Цыганы (гет)

Могила на краю дороги

Вдали белеет перед ним...

Туда слабеющие ноги

Влачит, предчувствием томим,

Дрожат уста, дрожат колени,

Идёт... и вдруг... иль это сон?

Вдруг видит близкие две тени

И близкой шёпот слышит он —

Над обесславленной могилой.

А.С. Пушкин. Цыганы

Рассказывает Фёдор Иванович Шпонька, отставной военный, ныне помещик.

Как вы знаете, я с юности был записан батюшкой в некоторый пехотный полк. Любезный отец мой, во всю жизнь не воевавший, полагал, что я также дослужусь до приличных чинов, не побывав в сражениях более ужасных, нежели состязания между офицерами кто кого перепьёт или кто ловчее срубит голову курице, предназначенной к ужину, однако вышло не совсем по его замыслу. Старый отцов полк, бывший резервным, придан был Подольскому 55-му пехотному полку, который как раз к тому времени, когда мне выпало служить, направили временно в Бессарабскую губернию, в ту часть, что принадлежала когда-то Молдавскому княжеству.

Местные бояре, рассерженные запретом валашского языка и ущемлением древних их, ранее полагавшихся незыблемыми, прав, весьма были недовольны таким положением дел и устраивали смуты, хотя и мелкие, однако грозившие перерасти в большое восстание, ежели правительство пренебрегло бы ими и не давило бы ещё искрою, не давая пламени разгореться. Ещё более распаляло князьков то обстоятельство, что земли их ближайших соседей пятью годами ранее были возвращены Молдавии и вошли в Румынию, которая отчего-то представлялась им более приятной.

К счастью для нас, бояре друг друга ненавидели гораздо более, чем русских и даже турок, поэтому не умели стакнуться, чтобы через скорое время не перегрызться между собою окончательно.

Никаких особенных действий наш полк не предпринимал, а в основном кочевал по бессарабским унылым деревенькам и непритязательным городкам. Местное население относилось к нам в целом добродушно, с большими боярами нам дела иметь не доводилось, а мелкие ничего против нас как будто не имели.

Наш полк уже намеревались перевести из Бессарабии на Волынь, когда случилось то происшествие, о котором я сейчас расскажу.

Именно тогда я получил ранение, вследствие которого и вышел в отставку, не достигнув особенных служебных успехов.

В один день наше отделение направили на разведку в местечко Дондюшаны, где, по донесениям лазутчиков, готовилась какая-то катавасия.

Отделение обыкновенно находилось под моим командованием, однако мой невеликий чин прапорщика и весьма малый опыт, как военный, так и жизненный (мне тогда едва исполнилось девятнадцать лет), по мнению начальства не мог способствовать успеху в боевой стычке, вследствие чего отряд наш снабдили более солидным руководителем в виде поручика Мустяцкого.

Хотя замена меня раздосадовала, Мустяцкий в свои изрядные двадцать шесть годов действительно казался гораздо опытнее и к тому же, будучи природным молдаванином и говоря свободно на всех местных наречиях, даже и мне представлялся лучшим командиром. Человек он был простой, открытый и весёлый, и я довольно быстро примирился с утратою своей должности.

По прибытии в Дондюшаны мы к большому облегчению своему не обнаружили никаких предосудительных волнений, а только подготовку местного дворянства к большой охоте на волков. Нас радушно встретили, напоили и накормили и звали принять участие в охоте, от чего мы с большим сожалением должны были отказаться с тем, чтобы вернуться в расположение нашего полка.

Мы миновали предместья, затем — бурые зимние виноградники и углубились в степь.

На дорогах было слякотно, с неба сеялся снег пополам с дождём. Мы замёрзли, промокли, к тому же проводник, взятый нами на одном из хуторов, оказался бестолковым парнем и повёл нас сначала не той дорогою, заставив потерять полдня. Вот когда мы от всей души пожалели, что не приняли предложение гостеприимных дондюшанцев!

День окончился, оставив нас посреди степи. Ночь выдалась тёмной, по небу неслись чёрные тучи… Разве была какая-нибудь ужасная история, чтобы в ней не носились по небу чёрные тучи и стояла ясная, приятная погода? Верно, это было бы ещё страшнее, словно природе до тебя и дела нет… как оно, впрочем, и случается чаще всего.

Вскоре наш проводник, некоторое время молча ехавший по поросшей кустарником степи и озиравший её из-под ладони в поисках примет, остановил лошадь и объявил нам, что не знает, куда держать путь. Наш командир не мог дать проводнику какие-либо указания, двигаться же наобум представлялось опасным.

Степь только с первого взгляду кажется ровной; в действительности она полна логОв, оврагов и высохших русел, не говоря уж о байбачьих норах, в которых так легко сломить ногу коню, чтобы затем сломить шею всаднику.

Времена были неспокойные, наш отряд мал. К тому же в степи развелось великое множество волков. Местные жители рассказывали, что многие бирюки пристрастились к человечине и даже нарочно пробирались в крайние хаты, чтобы утаскивать живых ребят.

И верно, послышался вой и на одном из холмов замерцали огоньки: это присматривалась к нам волчья стая. К счастью, бывалые наши боевые кони, привыкшие ко всякого рода ужасным звукам, и не думали волноваться и бежать сломя голову в неизвестном направлении, как это свойственно обыкновенному лошадиному племени при внезапном испуге.

Вдруг проводник радостно вскрикнул и указал вдаль, на светлую точку. Это не были звериные глаза: свет шёл яркий и ровный, свидетельствовавший о человеческом жилище.

Проехав немного, мы поняли, что приближаемся не к хутору и не к какому-нибудь одинокому домику — перед нами воздвиглась настоящая громадина, окружённая то ли парком, то ли лесом.

Волки следовали за нами, не подходя слишком близко, но и не отставая, и больше уже не выли.

Проехав по изрытой колдобинами аллее, осенённой высокими деревьями, разновидность которых я не могу вам сказать, поскольку не силён в ботанике (это были не ёлки), мы очутились перед угловатой хороминой. Возможно, свет дня придал бы ей большее приятство… А впрочем, будущее показало, что хоромина ровно такая страшная и некрасивая, какой я её счёл с первого взгляда. Одно крыло здания лежало в развалинах, средняя часть и второе крыло сохранились, но сбоку и сзади к ним прилеплены были какие-то нелепые пристройки, будто бородавки на носу и щеках старухи или грибы на когда-то стройном дереве. Изукрашенные резьбой двери, что вели в главную часть здания, сохранились в целости, однако широкая каменная лестница вся искрошилась, так что мы должны были соблюдать осторожность, поднимаясь по ней.

Мы, впрочем, довольно уже вымокли и утомились, чтобы продолжать рыскать по степи в поисках более роскошного приюта.

Мустяцкий подошёл к дверям и, взявшись за массивный молоток, заколотил им в дверь изо всех своих немалых сил. Никто не откликнулся, хотя окно в самом углу второго этажа было освещено — этот-то свет мы и видели в степи.

— Ежели они спят, почему не гасят огонь? — пробормотал Мустяцкий.

Выждав несколько минут, он толкнул тяжёлые створы, и мы вошли.

Мы не особенно ожидали, что столкнёмся вдруг с неприятелем или разбойниками — сомнительно, чтобы в этом уединенном доме нам учинили засаду. Но нельзя было и пренебречь опасностью того, что кто-то из нежеланных персон мог избрать сию руину для укрытия от непогоды, как это сделал наш маленький отряд, поэтому передвигались мы с осторожностью, не снимая рук наших с рукоятей сабель и пистолетов.

Озираясь, мы шли по коридорам, не совсем непроглядным благодаря встречающимся тут и там окнам и весьма холодным ввиду того, что окна эти красовались разбитыми стёклами, кое-как заделанными дощечками; спотыкались о вёдра, понаставленные под протекающие потолки, и настораживали уши от шорохов и тресков. В одном месте мне даже почудился отчётливый шёпот, и я приостановился, но остальные двигались дальше, и я последовал их примеру, не желая остаться в этих странных коридорах одиночкою.

Наконец добрались мы до двери, из-под которой просачивался свет. Мустяцкий постучал.

Некоторое время мы ожидали, прислушиваясь к переговаривающимся внутри голосам. Потом кто-то спросил, что нам нужно. Командир ответил по-русски, что мы сбились с дороги и желали бы узнать, как добраться до ближайшего поселения, а затем повторил то же на молдаванском и валашском.

— Дальше есть деревня, — ответил тот же голос на русском, с гортанным акцентом, — но дорога скверная, да вы и не разглядите впотьмах. Если вам надобно только переночевать, можете остановиться здесь.

Дверь отворились.

На пороге стоял старик самого сурового вида, высокий, крепкий, вовсе не сгорбленный, в кожаном жилете и куртке, которые местным мелкопоместным боярам и однодворцам заменяют доспех — куртки эти весьма прочны, и прошибить их даже саблею или пулей не так просто, если только не бить в упор.

