Думаете? — хмыкнул Малфой, но продолжать обмен любезностями не стал. Послышался шорох ткани, движение, как если бы он сел удобнее.

Из-за завалов не доносилось ни звука: ни шагов, ни взрывов, ни криков. Только тяжелое дыхание да тихий стук пальцев по ткани. Нервничает? Как просто было бы не задумываться о чужих мотивах, не анализировать поведение, но Гермиона тщетно искала, на что еще можно отвлечься, чтобы не идти по спирали собственного отчаяния.

— Я бы хотела ее вернуть, когда мы выберемся, мистер Малфой. Мою палочку.

— Вряд ли она вам понадобится, мисс Грейнджер, — отозвался тот после недолгого молчания.

— С чего вы это решили? Гарри…

— Мистер Поттер — везунчик, каких мало. Но на одной удаче против вековой магии не выстоять. Надеюсь, вы и сами это понимаете. А при власти Темного Лорда…

— От таких, как я, избавятся в первую очередь? — с горькой усмешкой перебила Гермиона. — Не будет этого. Не после всего, через что мы прошли.

Малфой вздохнул — в этом звуке читалось: «Да много вы понимаете, глупая девчонка». В груди жгло, на глаза снова наворачивались слезы. Много! Куда больше, чем стоило бы ее сверстницам!

— Прекратите смеяться! Гарри закончит эту войну!

— Закончит, мисс Грейнджер, конечно, так или иначе. Вот только…

— Что «только»?

— Только шансы говорят не в его пользу.

— Дважды преодолеть действие «Авады», по-вашему, «не в его пользу»?

— Давайте будем честны хотя бы друг с другом: кто такой Гарри Поттер? Школьник-недоучка, едва освоивший дуэльные навыки. Темный Лорд копил знания десятилетиями. В британских архивах, за рубежом, легальные и запрещенные. Что ему может противопоставить ваш друг? «Протего»? «Экспеллиармус»?

Гермиона больно прикусила губу. С точки зрения логики… с точки зрения логики Малфою было нечего возразить. В прошлые встречи их выручал случай, а лицом к лицу с Волдемортом оказывался либо покойный директор, либо… Что произошло в Запретном лесу, Гермиона не знала. Везение? Какой-то артефакт?

Жив ли еще Гарри?..

— Я в него верю.

— Похвально — уметь так отметать правду. Я рассчитывал на то, что вы более разумны, мисс Грейнджер.

— А вы предлагаете мне просто так принять то, что я умру, едва разберут завалы? О, или сначала стану игрушкой для ваших… Ваших, — она сорвалась на истеричный смешок. — Или такой же рабыней, как домовые эльфы? Вы это мне предлагаете принять, мистер Малфой?

— Смотреть на мир реалистично куда полезнее, чем прятаться в иллюзиях.

— Вот, значит, как вы заговорили? Думаете, вас ждет иная судьба? После Азкабана, когда вам дала отпор группа школьников, после того, как мы смогли разбить приближенных Волдеморта в вашем же доме? Вас даже палочки лишили так же, как ненавидимых вами грязнокровок!

Теперь в его выдохе сквозила откровенная злость.

— Допустим… допустим, что Поттер каким-то чудом, не иначе, сможет одолеть Темного Лорда… Хотя это полный абсурд. Вы же понимаете, что ничего не изменится? Идея чистоты крови куда более живуча, чем вам может казаться. И весь вопрос только в том, будут ли продвигать пуризм так же агрессивно или, как и ранее, аккуратно замаскируют.

— Никто не пустит пуристов в правительство после войны. Консерваторы умеют только устраивать кризисы, когда все намекает, что наступила пора перемен. Как сейчас.

— Никто не будет спрашивать, мисс Грейнджер. Весь магический мир состоит из консерваторов. В Визенгамоте сидят консерваторы, в Международной конфедерации… Британские Министры магии, проявлявшие чересчур либеральные наклонности, тоже долго не удерживали свой пост.

— Значит, я, черт вас подери, смогу! И разгоню к чертовой матери всю эту кодлу богатых чистокровных!

