Знаешь... (джен)

Ты уходишь... Зачем?

Это как знак, что пора прощаться с детством, которое давно ушло, с тем временем, где была ты. А сейчас этот маленький кусочек пазла утерян, как когда-то потеряются и другие. Знаешь, в моем возрасте — это, наверно, странно и глупо жить воспоминаниями, теряться в прошедших мгновениях, прокручивать в голове цветные пластинки с лучшими днями. Они навсегда останутся в моей памяти. Как и ты. Может, я никогда о тебе не расскажу своим детям, но я всегда буду помнить — ты будешь жить. Обещаю.

Когда-нибудь и меня не будет. Но память... Она останется. Её сохранит то место, где была ты, где была я. Нет, там уже не будет тех деревьев, той воды и того воздуха, какими они были при нас. Даже Солнце будет другим. Этот пазл рассыплется на кусочки: тысячи мелких и утерянных деталек. Но это место — оно будет помнить. Оно навечно во времени.

Знаешь, мне не дано знать, куда ты уходишь, как там... Но сегодня мне снилась ты. Ты говорила со мной. Говорила впервые в жизни. Ты просила верить и отпустить. За тобой уже пришли. Я Их узнала. И, знаешь, теперь я уверена, что и мы встретимся. Когда-нибудь. Ты молча подойдешь и будешь ждать в голубоватом мареве, как сегодня стояли Они.

Сейчас ты уходишь, а я даже не пришла проститься. Это не безразличие. Нет. Просто... Мне страшно... Страшно увидеть, как рушится яркая картинка. Осыпаясь осколками на мои руки, оставляет кровавые полосы. Как малодушно. А ты ведь готова была закрыть меня грудью, вступиться, видя, что я слабее. Хотя мы не были друзьями. Наверное, никогда. И мне, порой, доставалось от тебя. Это было неожиданно и больно, но сейчас я улыбаюсь этой боли. Ты же могла развеять страх. Прогнать прочь. Одним лишь своим присутствием, вселяя уверенность в моё отчаянно бьющееся сердце. Согреть, отдавая тепло своего изломанного, словно ненужная игрушка, тела.

Сейчас я не приду, а потом буду жалеть, пряча лицо по ночам. Я буду, вероятно, плакать, запуская вновь старые, потертые пластинки, кусать до крови губы... Продолжу жить в своем собственном крошечном мирке. И ужасно бояться, что его стены когда-нибудь рухнут, рассыплются кусочками грёз и воспоминаний... А за ними окажется пустота, в которой я растворюсь, тлея в отсутствующем смысле, попросту исчезну.

Но я всегда буду помнить. Обещаю. Ты ведь веришь, что мы будем жить? Снова все вместе. Вечно.

Память...

Она не уходит.

Её сохранит то место, где была ты, где была я.

Но сейчас...

Не уходи, слышишь?

Ты же знаешь, меня пугает, когда что-то слишком. Пугает то, что за ним стоит. Не бывает слишком много — у всего есть своя цена. Не бывает слишком хорошо — тем больней будет потом. И это вовсе не значит, что все это слишком плохо — каждый день стоит того, чтобы жить. Меня просто пугает само это слово. Даже слишком... Когда оно оказывается рядом со мной.

Когда солнце светит слишком ярко, вырезая в тенях золотые пятна, мне становится страшно и чуточку грустно: что, если вдруг небесное тело может не выдержать такой яркости и просто раствориться в своем ослепительном небытии. Просто так. Раз, и все. Свет от солнца идет к нам минут восемь, кажется, а потом... Что потом? Нам уже будет не важно. Нас не будет уже все равно. И мне жаль, что золото света не может заглядывать в мои окна вечно, оставляя на орнаменте обоев следы; напевать забытый мотив из детства, немного беспечно, дразнить отражения в зеркалах.

Когда алый закат затухает слишком быстро, оставляя облака кровоточить, мне становится страшно и чуточку грустно: тот закат был последний — не бывает одинакового неба даже в один день, а сердце наполняется тоской, заставляющей душу полыхать свежей кровью, вторя облакам, петь в унисон ветру, уносящему вдаль скорбь — этот миг потерян, а день почти на исходе.

Когда догорает свеча слишком быстро, оставляя рисунок из мягкого воска, мне становится, верно, страшно и чуточку грустно от того, что будет потом. Страшно, что так случится когда-то и с нами: вырывая из тьмы огонек, где-то в ночи мироздания, мы застынем, как плавленый воск.