Длинные седые волосы старика падали на плечи, под косматыми бровями сверкали огненные, свирепые глаза, щёку пересекал большой шрам. За пояс хозяина накрест были заткнуты два больших кинжала, а в руке он держал пистолет с явным намерением пустить его в ход, ежели дело обернётся к худу.

За ним я разглядел ещё двух человек, также державшихся настороже. Их родство со стариком обнаруживалось в каждой черте: глубоко посаженные глаза, крючковатые крупные носы, широкие лбы, сильные вытянутые челюсти составляли их фамильный портрет.

На дальнем конце стола сидела девушка такой красоты, что я мог бы тотчас в неё влюбиться… По возрасту она была моею сверстницей; самого изящного сложения, с нежным, несколько смуглым лицом и глазами лани, опушёнными ресницами, длиннее которых я не видал ни у кого, с волосами столь чёрными, что они отливали синим, так что невольно вспоминались гиацинтовые кудри, воспетые в сочинениях эллинских пиитов. При этом она была хорошо одета — не по парижской, разумеется, а по местной моде — а косы её изящно уложены вокруг головы.

Да-с, на картине эта девушка могла показаться воплощением мечты любого мужчины. К несчастью, она была не на картине.

Пахло от неё… как от разверстой, прости господи, могилы, набитой, прости господи, недельной давности покойниками!

Рядом с девушкой стояла пожилая женщина благообразной наружности, округлая, уютная, довольно-таки неподходящая ни к обстановке комнаты, ни к диковатому, странному семейству, частью которого, впрочем, несомненно являлась — во внешности красавицы и молодых людей помимо сходства с воинственным стариком заметно было также сходство и с этой дамой, некогда, безусловно, весьма привлекательной.

Мустяцкий, не смущаясь ролью незваного гостя, предводительствующего оравой других незваных гостей, представился сам и представил меня, сообщив также вкратце о причинах нашего вторжения.

Хозяин, в свою очередь, назвал своё имя: боярин Алекса Рыкоц, и имена домочадцев — супруги своей, боярыни Елены, и детей — сыновей Георгия с Петром и дочки Зденки.

— Добро пожаловать в баштину Рыкоцев! — торжественно произнёс старик. — Вы как раз к ужину; откушайте с нами.

Он кликнул слуг зычным голосом, который, должно быть, когда-то далеко разносился на поле боя, одному из холопов велел проводить наших солдат на первый этаж и там устроить, другому — подать ещё приборы и нести ужин.

Мы с Мустяцким ответили изъявлениями признательности, столь же горячими, сколь холодна была погода за окном. Пусть фамильное гнездо Рыкоцев облупилось, потрескалось и разваливалось на глазах, но комната, в которой мы очутились, имела наиглавнейшее достоинство — благословенное тепло, исходившее из сооружения, среднего между печью и камином, не слишком нарядного, зато на славу протопленного.

Вошла служанка, крепкая деревенская девка, с большим подносом, на котором громоздился хлеб, сыр и кастрюля с мясным рагу.

Деревенские блюда могут быть вкусны и изысканны, если их хорошо приготовить. Рагу изысканным не было. Я, собственно, даже и не понял, из чего его сделали, и не решился уточнять. Оно было горячим, и его было много; в ту минуту нам с товарищами этого показалось совершенно достаточно. Обилие острого перцу, от которого не только во рту загорелся пожар, но даже и в ушах запекло, удачно скрыло все недостатки блюда да к тому же помогло мне наконец согреться.

Сыновья старика поглядывали на нас с недобрым любопытством, хотя и не спешили с вопросами. Добрая боярыня Елена всецело сосредоточилась на том, чтобы угостить внезапных, свалившихся буквально как снег на голову гостей, подкладывая нам ломти отменно вкусного деревенского хлеба и немножко сомнительного, пахнущего овцою сыра. Боярышня Зденка сидела совсем тихо, потупившись, и застенчиво кушала рагу.

Я понял, что запах — следствие какой-то болезни, поскольку и сама девушка, и семья сознавали производимое на посторонних впечатление: Зденка стыдилась, братья заранее сердились на нас за предполагаемое отвращение, а мать была глубоко расстроена. В свою очередь, я постарался дать понять, что отношусь к девице с большим почтением, а Мустяцкий вовсе глядел на неё с каким-то даже благоговейным восторгом. Поняв это, боярыня Елена посмотрела на нас с благодарностью, братья же, напротив, насторожились ещё больше, возможно, подозревая в любезности скрытую злую насмешку.

Однако хозяин дома принимал оказываемое его семейству уважение как должное и, кажется, в уме не держал, что кто-то из нас дерзнёт проявить хоть малейшую грубость в его присутствии.

Он легко поддерживал беседу на русском языке, лишь временами бросая домочадцам короткие реплики на валашском. Ясно было, что, несмотря на дикий вид, старый Рыкоц — человек, получивший хорошее воспитание и много видевший. Сыновья его, впрочем, были обычные молодые сельские дворяне без притязаний на излишнюю образованность и принимали мало участия в беседе — оттого ли, что плохо знали русский язык, из почтения ли к своему отцу, который, напротив, говорил много и на самые различные темы.

Коснулся он, разумеется и своей фамилии (сколько я имел дела с отпрысками старых, но обнищавших родов, ни разу такого не случилось, чтобы оный отпрыск не похвалился древностью герба своего и не заметил бы с пренебрежением, что Адам слегка уступает ему в происхождении).

— Имя Рыкоцев известно испокон веку и некогда гремело на этой земле, — сказал хозяин с недоброй улыбкой. — Мы в родстве с великим господарем Владом — вы, конечно, слыхали про господаря Дракулу, грозу османов! — но прадеды мои были прежде его. Знайте же, что Рыкоцы произошли от тех самых невров, о которых Геродот писал, что они раз в год становятся волками на несколько дней, а затем снова возвращаются в прежнее состояние.

Мы с Мустяцким переглянулись, не зная, как лучше ответить на это удивительное сообщение. Наконец я заметил, что, должно быть, происходить из столь достопочтенного рода — большая честь, но и большая ответственность. Старик принял это соображение благосклонно. Ободрившись своим успехом, я сообщил, что по дороге к дворцу (было бы неосмотрительно назвать развалину как-нибудь иначе) мы повстречались со стаей волков.

— О, это хитрые шельмы! — сказал Рыкоц. — Мы с сыновьями давно за ними гоняемся и истребили довольно их отродьев, но их главари, старые волк с волчицею, умеют уйти из любых облав и засад. Да ничего, дайте время, мы их всех изведём.

Очевидно, родственных чувств по отношению к волкам он, в отличие от своих предков, не испытывал.

Старший сын, Георгий, тоже заговорил, слегка сбиваясь на валашский, когда не мог найти подходящего слова, и поведал нам, что проклятые волки повадились убивать деревенских девок и уволокли молочницу из их хозяйства.

— И такая у этих тварей причуда, что непременно им надо красивых девиц, — говорил он с досадою, — ни одного парня не тронули, ни старухи! Только девок им подавай.

— И верно, лакомки! — проговорил старик с такою миною, что мы все, не исключая и сыновей его, и наших огрубевших в боях товарищей, невольно вздрогнули.

Заметив произведённое им впечатление, Рыкоц спокойно промолвил:

— Я не вою над мертвецами. Они уже покинули этот мир; что горюй, что не горюй, им оттого не станет ни лучше, ни хуже. Да и что жалеть? Все там будем. Однако же теперь совсем поздно, пора расходиться. Ступайте по местам, гости дорогие, сыновья мои покажут вам комнаты.

Семейству оставалось лишь молча подчиниться, и, какие бы опасения ни смущали их, они сочли за благо их не выказывать.

Мы проверили свой отряд. Солдаты наши разместились по-походному, в пустующих комнатах нижнего этажа — не самый роскошный бивуак, но им было не привыкать: просторнее, чем в палатках, теплее, чем в чистом поле. Провизией и дровами, чтобы протопить печи, хозяева их обеспечили, а лучшего и пожелать было нельзя.

Офицеров, то бишь нас с Мустяцким, приняли скорее как гостей, нежели как невольных постояльцев, выделив нам приличную спальню, хотя и одну на двоих.

Наши денщики снабдили нас горячей водою для умывания, передали презент от хозяев — почтенного вида бутыль старого, очень тёмного и густого вина терпкого, немного смолистого вкуса, и ушли, оставив нас покуривать наши трубки и оглядывать временное пристанище.

Главной приметой этой комнаты была огромная пыльная кровать, на балдахин которой я посмотрел с опаскою, не доверяя прочности дряхлых столбиков.

Сквозь щели в окне задувал сквозняк, отчего всё в комнатке колыхалось и шуршало: зыбились занавески, подрагивали кисточки на покрывале и балдахине, отставшие от стены обои трепетали, пугая притаившихся внутри больших чёрных тараканов.

— Ну и местечко! — проговорил я.

— Не так здесь плохо, — отозвался Мустяцкий. — Осень, что поделать! Думаешь, брат, у нас в Бельцах весело в ноябре? Куда там — впору удавиться! Здесь, пожалуй, и поприятнее будет. Должно быть, прежде это был изрядный дом! Настоящий дворец.

