Сборник драбблов (джен)

Ксено бежал, не чувствуя под собой ног. Ветки деревьев хлестали его по лицу, дождь леденил кожу, но ученый не замечал всего этого. Он волновался все сильнее, приближаясь к тому месту, где разбился самолет.

Вот уже блеснули за кустами обломки. Доктор выбежал на поляну и остановился, как вкопанный:

— Стэнли-и...

Снайдер сидел, прислонившись спиной к дереву, под ним уже натекла огромная лужа крови.

— Ха, Ксено... рад тебя видеть.

— Молчи, — приказал тот.

Ученый стащил со снайпера пробитый бронежилет и нахмурился. Стэнли хватило одного взгляда на лицо друга, чтобы понять: он обречен.

— Черт... — тихо выругался Ксено.

Снайдер поднял голову и посмотрел доктору прямо в глаза. Он был абсолютно спокоен, в то время как во взгляде ученого читалась горечь, неверие и скорбь.

— Надо же, — после долгой паузы произнес снайпер. — Я практически забыл, как выглядит моя кровь... а она теплая, оказывается!

— Ох, Стэн...

— Извини, Ксено. Кажется, твой самолет еще нуждается в доработке...

— Да, — тот кивнул. Его лицо оставалось спокойным и серьезным, хотя внутри все сжималось от боли. — Пожалуй, стоит позаботиться о подушке безопасности.

— Да, — Стэнли склонил голову, — Помнишь? Мы подавляли столько бунтов в твоем государстве, я застрелил столько людей...

— Стэн, тебе надо молчать...

— Ксено, я вообще-то не идиот, я знаю, что мне не жить. Хочу поболтать напоследок. Признаться, за долгие годы военной службы я почти перестал чувствовать себя. Стал просто машиной для убийств, просто солдатом. Я никогда не любил подчиняться кому-либо, но исполнять твои приказы почему-то было приятно. И погибнуть на испытаниях техники, во благо науки... Что ни говори, это — благородная смерть для такого, как я. Спасибо тебе, Ксено.

Ксено огляделся и увидел вокруг себя поле. Огромное, бескрайнее поле с высокой золотой травой. И посреди этой травы, спиной к нему, стояла знакомая фигура. Без своей экипировки Стэнли казался очень тонким и даже слегка... беззащитным? Он стоял, молча глядя в чистое безоблачное небо.

— Стэнли... — тихо позвал его Ксено.

Снайдер обернулся, и ученый увидел, что он улыбается. Стэнли поднял руку в прощальном жесте, и Ксено склонил голову в ответ. Небо вспыхнуло, заливая все вокруг ослепительно ярким светом. И мягкая, усталая, непривычная улыбка растворилась в этом сиянии — уже навсегда.

Три человека — столько осталось от сорок шестого стрелкового батальона после неожиданной диверсии. Уже пятый день мы двое продирались по грязи через колючие заросли, по очереди неся на спине раненого капитана. Ночевать приходилось на голой земле, не разжигая огня, иначе нас могли бы заметить враги. Провиант подходил к концу, медикаментов не было, наши ноги были стерты в кровь, руки и лица исцарапаны, одежда изодрана. Даже любимый табак капитана, коего у него в карманах было припрятано немыслимое количество, начал потихоньку заканчиваться. Впрочем, его хозяин отнесся к этому совершенно спокойно. Все трое, мы понимали, что нам не выжить, и капитан, скорее всего, погибнет первым — с тяжелой раной в боку, сотрясением и парой переломов он чудом дотянул до пятого дня, пытаясь, к тому же, направлять наши действия и совершенно истощая этим свой организм.

Когда стемнело, мы, как всегда остановились на привал. Соорудив из своих плащей постель для раненого, мы с товарищем прижались друг к другу, чтобы было теплее, и смотрели на звезды, слушая сбивчивое дыхание командира. Но внезапно тишину разорвал оглушительный звук мотора. Над поляной, где мы сидели, срезая винтом макушки деревьев, завис вертолет.

— Ну вот все и кончено, — пробормотал проснувшись, наш капитан. — Умрем в бою, как и подобает солдатам.

Но ожидаемых выстрелов не последовало: из кабины выпала веревочная лестница, по которой быстро спустился человек в черном комбинезоне. В руках у него был фонарь, которым незнакомец по очереди осветил лица выживших.

— Сорок шестой стрелковый? — вместо приветствия поинтересовался он.

— Да, — слегка обалдело ответил я. — А вы...

— Можете звать меня доктор Уингфилд, — человек стянул капюшон, и стало видно его молодое, бледное лицо, изнуренное вовсе не длительными переходами и тяжелыми боями, а бессонными ночами в лабораториях.

