Не проверялось на грамотность 
«Вот иду я красивая по улице, а все встречные ребята так и столбенеют, а которые послабей — так и падают, падают, падают и сами собой в штабеля укладываются! Вот!»
(к/ф «Девчата»)
Звонкий и светлый морозный день рождественских каникул вовсе не радовал Зиночку Ломакину. И даже любимые книги про героического сыщика, которые она было вытащила из шкафа, открывать не хотелось. Так и лежали они перед ней пестрой грудой на письменном столе.
Ах, как восхищали эти истории прежде! До чего приятно было представлять себя на месте главной героини — красавицы-аристократки Авроры Романовны. Они ведь похожи, да-да, очень похожи! У Зиночки тоже голубые глаза — совершенно бездонные, как сказала одна мамина знакомая. И красивые платья — не хуже, чем у графской дочери. А уж волосы, тайком считала Зиночка, даже лучше — потому что золотистые, а не просто каштановые.
В одном только прекрасная Аврора оказалась впереди — в любви. Красивый и храбрый сыщик, Якоб фон Штофф, заставлял биться Зиночкино сердце, только лишь глядя с книжной картинки! Какие глаза! Какой гордый чеканный профиль! И судя по внешности, и многочисленным намекам автора, происхождения герой тоже был весьма непростого, несмотря на сомнительную службу в полиции.
До поры до времени восторженная поклонница, не чинясь, делила великолепного фон Штоффа с Авророй. Это перед ней, Зиночкой, он краснел и бледнел, ее спасал от опасностей, ей пел песню про птичку — пусть ужасно немузыкально, судя по всему, но от души. И конечно, подобный герой должен был появиться и в жизни!
И он появился. Яша Вернер, гимназист, сын нового инженера при начальнике железной дороги. Они познакомились на именинах Зиночкиной кузины. Яша, как и героический сыщик, был серьезен и молчалив, отчего казался невероятно интересным и загадочным. Зиночка сразу заметила, что нос у юного Вернера аристократически длинноват, лоб — интеллектуально высок, а взгляд светлых глаз способен пробирать до глубины души. Ну, а профессия Вернера-старшего дополняла долгожданный образ избранника ненамного хуже горностаевой мантии.
Правда, с Зиночкой Яша сказал от силы десять слов за весь праздник, и станцевал одну кадриль. Но она милостиво отнесла это на счет его застенчивости и скромности, понадеясь в ближайшем будущем убедить нового знакомого стать несколько общительнее. Правда для этого долго не представлялось случая. Зиночка частенько встречала Яшу на улицах города, видела на катке, но всякий раз он оказывался с кем-то из своих товарищей. Он вежливо кланялся девочке, и на этом беседа завершалась.
Поэтому особые надежды Зиночка возлагала на рождественский бал. Безусловно, Яша пригласит ее на танец! И даже не на один. Потому что… Ну, просто потому что они уже знакомы. А главное — Зиночка почти самая красивая девочка в гимназии и самая нарядная. Даже в форме. Стараниями лучшей портнихи города белый передник Зиночки вовсе не похож на фартук горничной. Он из тончайшей дорогой ткани, и почти целиком закрывает спереди коричневый верх форменного наряда. Можно подумать, что на Зине — белое платье, легкое и воздушное, так идущее к голубым глазам и золотым косам. Самое ужасное, что может случиться — это если Яше что-то помешает быть на празднике.
Однако он пришел, почти одновременно с Зиночкой. В широком коридоре гимназии волнующе пахло хвоей, приглушенно звучала музыка… Значит, сегодня все-все непременно исполнится! Но лучше, чтобы не здесь, а в зале, на глазах у подруг и гостей. Поэтому Зиночка совсем не расстроилась, когда Яшино приветствие, как всегда оказалось кратким. Она радостно и торжествующе улыбнулась мальчику, а потом устремилась в зал — чтобы достойно подготовиться.
Она разговаривала с девочками, восхищалась огромной елкой, но все время поглядывала на дверь. Когда через порог переступил Яша, Зиночка тут же отвернулась, сделав вид, что не замечает его, и вовсе даже о нем не думает. Вот сейчас он подойдет, и скажет: «Разрешите пригласить вас?». Но пробегали минуты, а Яши рядом все не оказывалось.
Зиночка обернулась — и замерла. Тот, кому она оказала честь своим выбором, стоял рядом с Рушей Мануич, и явно приглашал на танец ее! Дочь трактирного скрипача! Ту, вокруг которой разгорелся невероятный шум осенью, ибо начальница наотрез отказывалась принимать нищую ученицу в гимназию. Зиночкина одноклассница, эта сумасшедшая Аня Горская, которая вечно возится с какими-то отщепенками, начала настоящий военный поход, добиваясь зачисления Мануич, причем на казенный счет.