— Какая экспрессия, — усмехнулся мистер Малфой, но голос его звучал устало, как если бы он несколько часов втолковывал новорожденному прописные истины. — Я с удовольствием бы на это посмотрел. Чего еще вы хотели бы? Провести обратное слияние магического и магловского миров?

Она хотела принять ванну, досыта поесть и обнять Рона. Можно в другом порядке.

— Застрять здесь не с вами.

— Это взаимно, пожалуй.

Разговор оборвался. Гермиона чувствовала подступающее головокружение, жар, растущий откуда-то из пустого желудка и бьющий в затылок. Прохладный камень за спиной не приносил облегчения, только усиливал тремор в руках. Душно. Холодно. И так хочется спать — спор высосал остатки сил. Гермиона закрыла глаза.

— Мистер Малфой?

— Хм?

— Вы ждали здесь Драко, да?

— Да.

Мысли путались, в голове шумело море. Тело будто качало на волнах — вправо, влево, вправо, влево…

— Гарри ведь его вытащил из Адского пламени, знаете?

— Что ж, поблагодарю, если выдастся возможность.

— А его… его друга мы не успели… не успели.

Эхо будто подхватило ее слова и превратило в бесконечный шелест. Под закрытыми веками вспыхнули бескровные лица Люпина и Снейпа, безвольно повисшая кисть Тонкс, застывший взгляд Колина Криви.

— Я все отдала бы, чтобы больше не считать погибших.

Рукав пах гарью — глупая попытка сдержать полубессознательное рыдание.

— Чтобы обнять Рона… Знаю, вы будете смеяться надо мной. «Наивная дурочка», цепляющаяся за веру в лучшее. Но разве… Разве после всего мы не заслужили хоть немного счастья?

— К сожалению, мир не так устроен, мисс Грейнджер. Это не сказки Барда Бидля, где справедливость торжествует, а злу воздается по заслугам.

— Я так хотела бы… снова увидеть родителей. В Рождество мы слушали пластинки… Старый проигрыватель трещал, почти как камин, за окном сыпал снег, и мама заваривала особый чай с корицей и бадьяном. Мы с ней наряжались, как будто в последний раз, и папа смеялся, называл нас сороками, бурчал, но фотографировал…

Все-таки всхлипнула и удивилась тому, каким громким оказался этот звук.

— А летом… летом в грозу мы собирались под навесом на заднем дворе и считали молнии. Вычисляли дальность по времени между громом и вспышкой. Иногда я выбегала под дождь в домашнем платье, подставляла лицо под капли… Это настоящее счастье, мистер Малфой. Такое простое. Вот бы сейчас дождь.

Он, кажется, что-то говорил, но Гермиона не слышала, цепляясь за собственный голос, чтобы не сорваться в беспамятство. Темнота расцвечивалась то летними солнечными лучами, то белела пятнами облаков, где-то рядом как будто шелестела трава…

— Знаете, как было бы хорошо построить дом где-то на побережье… как у Билла и Флер. Чтобы вокруг буря, а вы вдвоем лежите в постели, под ухом бьется сердце самого дорогого для вас человека, и все просто хорошо. Потом небо успокаивается, вы смотрите на звезды, так и не выползая из-под одеял. Цикады стрекочут… И никто и ничто не в силах вас разлучить. Нет боли, нет скорби. Нет смерти. Нет страха.

Наверное, она заплеталась, может быть, путала слова. Голос мистера Малфоя звучал будто бы из колодца, но вскоре стих. Темноту прорезала вспышка, гул моря сменился оглушительным треском и стуком, как если бы рядом шагал десяток слонов, а затем ее, мягкую и тяжелую, вздернули на ноги, заключили в объятия.

— Герм, Герми, — доносилось как сквозь подушку.

Она с трудом приоткрыла глаза. Еле сфокусировалась. Рыжие спутанные вихры лезли в нос, с другой стороны щеку щекотали темные пряди. Сквозь пролом в крыше брезжил рассвет.

Люциус Малфой, прижимавший к себе Драко, поймал взгляд и будто усмехнулся одними глазами.

«Вы оказались правы, и, возможно, это к лучшему», прочитала в них Гермиона и улыбнулась в ответ.