Я лишь вздохнул, вспоминая родные края, где предзимнею осенью, конечно, было печальнее, чем летним полднем, а всё же куда как лучше, нежели здесь или в неведомых мне Бельцах.

Несмотря на сильную усталость, я боялся ложиться в огромную сырую постелю, в которой неизвестно какие многоногие существа обосновались прежде меня.

— Что за табак у тебя? — сказал я больше из желания продолжить разговор, чем из необходимости узнать мнение товарища. — Приятный, пахнет вишнею.

— Брал у одного жида в Кишинёве. Что вишнею, этого не чую, а по крепости в самую пропорцию. А что ты думаешь о наших хозяевах?

— Старик много повидал на своём веку, хотя, видно, одичал слегка в глуши. Про остальных трудно ответить — ведь мы едва словом перемолвились. Одно могу сказать наверняка — в этом доме бунта не затевают.

— Что мне до старика и остальных? Я глядел только на дочку… Она прекрасна, не правда ли? — промолвил Мустяцкий с большой горячностью.

Я согласился, не покривив душой.

— Никогда… никогда в жизни я не встречал ни женщины, ни девушки, которая была бы так хороша!

Тут я замялся с ответом и поглядел на Мустяцкого с некоторым недоверием.

— Да, — сказал я осторожно, — но, кажется, она больна.

— С чего ты взял? Она пышет здоровьем. Что за румянец!

— Но запах… довольно-таки тяжёл.

— Не знаю, что там за запах, — промолвил Мустяцкий, посмотрев на меня с неудовольствием. — Я в детстве переболел какой-то лихорадкою, и с тех пор обоняние моё сильно ослабло.

Я подумал, что ему повезло, ежели речь вести о солдатской доле, когда чего только не нанюхаешься, однако что за жизнь без дивного духа свежего хлеба или скошенной травы! Так уж всё устроено в бренном мире, что преимущество может послужить к огорчению, а недостаток — ко благу!

Угостившись вином, которое оказалось весьма крепким, мы улеглись с разных сторон кровати и даже потеряли друг друга из вида, такая она была большая. К несчастью, вскорости Мустяцкий обнаружил себя энергическим храпом. Некоторое время я лежал, удивляясь разнообразию издаваемых им звуков, от самого тоненького свиста до свирепых басовитых рулад, как будто в носу у этого человека прятался целый оркестр со всем своим инструментарием. Будь я несколько менее усталым, промаялся бы до зари, но утомление от бесконечного дня взяло своё, и я также забылся.

И примерещилось мне престранное сновидение.

Я увидел себя в просторном старинном дворце, когда-то, видимо, роскошном, а ныне пустынном. В слабом свете свечи, неведомо как оказавшейся вдруг в моей руке, я узрел гроб на каменном постаменте. Из гроба донёсся голос, приглашавший меня приблизиться, и я, нисколечко не боясь, доверчиво подошёл и склонился нал лежавшей в гробу фигурою. Там был человек, мертвенно бледный, однако глядевший на меня блестящими тёмными глазами. Лицо его, довольно красивое, с орлиным носом и необыкновенно красными губами, носило выражение какого-то жестокого достоинства. Пока я смотрел на него, его черты исказились гримасою. Я отпрянул, однако он протянул руки и крепко схватил меня. Я в ужасе боролся, пытаясь освободиться, но оживший мертвец тянул меня к себе, открывая красный рот и оскаливая острые зубы…

Я открыл глаза и понял, что с головою запутан в перину, которой накрылся вместо одеяла и которая меня душила.

Мустяцкий безмятежно храпел. Отплевавшись от перьев и пыли, я перевернулся на другой бок и опять провалился в сон.

Я был в том же дворце, только не в палатах, а в коридоре. Мне снилось, что я давно уже брожу в бессильных попытках обнаружить дверь. Наконец, выбившись из сил, я уселся прямо на пол, прислонившись спиной к холодной стене, и вдруг увидел вдали отблески света. Свет сделался ярче, и я разглядел человека в алом старинном кафтане. Заметив меня, он поднял свечу — я узнал в нём того самого, что лежал в гробу.

Дальнейшую часть сна милосердная память скрыла в своих глубинах, и до сих пор иными бессонными ночами я прогоняю обрывки того кошмара, когда он пытается вернуться ко мне.

Пробудившись, я отёр пот с лица углом затхлой, но чистой простыни и пообещал себе, что нипочём более не усну, однако через минуту веки мои, точно намагниченные, притянулись друг к другу, и я проспал беспробудно и без сновидений до самого утра.

Когда я проснулся, было по-прежнему темно, тем не менее в доме уже поднялись хозяйственные хлопоты. Мой товарищ пробудился и занят был бритьём.

— Здоров же ты дрыхнуть, брат! — сказал он дружески. — Подымайся, пока вода не остыла.

— Всю ночь такое мерещилось, что не приведи господь, — проворчал я, выпутываясь из перины и поспешно надевая сапоги. — Один сон хуже другого.

— И я едва глаза сомкнул, — заявил Мустяцкий.

Я вспомнил его богатырский храп и ухмыльнулся; возражать, впрочем, не стал; взбил пену в своём тазу и бодро заскрипел бритвою.

— Будто самый воздух здесь полон тревоги, — продолжал командир. — Хотя, скорее, это капризы воображения. Но всё же — не показалось ли тебе что-нибудь странным?

Я честно ответил, что странным мне кажется всё: самоё семейство Рыкоцев, их повадки, обиталище и вообще вся местность вокруг, и что впечатление это, по всей видимости, складывается из незнакомства со страной и её обычаями да ещё из дурной погоды и странного вина, которым нас угостили. А впрочем, люди они гостеприимные и любую странность им можно простить за те скромные удобства, какие они могли нам предоставить, несмотря на своё печальное положение.

— Да, поиздержались господа Рыкоцы, это видно, — согласился Мустяцкий.

Едва мы привели себя в порядок, как в дверь постучали: наши гостеприимные хозяева обеспечили нас завтраком — всё тем же хлебом с сыром, большой яишнею со шкварками, поданной по-простому, на сковороде, двумя большими бубликами, посыпанными кунжутным семенем, и кувшином с бузинным напитком. Всё оказалось вкусным, а главное — горячим.

Снедь принёс слуга, высокий старик с беловато-жёлтою, как пакля, бородой, с улыбающимися глазами, глядевшими из-под косматых бровей. Говорил он по-нашему весьма хорошо и бойко, украшая даже свою речь словесными завитушками. Звали его Марко, и был он русин, родом из Черновиц.

Пока мы насыщались, Марко, нашедший в нас свежих собеседников, потчевал нас рассказами о здешнем житье-бытье, о волках, пропавших девках и прочих местных достопримечательностях. К слову, зашла речь и о хозяйской дочке.

— Ведь боярышня почти совсем умерла в детстве, — сообщил Марко между делом. — Однако ж не умерла и выросла красавицей. А которые девки здоровёхоньки бывают, зато после схватят лихоманку и захиреют, а то принесут в подоле и помрут горячкою вместе с младенцем, а то и волк украдёт. Известно: у каждого своя судьба!

На эту философскую сентенцию я ответил согласным хмыканьем, не забывая убирать яишню, стремительно стынущую, а Мустяцкий заинтересовался происшествием с хозяйской дочкой, спросив, что же с ней случилось.

— А вот что: когда она была совсем крошкою, нянька уронила её, да так неловко, что из малышки совсем вышибло дух. Она посинела и перестала дышать. Мать билась и кричала над Зденкой — пуще всего на свете она хотела дочку и теперь никак не могла её лишиться. К счастью — или, напротив, к худу — мимо проезжали цыгане. Увидев, что стряслось, одна старуха взяла девчонку на руки и принялась вдыхать ей в рот дым из своей трубки, что-то приговаривая. И вот, девочка ожила и залопотала!

— Чудо! — сказал Мустяцкий благоговейно.

— Чудо-то чудо, — ответил Марко с сомнением, — а только с той поры от Зденки пошёл тяжёлый дух. То ли она зашибла себе какую-то внутренность, то ли… Сами знаете, пахнет от неё могилою. Кто-то из наших и вовсе говорит, что девушка неживая.

— Как неживая?

— Вот так: будто Зденка — непогребённый труп, вурдалачка, и будто по ночам охотится она на людей, чтобы высосать из них кровь. Поэтому всё семейство и живёт тут, на отшибе, что в деревне до смерти их боятся. Говорят, будто она перекусала всех своих родных, обратив и их в упырей.

— А вы что же, не боитесь? — спросил я, пока возмущённый и разгневанный Мустяцкий издавал нечленораздельные возгласы, не в силах выразить своё отношение к несправедливым суевериям селян.