— Как?! Вы? Глава отдела по разработке снаряжения? — изумился мой друг. — Но как вы оказались...

— Прилетел, — отмахнулся тот, отстраняя его и направляясь к раненому. — Снайдер, задница твоя капитанская! Как, по-твоему, я должен все это понимать? Я прилег отдохнуть всего на час, впервые за неделю, и что же я узнаю, когда просыпаюсь? Сорок шестой стрелковый погиб, а его командир пропал без вести! Ты хоть знаешь, каких трудов мне стоило тебя разыскать?!

— Извини, Ксено, — хрипло, и, кажется, смущенно(?!) ответил тот. — Я не знал, что это был один из тех редких моментов, когда ты отдыхаешь. Жаль, что все это произошло в такое неудачное время.

— Стэн, я предпочел бы, чтобы этого всего

в принципе не произошло. Ты ранен? Что болит?

— Я в полном порядке.

— Стэнли! — в голосе доктора зазвучали стальные нотки. — Это совсем неэлегантно!

— Как скажешь. Бок, рука, нога, голова очень сильно, а еще меня тошнит.

— Сразу бы так. Таблетку дать?

— Давай.

Мы с изумлением следили за этой перепалкой. Наш капитан и начальник отдела по снаряжению, важная шишка, называют друг друга по имени, и по их речи выходит, что прилетел Уингфилд сюда... ради Снайдера?

Ученый тем временем обернулся к вертолету и сделал знак фонарем. Из кабины проворно выбрались два медика. Они уложили раненого на носилки и принялись быстро оказывать ему первую помощь.

— Что... что все это значит, доктор Уингфилд, сэр? — спросил я, ошарашенный таким внезапным поворотом событий. — Вы... знаете капитана Снайдера?

— Ого, и как же ты догадался? — с нервно-саркастичной усмешкой отозвался он.

— Ну, вы сказали, что искали его. И вы волнуетесь, это по вашему лицу видно.

— Просто кое-кто у нас на самом деле та еще заботливая мамочка, — подал голос капитан, и тут же чуть заметно вздрогнул от боли, когда один из врачей коснулся его сломанной ноги. — Да, Ксень?

— Это я-то мамочка?! — хлопнул ладонью по лбу тот. — Да вы бы видели его в тот день, когда я однажды поцарапался! Настоящая курица-наседка, я его еле уговорил не тащить меня в больницу!

— Мамочки, курицы, вертолеты... — пробормотал мой товарищ. — Да что за связь между этими двумя?

— Связь между нами? — капитан услышал его слова и без тени улыбки на лице, но с несомненной теплотой в голосе ответил: — Позвольте вам представить, ребята, Ксено Хьюстон Уингфилд — мой лучший друг и самый талантливый ученый во всей стране.

— Ну, насчет самого талантливого ты загнул, Стэнли-я-могу-хоть-умереть-и-мне-плевать-но-если-ты-порежешься-бумагой-я-вызову-скорую-Снайдер, но комплимент засчитан, — нервно ухмыльнулся тот.

— Во-первых, ты тогда не порезался, а обжегся, и не бумагой, а каким-то из своих химических растворов, так что мое беспокойство было оправдано, — припечатал наш командир.

— Ладно, проехали, — махнул рукой Уингфилд. — При твоей гиперопеке даже элементарно удариться пальцем о тумбочку чревато полным медицинским обследованием!

— Первая помощь оказана, — доложил один из врачей, поднявшись с колен и подойдя к ученому. — Но состояние пациента довольно тяжелое, и его нужно срочно доставить в госпиталь.

— Тогда чего же мы ждем? — мгновенно подорвался доктор. — Помогите мне!

Втроем они кое-как загрузили капитана в вертолет, стараясь причинять ему как можно меньше боли, но от обморока его все-таки уберечь не удалось. Наш командир без единого звука переносил все неудобства, и даже отключился настолько незаметно, что остальные обнаружили это, только когда уже были внутри. Мы с товарищем наблюдали за всей этой сценой, восхищенные выдержкой капитана, пока доктор Уингфилд, высунувшись из кабины, не позвал нас:

— Эй, вы идете? Будете тормозить — в лесу оставлю!

Мы поспешно вскарабкались вверх по лестнице и оказались в салоне вертолета. Каким же блаженством для наших измученных тел было опуститься в удобные кожаные кресла и впервые за неделю полноценно расслабиться.

— Надо же, — довольно протянул мой товарищ, — я думал, что командование не станет вас искать, а они целый вертолет послали! Ради трех человек, ха...

