Непослушные пальцы (гет)

Веснушчатые пальцы прошлись по серебристым прошвам камзола цвета ночного неба. Красивая работа. Крайновская. Интересно, может ли так Аннушка? Хотя она уже крайна, значит может. И почему этим веснушчатым пальцам не даётся такое искусство? Да и вообще никакое. Вышивала — пальцы исколола, швы пошли вкривь. Вязала — спицы в тугих узлах застревали, а порой узлы пропускались, и вместо пресловутого шарфика выходила рыболовная сетка какая-то. Нет, не их это дело. Готовить? Мда, подгорелые бобы, тыквы и каши домочадцы глотали от безысходности. Теперь, когда кухней заведует Петра, Жданку за полверсты к кухне не подпускают.

Занималось утро. Несмотря на то, что лето подходило к концу и власть брала осень, было еще по-летнему тепло. Из-за духоты не спалось.

Жданка накинула на плечи камзол и встала перед зеркалом. Вопреки ожиданиям он не придал ей строгости, скорее наоборот. Огненные кудри казались еще ярче, как костёр ночью.

Жданка принюхалась к камзолу. Укроп, яблоки... Руки сами скользнули в рукава, но пальцы из них так и не выглянули. Забавно выглядит. Как шут на празднике. Нет, такой камзол шуту не под стать, слишком роскошный.

Жданка с важным видом вскинула руку-трубу. Пальцы вынырнули как штыки.

— В подвал, на цепь, в кандалы, и больше ни шагу без Александра!

Она хихикнула и сразу же вздрогнула от голоса, раздавшегося со стороны кровати. Почему-то она была уверена, что не разбудит мужа.

— Госпожа Жданна, повесь камзол на место. Он и без этого все время в твоих золотых волосах.

Сонный и хриплый. Жданка в умилении улыбнулась, украдкой глянув на господина Луня. Он сидел на кровати всё еще накрытый по пояс одеялом. Длинные волосы хаосом разлеглись по плечам и спине. Горб из крыльев Жданка перестала замечать еще в первый год брака.

— А мне идёт, правда?

Господин Лунь хрипло хмыкнул и жестом руки подозвал жену к себе. Жданкины ноги сами пошли. Как будто другого выбора не было. А правда ведь не было. И когда его уверенные руки увлекли ее за талию тоже не было. Сидит вся красная на коленях у мужа как в первые дни после свадьбы. И глаз поднять не может. Нет, ей конечно не стыдно, что она без спросу меряет чужие вещи. Что тут такого-то? И какой Рарог чужой? Он как раз самый что ни есть свой, поэтому и меряет.

— Несомненно, — прошептал Рарог ей на ушко. — Только без рук выглядит несерьезно.

И камзол сполз с горячих Жданкиных плеч, приспустив с них и ночную рубашку.

— Пойду повешу, а то помнется, — прошептала Жданка, но не вставала.

— Повесь, — почти неслышно прошелестело в ответ.

Его сухие руки на горячем теле, влажные губы щекочут ушко. Как выходит, что всё это так привычно и так смущает одновременно? Веснушчатые пальцы убрали белые пряди с любимого лица, прошлись за ухом. По телу Рарога проплыла приятная дрожь, он вздрогнул и прижал жену к себе. Обычно бледные щеки покрылись румянцем или Жданке показалось? Сияющие очи цвета прозрачных сумерек будто хмельной пеленой подёрнуло. Веки с густыми ресницами томно прикрылись. Неужели это всё от убранной с лица пряди? Ну, хоть что-то умеют эти веснушчатые пальцы. Не преуспели в полезном, так хоть дарят удовольствие. Возможно это тоже полезно. Особенно крайну, не краснеющему ни от чего на свете, кроме как от прикосновений этих пальчиков. Крайну, чья душа с годами так замёрзла, что ее в пору чуть ли не каждый день отогревать этими пальчиками.

И Жданка верно отогревает. И не только пальчиками. И губами, и быстрым обжигающим дыханием, стонами, что повергают в горячую дрожь этот айсберг, с каждым разом так отчетливо трескающийся.

Грейся, любимый. Грейся моей душой и телом, грезами и восторгом. Каждый день, каждую ночь. Грейся сколько понадобится. Огня в госпоже полдня достаточно, чтобы согреть тебя, прохладный вечер. Его сполна хватит на двоих.

А камзол цвета ночного неба непременно вернется на место. После глажки и чистки от рыжих волос. Надо же в чем-то запугивать бреннских старшин и прочих хозяев жизни.