— Та-а-а! — сказал Марко, махнув рукою и смеясь беззубым ртом. — Всё это бабьи сказки! Вурдалаки, как же! Из всех Рыкоцев один только есть опасный человек — старый Алекса. В молодости он воевал с турками и с кем только не воевал. Много поубивал народу. Видели вы его взгляд, когда ему случается рассердиться? У! Будто огонь прыщет из-под косматых бровей! Нет, ему нельзя перечить! Особенно он ненавидит цыган, бог весть за что. Народ они, конечно, вороватый, а всё ж не турки. За что их ненавидеть? Хорошо, что Зденка упала, когда его не оказалось рядом, он нипочём не дал бы оживлять свою дочь цыганке. Он бы лучше бросил Зденку в печь, чем дал её цыганке!

Проговорив это, слуга покачал головою, собрал очищенные нами тарелки и удалился, оставив Мустяцкого кипеть от негодования.

— Семья вурдалаков! И чего только люди не придумают от безделья и невежества! Если мы поверим хотя бы половине этих сплетен, то покажем себя такими же олухами, как деревенщины, которые их выдумывают, — сказал он горячо.

Я и сам не особенно верю во всяких упырей и русалок, а всё же не пойду ночью шататься по кладбищу, да к тому же полагаю, что про добрых людей не скажут, будто они пьют человеческую кровь. Однако я счёл за благо промолчать. Мне показалось, что Мустяцкий защищает Рыкоцев более горячо, чем это соответствовало обстоятельствам. Объяснить это было легко: прекрасная Зденка влетела ему прямо в сердце и вмиг там обосновалась, как птичка в гнёздышке.

В то время, когда все эти соображения проносились в моей голове, послышался шум потасовки. До нас донеслись истошные крики, мужские и женские.

— Что ещё там? — спросил Мустяцкий с раздражением. — Надеюсь, солдаты не повздорили со слугами или, того хуже, с хозяевами — вовсе было бы некстати! Этот твой Синица вечно встрянет в неприятности!

— Сомневаюсь, чтобы это был он, — сказал я, прислушиваясь. — Голос у него что твоя иерихонская труба, я Синицу из тысячи узнаю. Это кто-то чужой. Да там какие-то бабы вопят.

Мы вышли, и сразу же вокруг нас закипела жизнь: отовсюду доносились человеческие голоса, хлопанье дверей, топот ног, пробегали какие-то фигуры, разнообразно одетые и одинаково благоухающие потом и чесноком.

Оказалось, что дом Рыкоцев не такой пустынный, как мы подумали вначале. Дворня, обитавшая в тех самых мазанках, прилепленных к основному строению, которые так мне не понравились, на ночь попросту разбрелась по своим жилищам.

Со двора доносился ужасный шум, яростные голоса мужчин и женский визг, словно там шла битва. Мы побежали вниз, подозревая всякое — от налета разбойников до прибытия армии местных мятежных бояр. Сквозь сумятицу звуков я услышал крик, а затем — стоны.

Внизу собралась толпа. Солдаты наши также высыпали из дома и глядели с большим недоумением на развернувшееся перед ними зрелище. Были там и Рыкоцы — старый хозяин и двое его сыновей. Женщин я не увидел, и к лучшему, ибо зрелище, представившееся нам, могло бы повергнуть в ужас и бывалого человека.

На телеге простёрлось окровавленное тело молоденькой девушки. Её длинные чёрные волосы спутались, сорочка была разорвана, обнажая кровавое месиво меж белеющими рёбрами, яркие юбки отяжелели от грязи.

— Волки! — сказал старый Рыкоц.

— Волки! — откликнулись вокруг.

Цыганки завопили и принялись ногтями раздирать свои лица, мужчины кричали что-то непонятное. Я не понимал, зачем они явились сюда и чего хотят от Рыкоцев. Сколько я знал нравы цыган, они сами решают свои счёты со зверьми и людьми.

Какая-то из женщин в порыве горя откинула волосы с лица мёртвой.

Я был поражён — не внешностью мёртвой девушки, чьё лицо при жизни было милым, но не поражающим красотою, а удивительно мирным, безмятежным его выражением. Кровь и земля лишь слегка испачкали щёку, веки, уже запавшие, были спокойно смежены. Девушка выглядела вовсе не так, как должна выглядеть напуганная жертва, знающая, что её вот-вот разорвут хищники.

— Разве её схватили сонную? — подумал я вслух. — Да кто же не проснулся бы, почуяв волчьи зубы?

Старик показал себя безусловным хозяином положения. Он сделал распоряжения относительно мёртвого тела, короткими окриками привёл в себя вопящих и стенающих цыганок и согнал их со двора, после чего созвал челядь в погоню за волками.

Мы с Мустяцким присоединились к экспедиции, оставив солдат на нашем бивуаке.

Охота неспешно продвигалась вперёд; пронизывающий ветер трепал шинели и плащи. Скудный свет вылинял в серую дымку. Чёрные вОроны вились над нами с хриплым карканьем, то падали вниз, то поднимались, ловя огромными крыльями потоки ветра, и не слышно было в степи ни звука, кроме этих хриплых криков и мерного перестука копыт.

Старый Рыкоц двигался впереди всех, временами склоняясь с седла низко к земле и рассматривая следы на твёрдой, поросшей жёсткой растительностью земле. Вынув из седельной сумки подзорную трубу, старик оглядел окрестности. Вскоре он опустил трубу, остановил коня и принялся совещаться о чём-то с сыновьями.

Я следил взглядом за воронами. Они походили на вражеских разведчиков: кружили, высматривая наше продвижение, а потом улетали прочь, словно спешили донести об увиденном неприятелю.

Солнце сместилось к горизонту. Подступал вечер.

Внезапно выругавшись, старик поднял ружьё и выстрелил в небо. Вороны с воплями взвились чёрным столбом и полетели прочь.

— Вражья сила! — выкрикнул старик. — Предупредили! Теперь они знают! Запутали следы, ушли!

— Он думает, что вороны предупредили волков? — спросил я тихонько у Мустяцкого.

— Очень даже возможно, — подтвердил тот как ни в чём не бывало. — Вороны да сороки — первые враги охотников. Выслеживают, верещат, всё зверьё тебе распугают. Да нас и так за семь вёрст слыхать. Волки ж не дурные нас дожидаться.

Мустяцкий тряхнул поводьями и повернул лошадь, я последовал за ним. Охота двинулась назад несолоно хлебавши.

Младший из сыновей хозяина приотстал. Нагнав его, я завёл беседу.

— Усталый у вас вид. Спите, наверное, мало.

Молодой Рыкоц покачал головой и провёл по лицу широкой ладонью.

— Отец любит, чтобы ночью мы поднимались и проверяли посты.

— Посты? — повторил я с недоумением. — Он опасается нападения?

— Нет… Не знаю… Волки… Разбойники… Когда отец был молод, воевал с турками. Верно, тогда повелось. Привык.

Спорить с отцом Рыкоцам явно на ум не приходило.

Близ поместья навстречу нам попалось несколько человек, вооружённых топорами, рогатинами и ещё какими-то предметами обихода, которые в глазах человека непритязательного могли сойти за оружие. Это была деревенская делегация, которая решила двинуться нам на помощь.

Старик сказал, что волки ушли далеко в степь, но могут вернуться в любой момент, потому нужно держаться настороже. Крестьяне, в свою очередь, сообщили, что табор, похоронив девицу, счёл за благо убраться подальше, не дожидаясь поимки хищников, а ещё — что в Елизаветовке, располагавшейся верстах в семидесяти отсюда, расквартирован русский полк, в который они намереваются послать гонцов с просьбою о помощи и истреблении волков.

Старик ожесточённо ответил, что никакая помощь с волками ему не нужна, и велел деревенским идти прочь и не морочить ему голову своими глупостями.

Всё это мне перевёл вполголоса Мустяцкий.

— А не наши ли это? — прибавил он. — Что, если штаб переменил намерение о дислокации, а нас не смог известить, поскольку мы успели уйти из Дондюшан?

— Отчего бы нам не отправить несколько человек в Елизаветовку, чтобы узнать наверное? — предложил я. — Если это наш полк, присоединимся к нему безо всяких лишних хлопот и блужданий, а ежели нет, проследуем к указанному нам месту назначения.

Мустяцкий согласился с планом и спросил у Георгия, не согласятся ли Рыкоцы распространить своё гостеприимство на время, необходимое, чтобы посланцы добрались до Елизаветовки и возвратились обратно. Георгий поворошил усы, пребывая в сомнениях, и сказал, что спросит у отца. Старый Рыкоц, выслушав сына, дал согласие довольно безразличным тоном; казалось, что целый полк русских солдат, расквартированный у него под ногами, беспокоит его меньше происшествия с цыганкой. Он не жалел девицу, но взгляд его сделался как-то беспокоен; он сжимал и разжимал кулаки и посматривал по сторонам с угрозой, что-то шепча себе под нос.

Должно быть, его злило, что волки узурпировали его власть над местным людом. В этом краю один боярин Рыкоц, потомок невров, имел право казнить и миловать крестьян и крестьянских девок.

По возвращении мой товарищ отрядил троих солдат в Елизаветовку.