— Они не послылали, — послышался в наших наушниках, защищающих нас от шума вертолетных лопастей, голос Ксено Уингфилда. — Я, конечно, добивался этого как мог, но они и слушать меня не хотели.

— То есть как? Тогда...

— Вы что, всерьез думаете, что я бы оставил своего лучшего друга умирать просто потому, что какие-то надутые пузыри в мундирах не хотели помочь мне в поисках?

— Но ведь вертолет-то служебный! — опешил я.

— Да, — доктор невинно ухмыльнулся. — Ну, предположим, в штабе меня за это ожидает маленький нагоняй, но главное, что Стэн теперь будет в порядке.

— Врачи говорят, что его состояние все еще нестабильно.

— Он выкарабкается, — доктор Ксено положил руку на плечо раненого, тщательно пристегнутого к соседнему креслу и обложенного со всех сторон надувными подушками. — Раз уж я здесь, он не посмеет умереть. Верно, Стэнли?

На лице капитана сквозь сон проступила слабая, но невероятно теплая улыбка. Можно было без всяких слов догадаться, что она означает.

"Да, Ксено. Бесспорно — да"

— Ксено, пора спать, — Стэнли заглянул в комнату. — Уже поздно, ты снова не выспишься.

— В чем смысл... — послышалось в ответ.

— В том, чтобы завтра у тебя были силы на новые эксперименты!

— Зачем нужны эксперименты?

А вот это уже что-то новенькое. Ксено никогда не пренебрегал своими научными проектами, и тем более экспериментами, даже самыми рискованными.

— Что-то не так, Ксен? — Снайдер приблизился к столу и осторожно заглянул в лицо своего друга. — Ты заболел?

— Все в порядке.

— Ксено, не бойся. Я правда хочу тебе помочь, расскажи, что случилось?

— У меня снова не приняли разработку, — вздохнул Ксено. — Я работал над ней три месяца, новая модель бортового компьютера, идеально выполняет свои функции... Но эти толстые свиньи из совета директоров отвергли мою идею, даже не взглянув на материалы! Вместо этого они всё заседание обсуждали, как бы задрать повыше цены на космический туризм! Зачем, скажи мне, Стэн? Скажи, зачем я так стараюсь, если это никому не интересно?!

— Ты переутомился, — это был не вопрос, а утверждение. — Пойдем, тебе нужно прилечь.

— Я... я не понимаю... — тихо пробормотал Ксено. — За что они так со мной? Я что-то сделал не так? Мне страшно, Стэнли. Если все так продолжится, меня лишат финансирования, и моя карьера ученого полетит коту под хвост. Хотя, впрочем, наверное, это и к лучшему, раз мои идеи никому не нужны...

— Ну, тише, тише, — Снайдер приобнял его за плечи. — Это всего лишь маленькая неудача, и я уверен, что, когда ты проснешься утром, все разрешится само собой.

— Я боюсь спать, — тихо произнес ученый, и в этом дрожащем голосе ясно читалось: "Помоги мне, Стэнли".

— Что?

— Кошмары. Каждую. Я падаю в пропасть, пустую и темную. Пытаюсь кричать, не слышу собственного голоса. Что-то давит на меня, и я не могу дышать. Потом падаю и разбиваюсь. А весь следующий день у меня болит голова.

— Вот как, — голос Стэна серьезный, с нотками хрипотцы и тепла. — Почему ты раньше мне не сказал?

— Не хотел дергать по пустякам.

— Ксено, твое здоровье — вовсе не пустяки. Пойдем, тебе нужно поспать. Я посижу с тобой и сразу же разбужу, если ты начнешь кричать или задыхаться. Согласен?

— Ладно...

Ксено падает. Вокруг тишина и пустота. Как обычно. У него перехватывает дыхание, голоса нет, но почему-то он смутно ощущает, что сегодня все не так, как обычно. Не настолько тяжело. Дно пропасти уже практически перед носом, ученый закрывает глаза, готовясь, как всегда, просыпаться с рваным выдохом...

...но удара не происходит. Ксено с удивлением чувствует в своей руке тепло чужой ладони. Она тащит его вверх, все дальше от острых камней, выше, выше... Ксено поднимает глаза и замирает в изумлении. Все пространство над ним залито ослепительно ярким золотым светом. Почему он не догадался поглядеть наверх раньше?

Сквозь сон Ксено чувствует, как его руку ласково сжимают, и на лице ученого расплывается блаженная улыбка.