Ты же знаешь, меня пугает, когда что-то слишком. Не бывает, что слишком случилось совсем просто так. Но бывает, что острой иглой вышивает на ткани души свой узор — слишком быстро, неожиданно слишком, слишком твое.

Чудесный воскресный день — главную улицу города наполнила праздничная суета. Всюду смех и радость, сладкий запах лакомств, рвущиеся в небо воздушные шары... Глаза-бусинки с надеждой смотрят на проходящих мимо прилавка: быть может, где-то там в толпе, отыщется будущий хозяин — каждая игрушка мечтает о хозяине и о доме. Пушистые зверьки всех цветов радуги призывно пищат, стараясь обратить внимание на себя, а дети не спускают с них глаз, надеясь, что родители купят веселую игрушку. Голубой щенок завилял бы хвостом, если бы мог, когда пара маленьких рук тихо стащила его с прилавка, быстро растворившись в толпе зевак. Воровать — не честно, не правильно... Но какая разница? Его выбрали, у него будет дом.

Глаза-бусинки преданно смотрят на двух уличных мальчишек. Должно быть, у них просто не было денег, но им очень хотелось пушистого друга — теперь они вместе, у него будет хозяин. Подкинув игрушку в воздух, мальчишки запрокинули головы, следя за полетом. Голубой щенок в восторге — он летит. Солнце, яркие краски лета, случайные, теперь уже не нужные ему, прохожие — все слилось в пестрый калейдоскоп. Его ведь обязательно поймают — просто такая игра.

Удар и радостный лай, игрушечный механизм не может по-другому, а щенок недоумевает. Должно быть, просто не успели. Опоздали. Глаза-бусинки ищут хозяина... Но вот голубой щенок уже летит, отфутболенный одним мальчишкой другому. Пыльная брусчатка больно ударяется о механизм, который может лишь заливисто лаять, а перед глазами круговерть из ног прохожих. Он летит от одного края улицы к другому. Его поднимают и вновь кидают: то вверх, то под копыта лошади, возящей на спине улыбающихся детей, то вновь пинают по брусчатке, а люди все идут и идут... В ушах звучит их смех, а перед глазами солнце и ярко-голубое небо — чудесный воскресный день.

Когда солнце скрылось, голоса стихли, редкий прохожий спешил домой, а небо стало серым с догорающими алыми полосами. Глаза-бусинки смотрят в пустоту. Механизм разбит и, должно быть, он не может больше лаять. Голубой щенок, чья шерсть стала почти серой, как надвигающаяся ночь, лежит на бордюре клумбы и все еще ждет своего хозяина.

Знаешь, мне нравится ездить по городу в поздний час, когда все пути свободны, а рядом почти нет машин. Ничто не отвлекает от дороги: даже светофоры, зачастую зажигающие красный свет в самый ненужный момент, сейчас не кажутся преградой. Можно было бы и вовсе забыть о красном, но ехать по правилам доставляет какое-то особое удовольствие, словно все так и должно быть — только так и никак иначе. То, что днем было преградой, превращается в запланированную, ни на секунду не отошедшую от задуманного, остановку.

Знаешь, ты бы тоже мог попробовать. Быть рядом. Не на сидении пассажира, молча рассматривая проносящееся, порой едва различимое, за стеклом. Нет. Ты бы мог сесть за руль, надавить на газ и выехать вперед, на дорогу. Разогнаться. И хоть за сотни километров быть по-настоящему рядом. Ты бы мог быть здесь, в потоке ночных огней: когда асфальт, быть может влажный от дождя (ты ведь любишь дождь?), отражает проносящийся свет, когда не остается ничего, кроме ночи и скорости; когда город засыпает, а окна гаснут одно за другим, словно закрывающиеся глаза уставшего многоокого чудовища, а пульс города звучит где-то в непривычной и в то же время такой не идеальной тишине, сливаясь с гулом твоего мотора (ты можешь отличить удары своего сердца?).

Знаешь, ты ведь можешь быть здесь. Сейчас. Когда река асфальта, черная от недавнего ливня, отражает всю жизнь, которая, кажется, сжалась в комок — маленький и теплый, лично твой, — сконцентрировавшись в этих смутных линиях, слившихся в одну, под присмотром стражей-светофоров. Они следят за тобой каждую секунду, видят все (ты ведь в курсе, верно?).

Знаешь, когда не остается ничего, ты действительно здесь. Только ты, терпкий запах сигарет, заполнивший легкие, скорость и твой путь, который ты преодолеешь (я ведь верю, знаешь?).