Мустяцкому очень понравилась Зденка, но подобраться к ней было невозможно, так как мать и братья если и не следили за ней нарочно, всё же делали так, что она никогда не оставалась одна. Понимая это и не находя применения своей деятельной натуре, он вдруг решил ехать вместе с посланниками на разведку. Я остался приглядывать за солдатами, предоставлять которых самим себе было, разумеется, нельзя.

Мне и самому хотелось бы поехать, однако Мустяцкий был старше меня по званию и уже принял решение, а просить его изменить своё намерение мне не позволяла гордость. Да и не стоило оно того, ведь мне одну только ночь предстояло провести, скучая без компании. К тому же погода стала ещё гаже, чем была прежде, чего ранее нельзя было даже вообразить.

Двор обледенел и покрылся жидкой кашей из снега и воды, в которой оскальзывались домашние Рыкоцев, выражая досаду и раздражение словами хотя и валашскими, но всецело понятными.

Поужинав в обществе Рыкоцев — старик сегодня был неразговорчив, недовольный провалом охотничьей экспедиции, а остальные не смели говорить, пока хозяин молчит, — я убрался в свою комнату, почитал немножко Жуковского, томик которого возил с собой, и приуныл ещё сильнее. Грустные баллады, приятные в другой, более уютной обстановке, здесь повергали не то что в печаль, а в беспросветность.

Только минул полдень, солнце опустилось, будто вековые деревья изловили его своими корявыми сучьями и потянули под землю — так кракены своими щупальцами утаскивают корабли на дно морское. Да и не было никакого солнца; напротив, к ночи разбушевался опять холодный северный ветер, гоня тяжёлые тучи.

Так обыкновенно случается, что обуревающие нас тревоги становятся сильнее и тягостнее тихой ночью, чем хлопотливым днем. Чем гуще становилась тьма и чем пронзительнее выл ветер в щелях оконной рамы и старых стен, тем печальнее мне становилось.

В доме было тихо. Хозяева спали; остававшиеся на первом пустом этаже мои товарищи тоже, верно, задавали храпака. Мне же было не по себе. В эту минуту даже военно-полевой оркестр, заведшийся в носу Мустяцкого, — и тот бы меня порадовал.

Докурив трубку, я открыл окно, чтобы выколотить её хорошенько, и увидал старого Рыкоца, гулявшего в саду. Он то исчезал за деревьями, то опять показывался, совершая свой ночной моцион. От скуки я следил за ним глазами. Нечего сказать, хорошенькую он выбрал погодку, чтобы пройтись! Тут я вспомнил слова сына его о том, что старик привык нести ночную стражу. По старой военной привычке Рыкоц обходил, что называется, посты.

Тут ветер дунул так сильно, что створка окна едва не хлопнула меня по лбу, свечи на столе погасли, а за пазуху мне точно вылили ведро ледяной воды. Я скорей закрыл окно и, сбросив частично одежду, запрыгнул под одело. Какое-то время я вздыхал от холода, радуясь, однако, отсутствию насекомых — должно быть, спальня эта так долго простояла покинутой в отсутствие гостей, что блохи разумно решили перебраться в населённые области хоромины.

Повертевшись немного, я угрелся и задремал.

Очнулся я от странного звука и обнаружил, что вовсе не лежу в громадной своей постеле, а стою в странном полутёмном коридоре с каменным полом, вовсе не таким, как в доме Рыкоцев, и с грубыми, тоже каменными стенами, словно бы я находился в старинном замке или в пещере.

Напротив меня у стены сидел человек, полностью покрытый грязью; он дрожал, обхватив руками колени и опустив голову, так что длинные нечёсаные волосы завешивали ему лицо.

Я в изумлении поворачивался и оглядывался, не понимая, какая сила перенесла меня сюда из дома Рыкоцев. Наконец я окликнул человека у стены. Услышав мой голос, он вскинул голову и открыл своё лицо, заросшее бородою, запачканное… Это было моё лицо!

С криком я проснулся.

— Вот же чёртов дом! — пробормотал я, насилу придя в себя. — Что за чепуха тут лезет в голову! Что за окаянные сны!

Какое-то время мне страшно было пошевельнуться и даже дышать.

Поднявшись, я походил по комнате, отхлебнул из фляжки, наполненной местной ракией, отменно гадкой, зато очень крепкой. Было темно и тихо. Я отхлебнул ещё; вскоре хмель согрел меня, отяжелил голову; страх ушёл, и я снова почувствовал сонливость.

Однако воспоминания о кошмаре ещё были живы, я и не спешил укладываться.

Умывшись ледяной водою над фарфоровым тазом, я посмотрел в зеркало и удивился, как красны мои глаза. В мутных глубинах старинного зеленоватого стекла отражение моё было в точности упыриная рожа.

Я уже потерял надежду выспаться в этом доме и не мог дождаться счастливой минуты, чтобы выбраться наконец из гнезда Рыкоцев.

Приблизившись к окну, я распахнул его и вдохнул холодный, пропитанный влагой воздух, несколько прояснивший мой разум. Стояла поистине тёмная ночь. Тонкие нити света, протянувшиеся от лампы за моей спиной, угасали в заоконном мраке, в мягких хлопьях падающего снега. Я перевёл взгляд вниз и вздрогнул: из-под дерева за домом наблюдало животное, глаза которого горели в темноте. Собака? Зверь не походил на дворовых псов. Он скорее походил на волка.

Зверь поднял морду и поглядел на моё окно. Богом клянусь, он знал, что я тут и вижу его! Наши взгляды встретились. Тихо, недвижно стоял зверь, сверкая огненными очами, а затем, встряхнувшись, тенью утёк во тьму старого парка. Только теперь, будто очнувшись от наведённого морока, залаяли и завыли псы.

В этот миг я услышал шаги в коридоре.

Кто-то, стараясь двигаться тихо и неслышно, в чём не преуспел, поскольку рассохшиеся полы немилосердно скрипели, приблизился к моей двери и замер. Ключ, торчавший из скважин с моей стороны, осторожно пошевелился, как будто его пытались вытолкнуть. Стараясь также не шуметь, я протянул руку за своей саблей, но неудачно натолкнулся на ташку, в которой держал заряды для пистолета, и свалил её на пол. Ключ перестал шевелиться. Некто за дверью заскрипел прочь, не делая особенного шума, но теперь уже и не скрываясь.

Я не чувствовал себя в опасности, однако всё же прихватил саблю на всякий случай и осторожно приоткрыл дверь. В коридоре царила непроглядная темень, тянуло сыростью и гулял сквозняк. Я инстинктивно отпрянул назад, будто ступив в ледяную воду, и почувствовал, как по спине побежали мурашки. Преодолев малодушие и заставив своё воображение подчиниться рассудку, я всё же решил выследить своего ночного гостя.

Мне показалось, будто впереди я вижу огонёк свечи. Стараясь ступать тихо, я двинулся в его направлении, однако вскоре обнаружил, что ошибся — мой огонёк оказался отблеском света в висевшем на стене старом зеркале.

Повертев головою в попытках услышать звук шагов, я не обнаружил ничего, кроме тишины, и решил вернуться, но скоро заблудился в тёмных коридорах.

«Не может быть, чтобы все они никуда не вели!» — подумал я и спустя какое-то время действительно вышел в маленький садик, совершенно пустой, если не считать нескольких кустиков, ветки которых были покрыты слоем снега.

Я стоял, раздумывая и озираясь, как вдруг услышал слабый голос. Повернувшись, я увидел в мягком рассеянном свете молодой луны, отражавшемся от белого снегу, женскую фигуру. Это была Зденка.

На минуту я подумал, что она ждёт здесь кого-то, а я помешал, и собирался уйти даже с риском снова заблудиться, но она быстро приблизилась и, схватив меня за руку, принялась что-то быстро говорить на валашском. Я знал, что она понимает русский, поэтому, стараясь говорить как можно отчётливей, объяснил, что готов помочь, если только она в двух словах объяснит свою нужду.

Кое-как, с трудом подобрав слова, Зденка спросила, не видел ли я здесь молодую девушку. Подумав, я отвечал, что ежели она имеет в виду особу, которая нам прислуживала за столом, то намедни вечером я наблюдал, как та потащила в сарай курицу с несомненным намерением обезглавить её там и ощипать на суп. Сейчас, вероятно, девка уже спит в своей мазанке, а кура давно сварилась. Зденка наморщила лоб, обдумывая мои слова, а после вдруг залилась слезами.

Я слегка оторопел. За трапезою Зденка никак не обнаруживала такого сочувствия к приготовленной на съедение птице. По моему опыту, деревенские девушки вообще с необыкновенным хладнокровием относятся к естественной участи кур, гусей и прочей домашней скотины.

— Вы и ваш друг, вероятно, считаете наше семейство диким, а меня — отвратительной, — промолвила она сквозь платочек.

Я ответил, смутившись, что не держу подобных мыслей, а что касается Мустяцкого, то он и вовсе пребывает в беспрерывном восхищении Зденкой и её красотою.

Девушка отняла от глаз платок и улыбнулась, показав жемчужные зубки. Она и вправду была очень хороша, а к запаху я уже принюхался и находил его более похожим на прелые листья, нежели на мертвечину.