Он еще не знает, что на следующий день его проект будет рассмотрен и поставлен на производство, что ему повысят финансирование, что он будет чувствовать себя на седьмом небе от счастья и весь день напролет будет мурлыкать себе под нос победные гимны. И он никогда не узнает, что это все произойдет после того, как главный директор найдет в своем кабинете бумажку с требованием относиться серьезнее к работе ученых и несколько холостых патронов.

Ксено еще ничего не знает, но сегодня он точно не упадет. Стэнли не даст ему упасть.

У Ксено огненный взгляд. Всегда энергичный, горящий — энтузиазмом (когда Ксено работает), удовлетворением (когда заканчивает), иногда лихорадкой (когда он болеет), и прочими эмоциями.

— Скорее, все сюда! Это здесь!

У Стэнли глаза-снежинки. Холодные, бесчувственные — так могут подумать те, кто видит его в первый раз. Но когда ледяной взгляд смешивается с огненным, он тает, а огонь притихает, образуя вполне элегантную гармонию.

— Тащите аптечку, живо! Он ранен!

Но полностью огонь никогда не гаснет. Даже теперь, когда лед медленно меркнет и стекленеет.

— Стэнли? Стэнли, ты меня слышишь?! Очнись, очнись!

Стэнли поднимает голову и видит Ксено. Огненные глаза полыхают неправильным светом — горечь. То самое пламя, от которого он всю жизнь оберегал ученого, не позволяя ему разгораться.

— Стэн, все будет хорошо, слышишь? Только не уходи, пожалуйста... Я не пущу тебя, я... я...

Перепуганное лицо Ксено — последнее, что остается в памяти, прежде чем Стэнли закрывает глаза.

И первое, что он видит, когда открывает их снова.

Они находятся в какой-то лаборатории заставленной вполне современным научным оборудованием, словно в мире никогда и не наступал новый каменный век. Стэнли стоит на какой-то платформе, над ним висит странный аппарат, отлаленно напоминающий 3D- принтер. Но Снайдер не смотрит по сторонам. Он смотрит на Ксено. А Ксено смотрит на Стэнли.

Он постарел. Ему уже под сорок, но он почти не изменился — только на лице появились маленькие, еле заметные морщинки. Но главным было не это. Главное — глаза. Они абсолютно пустые. Огня в них больше нет. Когда они успели так опустеть? Глаза — зеркало души. Кто опустошил его душу?

— Ксено?

Плечи ученого каменеют. И Снайдер замечает, как в его взгляде пролетает искорка.

— Стэнли?

— Это что было? Окаменение?

— Д-да, Стэн, да, — огонь разгорается все ярче и ярче. Феникс восстает из пепла. Душа Ксено оживает.

— И сколько времени прошло? — внезапно Стэнли чувствует, что его сжимают в крепких объятиях, а ему в плечо утыкается холодный нос.

— Двадцать лет.

Ксено плачет. Стэн ощущает, как по его спине текут горячие слезы.

— Неужели?! — Сэнку, уже взрослый, смотрит на Стэнли, как на новую химическую реакцию — изучающе и деловито. — Я знал, что однажды у него получится!

— Получится что? — удивляется Стэн.

— Вернуть тебя.

— Похоже, он не слишком торопился с этим, раз держал меня в камне все эти двадцать лет!

— В камне? — теперь настала очередь Сэнку глядеть на него с недоумением.

— Ну, это же окаменение было, да?

— Стэнли, — парень почему-то мнется, смотрит в сторону. — Так значит, он тебе не рассказал...

— Говори, я выслушаю.

— Ты разбился на самолете двадцать лет назад. Мы не успели тебя спасти, — скороговоркой выдает Сэнку и тут же отворачивается.

— Погоди, то есть...

— Да, Стэнли. Ксено работал над твоим воскрешением двадцать лет.

Ксено сидит в лаборатории, перебирает в руках старые фотографии. Вот они со Стэнли, вот тот злосчастный самолет, который Снайдер вызвался испытывать. Вот похороны. Дальше идет целая пачка неудачных результатов его экспериментов — непонятные куски мяса с генетической структурой Стэнли, функционирующие, но неразумные существа с лицом Стэнли, непонятные мутанты с днк Стэнли... и под конец один удачный результат.

Внезапно Ксено чувствует, как на его плечо ложится чужая ладонь. Его накрывает волной ностальгии: за двадцать лет он изголодался по прикосновениям Стэна, по его присутствию, да что уж там, даже по кошмарному запаху его любимого табака.

— Что? — спрашивает он негромко.

— Ксено, зачем? Ты мог потратить эти двадцать лет на что-то куда более полезное для человечества.

— Ты для меня важнее его всего.

Ты лучшее из всего, что я мог создать.