К несчастью, я тут же испортил дело, добавив, что проникся уважением к её отцу и нахожу его необыкновенно интересным человеком.

Зденка взглянула на меня с ужасом и, снова заплакав, забормотала что-то о каких-то девушках, которые снятся ей по ночам. Припомнив свой собственный кошмар, я предложил разузнать об искомых девицах среди слуг и в деревне.

Моё предложение необъяснимым образом повергло Зденку в отчаяние, и, заливаясь слезами, она стала на ломаном русском языке умолять не касаться этой темы до времени. Мне было не очень понятно, до какого времени она решила отложить поиски, ведь я не собирался оставаться в усадьбе Рыкоцев более двух дней. Вежливо сказав, что готов буду оказать любую помощь, буде таковая от меня потребуется, я откланялся, надеясь, что не потребуется ничего — местные жители очень неприветливо относились к чужеземцам, оказывающим лишнее внимание их дочерям и жёнам.

Разговор мне не понравился. Вкупе с дневным происшествием с бедной цыганкою, с бродившими вкруг усадьбы волками-людоедами, со слухами об убитых и съеденных ими жертвах, с моими кошмарами заведённая Зденкою речь о пропавших девицах вызвала во мне чувство странной обречённости. Мне стало не по себе, сердце сжалось от ощущения неведомой опасности. А эти тени в саду, этот волк, так грозно и необъяснимо глядевший прямо в глаза мои из чёрного сада…

Да нет, ерунда, сказал я себе, просто нервы разыгрались.

Подозревать обедневших сельских аристократов в том, что они отмечены печатью рока и за ними стоят какие-то потусторонние силы, по меньшей мере нелепо.

Я предложил девушке проводить её в дом.

— Не надо, не надо! Увидят! Тогда беда! — воскликнула она в ужасе и бросилась бежать.

Я только пожал плечами, поражаясь причудам женской натуры, и возвратился к себе уже без всяких приключений, однажды только свернув не в тот коридор. Спать по-прежнему не хотелось. Я раскурил трубку, вспоминая события дня, когда за окном послышался шорох, затем раздался треск.

По широкому выступу ниши, в которой утоплено было моё окно, прохаживался ворон — огромный, чёрный, лоснящийся, как адский смоль.

Что тебе нужно, мой запоздалый гость?

Ворон глянул на меня искоса и, важно каркнув, снялся с места, исчезнув в глубинах заброшенного парка.

— Носит вас леший по ночам, бисовы свиньи! — сказал я свирепо, подразумевая и ворона, и волка, и всю прочую нечисть, слонявшуюся вокруг, словно не полагалось ей дрыхнуть в тёплом укрытии, и выколотил трубку с такой яростью, что черенок у ней треснул.

Последнее происшествие так меня удручило — это была моя любимая трубка, — что я плюнул и завалился спать, поклявшись себе, что, хотя бы весь ад со всеми ужасными сатанами, виями и упырями приснился мне, я только повернусь на другой бок и буду спать дальше.

И ничего у меня не вышло: до утра я проворочался, вспоминая все стихи и выученные когда-то отрывки из античных авторов, которые когда-то так ловко усыпляли меня на уроках и которые совсем не помогали теперь.

Наконец забрезжило долгожданное утро. С тревогой выглянув из окна, я убедился, что странные создания, блуждавшие в саду, исчезли вместе с темнотой. Больше ничего хорошего окно не показало. Из степи наползал туман и клочья туч, снег только на крышах и верхних ветвях деревьев имел белизну, а ниже всё было серо и буро. Но всё же день наступал; свет, хотя серый и мутный, наполнил мир; зашумели и закопошились слуги, дом наполнился стуком, бряком и прочими хозяйственными звуками.

Пришёл мой денщик Синица, принёс кипяток.

— Что, братец, каково вам ночевалось? — спросил я.

— Эх, ваш-бродь! Вроде и ничего, а всё же нехорошее это место, — откликнулся Синица своим густым протоиерейским басом, от которого старые стёкла в окне слегка задребезжали.

— Что ж так?

— Да вот, всё что-то скрипит, шерохается, и будто шепчет кто из углов.

— Старый дом, везде щели. Вот сквозняки и ходят, — заметил я, принимаясь бриться.

— Вроде и так, а вроде и не так! — отвечал Синица, расправляя пальцем густые свои усы. — Ребята вот тоже говорят: беспокойно! Принимают хорошо, и дров дадут, и кукурузы этой своей, и сыру, и народ неплохой, даже и весёлый, бабы вот…

— Синица! — сказал я, грозя пальцем.

— Это я так, — отвечал денщик, скромно потупляя плутоватый взор. — Нешто не понимаю? Однако жеж нельзя не отметить — бабы тут наливные. Только хозяина все очень боятся. Едва почуют, так и замрут, как зайцы. Не знаю, отчего так. А вот ещё: сны тут всякие снятся.

— Какие сны? — Я вытер лицо и, подумав, выплеснул воду за окошко. Грязнее не будет.

— Разные сны нехорошие, — неохотно промолвил Синица. — Вот приснилось мне сегодня, будто, ваш-бродь, волк в кровать вашенскую прыгнул и гложет.

— Ого! — сказал я, улыбаясь, но чувствуя неприятный холод в груди.

— Проснулся я, повернулся на другой бок, и опять снится то же, только уже не волк, а человек… И не смейтеся, ваш-бродь, а только встал я, поднялся и пошёл проверить…

— Так это ты ночью ко мне зайти хотел?

— Хотел! Только услышал, как что вы не спите, и ушёл.

— Чего же не сказался?

— Так это… чего-то стыдно стало. Сны, понимаете ли, вижу, ровно девка…

— А не видел ли ты кого по дороге? — спросил я, вспомнив про Зденку и её непонятное мне беспокойство.

— Как же, ваш-бродь! Барышню видел, она горнишную свою потеряла. Горнишную — нет, не видел. Никаких девиц местных и бабонек, все они с ночью попрятались. Страшно им, потому как волки… Только это не волки баб едят. Какие же волки? Зачем им баб есть? Они скорее собаку стащат или овцу, ребятёнка маленького могут, а чтобы одних баб, так где это видано?

— Кто же, если не волки?

— Известно кто — оборотень, волколак, — отвечал Синица очень серьёзно и убеждённо. — И наши все говорят, что оборотень. Надысь цыганку-то привезли, так мы видели: грудь зверь разорвал, искалечил, а ничего не выел. Чтобы зверь порвал, а не съел — такого никогда быть не может.

Ответить на это мне было нечего, поэтому я спустился с Синицей на нижний этаж и проведал солдат, которые действительно прекрасно разместились, шутили со смуглыми, румяными, грудастыми служанками и нисколько не скучали по походной жизни. Сам же я ждал посланцев с нетерпением и немало досадовал, что Мустяцкий не торопится вернуться.

На обратном пути наверх я повстречал Марко, который сообщил, что принёс мне завтрак и что хозяева давно уже поднялись и занимаются делами. Выглядел он обеспокоенным. Я спросил, в чём дело. Мне ответили, что боярышня Зденка потеряла свою горничную и очень о ней волнуется.

«Скорей бы отсюда убраться! Что за местечко!» — подумал я, невольно жалея молодую красивую девушку и её братьев, вынужденных прозябать в этой развалине.

Старику же Рыкоцу, напротив, зловещий особняк подходил чрезвычайно, словно они оба созданы были друг для друга.

День прошел без особых событий. Тучи становились всё темнее, воздух всё холоднее, к ночи следовало ожидать снега. Около часу пополудни Георгий пригласил меня на обед, довольно даже любезно. Вообще заметно было, что присутствие солдат не раздражает молодых Рыкоцев и их дворню, а, напротив, вносит в их монотонное существование приятное разнообразие. Про старика и его отношение ничего нельзя было сказать; он был калач тёртый и, даже если испытывал досаду, никак её не выказывал. Впрочем, я всё равно извинился за вынужденное обременение и посулил, что не позднее чем завтра мы освободим квартиры и отправимся походным порядком, как следует. При этих словах Зденка заметно погрустнела, а старик бросил на неё недобрый взгляд.

После обеда мне решительно нечем было заняться. Я спустился к солдатам, однако пробыл у них недолго, так как моё присутствие заметно их стесняло, побродил немного по дому, вышел в сад и тотчас зашёл обратно, уж очень он был неприютный.

Мустяцкий всё не ехал.

Дело уже клонилось к вечеру, когда в комнату мою вошёл Марко, против обыкновения невесёлый и озабоченный. Он принёс мне ужин, однако не ушёл сразу, как полагается, и топтался у дверей и выразительно вздыхал.

— У тебя дело ко мне?

— Так, сударь мой!

Я с сожалением взглянул на остывающую еду и попросил его сказать скорее, что хотел.

— Я бы, сударь, вовек не пошёл против старого хозяина, но ради боярышни что угодно сделаю! Да хоть бы голову себе дам отсечь… Не могу я молчать, коли знаю, в какой она беде! Только поклянитесь пресвятою Богородицей, что меня не выдадите.

Я обещал.

— Что за опасность грозит боярышне?

— Такая, что заест её старый волк, сударь мой! — воскликнул старик, дрожа и озираясь. — Непременно заест! До сих пор он обходился другими, ведь он любит госпожу Зденку. Только сегодня ночью боярышня была в саду и говорила с кем-то, кого он не видел, вот он и освирепел. Раз вбил он себе в голову, что боярышня такая же, как все, конец ей пришёл!

Я слушал в полнейшем недоумении.

— Волк прознал, что молодая госпожа с кем-то говорила ночью и теперь хочет её съесть? — уточнил я, не упоминая, разумеется, что и был таинственным собеседником Зденки, хоть встреча наша и носила совершенно невинный характер. — Марко, не хочу тебя обижать, но ты будто рассказываешь мне сказку про Красную Шапочку…

— Нет, шапочки на боярышне не было, — отозвался Марко, в свою очередь глядя на меня с удивлением, — да когда бы и была, то что же? Не за шапочку ведь он убивает.

— Волк не достанет её в доме, — сказал я, отчаявшись уловить нить беседы.

— Как же не достанет, когда он тут хозяин! — прошептал старик, снова испуганно оглядываясь.

— Ты не про господина ли Рыкоца? — сообразил я вдруг.

Марко мелко закивал.

— Я сперва не понимал, а потом стал подмечать: как девка весёлая, с парнями шутки шутит, и хозяин заметит, так он не кричит, не ругает её. Просто её вдруг раз — и волки сожрали! Я слышал, как утром он бранился в своих покоях. Из-за боярышни Зденки… Сам с собою говорил, что не потерпит… А теперь он ушёл, — проговорил слуга, и на глазах его выступили слёзы. — Как знал я… Вечер наступил, она к ужину не явилась, и хозяина нет. Стал я боярышню искать — никто её не видел.

— Почему же ты не сказал этого её матери и братьям?

— Как я скажу… Ведь они видели, что её нет за столом. Верно, они все заодно. А я кто? Холоп. Сгину — никто не хватится.

— Чего же ты хочешь от меня?

По правде говоря, я не особенно верил подозрениям старого слуги, хотя мне было неприятно думать, что хозяин дома может отругать или даже поколотить дочь за мнимое прегрешение, которому я невольно оказался виновником.

— Ступайте к кургану, барин! Он туда уволок бедную овечку. Непременно знаю, что туда! Старый Алекса знает разные зелья. Я сам видел! У боярыни Елены однажды разболелся зуб, да так, что нельзя было дотронуться. Тогда хозяин наплескал из какой-то бутылки на платок, прижал хозяйке к лицу, и она тотчас заснула. Тогда он ей сам зуб и вытащил. Верно, усыпил нашу птичку, чтобы не кричала, и уволок…

«Бог с ним, — подумал я. — Навоображал старик неведомо чего, да и пусть! Делать мне всё равно нечего в этом скучной холодной хоромине. Прогуляюсь, хоть спать буду крепче».

Добившись моего согласия, Марко рассказал мне дорогу, хотя, лишённый таланта к описанию природных достопримечательностей, сумел только объяснить, что курган не так уж велик, но и не маленький, как, к примеру, копна сена, а размером с амбар, но не тот, что у мельника…

Тут я понял, что эдаким манером мы будем объясняться до зари, и попросил указать какие-то более верные приметы.

Почесав затылок, Марко выдал примету — подле кургана была древняя могила, накрытая плитою, а впрочем, курган там один, и мимо я не промахнусь.

Быстро убрав свой ужин, я оседлал лошадь и отбыл.

Должен сказать, хотя я и не принял всерьёз опасения строго слуги, неприятное чувство не давало мне покоя. Слова Синицы запали мне в ум. Почему волки так странно себя ведут? Девушкам не свойственно бегать поодиночке ночью по полной хищников дикой местности, и почему среди жертв не оказывалось мужчин? От волков обыкновенно гибнут запоздалые путники или пастухи мужского пола. Отчего же здесь не так?

Определённо, что-то странное происходило кругом поместья Рыкоцев.

Далёкий горизонт был ровным и низким, поля смыкались с облаками. Снег шёл весь вечер тихо, но непрерывно, и степь утопала в белизне. Шлях, разъезженный телегами, представлял собой полосу тёмной жижи посреди этой небесной чистоты. Мимо по обочине, избегая грязной дороги, прошёл припозднившийся крестьянин, бог знает зачем блукавший по степи в этот час, не боясь ни волков, ни разбойников, в большой, как овца, лохматой шапке, опираясь на длинный, на голову выше его самого, посох, в сопровождении мальчика; мальчик нёс за спиной охапку хвороста. Рядом с ними бежали две собаки, каждая размером с годовалого телка, — очевидная причина бесстрашия крестьянина.

Я спросил старика и мальчишку, не видали ли они здесь девушку, или старого боярина, или обоих вместе. Крестьяне то ли не знали русского языка, то ли не захотели отвечать, а только помотали оба головою, молча, как будто вовсе не умели говорить. Собаки глядели на меня тоже молча, безо всякого любопытства, не скаля зубов. Не став добиваться ответа, я последовал дальше, а процессия молчунов двинулась так же бесшумно в сторону деревни.

Я пустил коня вдоль тракта по полю, которое, плотно оплетённое дерниной, было гораздо удобнее для ходьбы, нежели раскисшая дорога, достиг указанных мне слугою деревьев и свернул на тропинку, уходившую вправо.

Тропа привела меня к одинокому кургану с растрескавшейся от старости плитою у его подножия. Балаган пастуха, выбеленный снегом, ещё довольно крепкий, обеспечил меня укрытием.

Я завёл своего коня за стенку балагана так, чтобы прикрыть его от мокрого снега и порывов ветра и чтобы его было не видно, если кто-то здесь появится, и набросил на него попону. Спокойный, привычный ко всякой погоде конь, опустив голову, принялся разгребать копытом снег и щипать мокрую траву, а я забился в балаган и стал ждать неведомо чего.

Тишину вечернего часа нарушал лишь шелест мокрых снежных хлопьев, налипавших на крышу, да отдалённая перекличка волчьей стаи, с такого расстояния не казавшаяся пугающей. Звуки волнами плыли над степью, сплетаясь в унылую, но чарующую первобытную мелодию, то замирая, то взмывая опять.

С каждой минутой становилось всё темнее и темнее, пока единственным, что можно было различить, не остались лишь очертания кургана; я замерзал всё сильнее и сильнее, пока ноги мои в сапогах не превратились в две ледышки.

— Чего ж я жду? — промолвил я вслух с досадой. — Старый слуга наплёл каких-то сказок, а я, как распоследний дурак, поверил! И Зденка, и старый Алекса давно уже спят в своих постелях, и Мустяцкий, должно быть, вернулся и не может понять, куда я подевался! Довольно, еду назад.

Вдруг вой раздался совсем рядом. Выругавшись, я выскочил наружу, готовый стрелять, если волки собрались посягнуть на моего коня. Однако тот мирно стоял, хотя и недовольный испытанием холодом, которому его подвергли.

— Всё, братец, возвращаемся, — сказал я, берясь за повод.

Новый вопль, похожий скорее на крик человека, нежели на завывание зверя, раздался около кургана и как будто из-под плиты. Я вспомнил вдруг свои сны, невольно оглянулся и прошептал молитву. Не скрою, в этот момент я испытывал сильнейший страх. Подбодрив себя мыслью, что у меня имеется оружие и опыт в его применении и совладать со мной не так просто, как с деревенской девчонкой, я убрал попону и готов уже был вскочить в седло, как раздался топот — кто-то мчался к кургану.

Успокоив коня, я вернулся обратно в балаган и притаился. Вскоре всадник показался; поперёк седла у него лежал длинный свёрток или куль. Спешившись перед балаганом, он сбросил наземь свёрток, который тотчас заплакал и забился. Всадник сдёрнул мешок: Зденка подняла голову, с сонным недоумением озираясь сквозь растрепавшиеся косы.

Марко был прав — старый Рыкоц в самом деле собирался убить свою дочь.

Стукнув кресалом, я разжёг огонь в фонаре, проверил пистолеты и вышел ему навстречу.

Увидев меня, он вскрикнул от изумления и подался к своему коню, однако тут же опомнился и вновь оборотился ко мне без всякого страха или замешательства. Лицо его осунулось и напоминало волчью морду, пальцы скрючились, точно когти хищного зверя.

— Отец, отец! — простонала перепуганная девушка, выпутавшись, наконец, из мешка, в который была завёрнута, и залепетала ещё что-то, но других слов на валашском я не знал и не мог разобрать её речей.

Рыкоц меж тем чутко озирался, не слушая мольбы, и глаза его, глубоко посаженные, свирепо сверкали из-под косматых серых бровей. Про меня он словно забыл. Мне показалось, что он не вполне понимает, где он и кто он — было в нём что-то от сомнамбулы.

— Зачем ты проснулась! — воскликнул он наконец. — Ты должна была спать, ничего бы и не почуяла. Я не хотел, чтобы тебе было больно, я люблю тебя, хоть и негодная…

Тут он сказал скверное слово.

Девушка разрыдалась, не понимая, в чём провинилась.

— Да она не виновата! — сказал я, всё ещё не решив, стоит мне признаваться, что это я говорил со Зденкой прошлой ночью, или это только испортит ситуацию ещё сильнее.

Решив, что не стоит, я продолжил:

— Это старый Марко говорил с нею, и по делу: ваша дочь искала пропавшую горничную. Девушка не пришла убрать её на ночь, и боярышня забеспокоилась…

— Какая дочь! — вскричал Рыкоц. — Какая горничная! Что ты мелешь, русский? У меня нет дочери! По-твоему, я настолько стар, чтобы иметь взрослых детей? Эта негодная девка — моя любовница, я взял её в таборе по их цыганским обычаям как жену — а теперь она спуталась с молодцем из своих и говорит мне, что, дескать, свободна! Свободна от меня? Нет же, голубушка, ты моя!

В ответ на это необыкновенное заявление я только широко раскрыл глаза.

Рыкоц меж тем достал из поясной сумы странное приспособление, напоминавшее капкан с зубьями, только челюсти капкана имели длинную, узкую форму — точно волчьи челюсти.

Страшное прозрение заставило меня схватиться за пистолет. Вот чем старый убийца терзал свои жертвы! Вот почему все винили в смертях волков!

— Бросьте эту дрянь, любезный, и отойдите назад, — сказал я твёрдо. — Оставьте свою невинную дочь в покое. Именем Господа заклиню, опомнитесь!

— Бог! — процедил Рыкоц с ожесточением. — Если он есть, то просыпается лишь для того, чтобы терзать нам сердце! Дьявол, а не бог! Да, лучше я буду с дьяволом — он честнее! Не лжёт нам про любовь. Есть только ненависть…

В этот миг ужасный звук донёсся до нас со стороны могильной плиты: словно кто-то тяжко застонал под нею. Звук был такой громкий, что перекрыл завывания ветра.

Оба мы, старик и я, невольно содрогнувшись, обернулись.

— Это она! Пытается встать, да не может. Тяжко её придавило… О, у неё много лиц, у ведьмы! Её поганая душа перепрыгивает из одной девки в другую, раз не может она выбраться из могилы. Да только я везде узнаю её повадку!

Пока он говорил, я подбежал к Зденке и попытался поднять её с земли, но девушка была слишком напугана, а может, не очнулась до конца от сонного зелья, и больше мешала мне, чем помогала.

— Земфира! Вот ты и попалась, проклятая мертвячка!

Старик бросил стальные челюсти и выхватил из-за пояса пистолет, наставляя его на дочь.

— Отец, что ты делаешь? — закричала Зденка, не помня себя от ужаса, и заслонилась руками.

— Умри же наконец!

Старик выстрелил и уложил бы бедную девушку насмерть, если бы я не оттолкнул её в сторону. Пуля из древнего мушкета угодила мне в плечо, совсем мимоходом; будь это какое-то более современное оружие, я бы отделался царапиной, но старик бог знает чего понапихал в свою пищаль, и неведомый заряд вырвал из меня изрядный клок мяса, вследствие чего я свалился на землю, уронив свой пистолет и лишившись возможности и воли сопротивляться.

В этот роковой миг балаган, казавшийся мне таким крепким, вдруг зашатался, и крыша его свалилась прямо на Рыкоца, как сошедшая с горного склона лавина, — охапки тростника и какие-то палки вперемешку с глиной и снегом. Старик вскрикнул, роняя оружие и закрывая голову руками. И тут же в темноте раздался конский топот, замелькали факелы — это были мои солдаты во главе с Мустяцким!

Как мне стало известно позднее, воротившись к Рыкоцам с известием о том, что в Елизаветовке действительно стоит наш полк, Мустяцкий не нашёл меня; хозяева не знали, куда я подевался; поручик принялся расспрашивать слуг, и тут старый Марко признался, куда он меня отправил.

Помощь подоспела как раз вовремя, чтобы избавить нас со Зденкой от погибели, потому что старый Рыкоц, который уже оправился от изумления и, конечно, не был особенно ушиблен утлой тростниковой крышей, собирался с нами покончить, но, увидав солдат, издал вопль отчаяния, вскочил на своего коня и умчался прочь.

— Что случилось? — воскликнул Мустяцкий, обнимая рыдающую взахлёб Зденку.

— Я спала, — лепетала она. — Как я здесь очутилась? Отец хотел меня убить! Зачем?

— Старик спятил, — проговорил я, размышляя заодно, совсем ли у меня оторвалась рука или можно будет как-нибудь пристроить её обратно, поскольку она, безусловно, понадобится мне в дальнейшей жизни. — Хотел убить дочь, обвиняя её в том, что она — не она, а какая-то мёртвая Земфира и зачем-то его преследует. Что тут происходит, сам царь Соломон бы не разобрал.

Сказав это, я благополучно лишился сознания и пришёл себя уже в доме Рыкоцев.

Как оказалось, Марко напрасно подозревал братьев Зденки и мать семейства в сообщничестве со стариком — они ничего не знали, списывая все его странности на военные привычки и общую склонность к тиранству.

Старого Рыкоца искали, но втуне. Через день конь его, истощённый, со следами укусов на крупе, выбрел в деревню. Ещё через день нашли труп Рыкоца — под тем самым курганом, на той самой старой могильной плите. Шея его была разорвана волчьими зубами, а вокруг имелись следы множества лап. Тело старика, однако, вовсе не было объедено; по следам нашли, что стая нагнала его далеко от кургана, свалила с коня и заела, после чего зачем-то приволокла обратно и втащила старательно на могильную плиту, будто намеревалась представить его на всеобщее обозрение.

Снова шептались об оборотнях.

Говорили, что Алекса Рыкоци в молодости имел роман с прекрасной цыганкою; что, будучи покинут ею ради любовника, убил и неверную возлюбленную, и соперника у кургана, где казнил он свои несчастные жертвы и где нашли его собственный окровавленный труп; что цыганку его звали Земфирою; что души этих двоих переселились в волков и что долго они искали старика, дабы свершить над ним месть.

Кажется, нельзя верить в эту причудливую легенду, но без необыкновенного объяснения трудно понять, почему волки действовали столь странным и вовсе несвойственным животным образом.

Сознаюсь, что я видел ещё много странных снов или же вызванных лихорадкой галлюцинаций, в которых был и страшный человек, поднимавшийся из гроба, и Алекса Рыкоц, который, смеясь, отрывал мне руку своими удлинившимися вдруг зубастыми челюстями; волки бегали вокруг меня, ворон садился на грудь…

Иными словами, я лежал в бреду. Рана моя воспалилась, и некоторое время я пребывал в опасном положении, усугубляемом заботами местного лекаря, который применил ко мне все нажитые за годы познания врачебного искусства и чуть было не доделал дела, начатого старым Рыкоцем. В энтузиазме он пытался отрезать мою руку, уверяя, что без неё мне станет гораздо лучше. К счастью, Мустяцкий и благодарные за спасение Зденки Рыкоцы не дали ему этого сделать.

Будь я стоическим философом, то смирился бы с печальной участью и покинул смиренно сей мир; однако я никогда не готов был отказываться от хорошего, а жизнь представлялась мне весьма хорошею, вследствие чего я собрал силы и пошёл на поправку. Исцелению способствовала также забота госпожи Рыкоц, которая прогнала лекаря со его пилами и ножами и взялась лечить меня известными ей травами.

По слову пророка Малахии, взошло и для меня солнце правды и исцеления, и хотя я не взыграл, как телец упитанный, в лучах Его из-за упадка сил, однако всё же был достаточно бодр к Рождеству, отпраздновав его поневоле вместе с семейством безумного боярина, которое, освободившись от тяжёлой его руки, оказалось самим обыкновенным неинтересным деревенским семейством, без всяких даже причуд.

Управляться раненой рукою как раньше я больше не мог и счёл за благо подать в отставку, которая была принята без проволочек.

Мустяцкий также оставил военную службу и женился на Зденке, которую семья отдала за него с превеликой радостью: вряд ли пахучая красавица во всю свою жизнь нашла бы себе мужа, когда бы судьба не привела ей на порог начисто лишённого обоняния влюблённого! Они выстроили небольшой дом рядом с фамильной хороминой Рыкоцев.

А пропавшая горничная, на поиски которой Зденка вышла в ту злополучную ночь и которая послужила невольной причиной для её похищения, разоблачения старого Рыкоца и вообще всей катавасии, нашлась в деревне. Оказалось, что она ушла к своему приятелю, никому про это не сказав, после всего появилась в доме как ни в чём не бывало и изрядно была удивлена поднявшейся суматохою.

Теперь это приключение представляется мне сновидением или одним из романтических произведений, которыми зачитываются молодые девушки, и только рана, которая лучше барометра предсказывает теперь всякую перемену погоды, напоминает, что всё это было в самом деле.