Зиночкина мама, и ее приятельницы правильно тогда говорили — нет денег да положения в обществе, — и не лезь, куда не просят. Не позорься, и не ставь людей в неловкое положение. Вот зачем таким гимназическое образование? Чтобы потом за трактирной стойкой работать было сподручнее?
Увы, начальница проиграла. Анин отец, профессор Горский собрал целый отряд единомышленников, они ходили по инстанциям, писали куда-то, чуть не в Петербург. Громко напоминали, что Циркуляр «о кухаркиных детях» уже не имеет силы, да и раньше всех под одну гребенку не греб. Потом яростной и очень обидной статьей разразился «Затонский телеграфъ». Мадам Жолдина была только рада повоевать за женские права в современном обществе.
И вот вам результат — Руша Мануич танцует вальс с сыном инженера железной дороги. А ведь у нее платье из самой дешевой и тусклой шерсти, и Зиночка точно знает — на локте есть штопка. А белый передник словно из старой простыни выкроили! И сама она ужас до чего некрасивая — худая, и смуглая, как головешка. Кудряшки вечно из кос выбиваются — настоящая растрепа, каждый день ей за это выговаривают.
Красивое у Мануич только имя — Аврора. Так это не велика заслуга, в Затонске и Аврор-крестьянок сыскать можно, после книжек про героического сыщика-то! Но ведь и имя испортили — дурацким сокращением. Руша, фу!
Зиночка сжала кулаки, стараясь скрыть злость и разочарование. Вальс закончился, но Вернер и Мануич не торопились расставаться. Наоборот, вместе отступили с середины зала, и отошли к самому дальнему окну. Зиночка осторожно прокралась следом, и притаилась за колонной, прислушиваясь. О чем они говорят?
Руша просила Вернера… Помочь какому-то Ванечке, сыну полового, и дать ему уроки черчения! Зина прижала ладони к щекам, ибо говорила Мануич, а стыдно стало ей самой. Ну сейчас Яша скажет… если, конечно, уважает себя.
Только почему-то Вернер слушал очень серьезно, согласно кивал, а на Рушу смотрел с интересом и симпатией. Уточнил время, когда тому самому Ванечке удобно будет заниматься, прикинул что-то. И улыбнулся — да так, что даже у обманутой Зиночки дыхание перехватило. Неудивительно, что и Мануич засмущалась и покраснела, не зная, что дальше сказать. А Вернер совершенно спокойно взял ее за руку, и повел обратно в круг танцующих.
«А ведь два танца подряд с одним партнером — это моветон и полное нарушение приличий» — мстительно подумала Зиночка. Хотя, будь на месте Руши она сама, это правило этикета никогда не всплыло бы в памяти.
Со злополучного бала прошла всего неделя. Но каждый день Зиночка видела эту пару вместе. То, деловитые и серьезные, они шли с книжками — видимо к тому самому Ванечке, которому неизвестно зачем понадобилось черчение. То бродили по аллеям парка, что-то обсуждая. А вчера Вернер учил Мануич кататься на коньках. Она шаталась и спотыкалась, то и дело норовила рухнуть на лед, утянув за собой и Яшу. Зиночка же гордо выписывала великолепные восьмерки — но Вернер даже не смотрел в ее сторону, занятый исключительно Рушей.
Зиночка вздохнула, взяла из стопки первый попавшийся томик, повертела в руках… С картинки, изогнув бровь, на поклонницу смотрел героический сыщик. Но видела она коварного Вернера. Поэтому обложку захотелось прямо-таки оторвать, и сжечь в печке! Зиночка подавила этот порыв и наугад открыла книгу.
А эпизод ей попался очень, очень стоящий. В кои-то веки Якоба фон Штоффа щелкнули по носу, и дали понять, что он не единственный такой на свете:
» — Я должна идти, господин фон Штофф, — внезапно произнесла прекрасная спиритка, поднимаясь из профессорского кресла и задумчиво отцепляя от своей юбки алгебраические ножницы. — У нас в усадьбе гость и батюшка просит оказать ему внимание. Кстати, господин фон Штофф, мне рассказали, что он гостил также в доме профессора Ф, когда случилось это ужасное несчастье с его дочерями. Сам бедный возвышенный господин Херувимский об этом никогда не говорит. Очевидно, слишком сильное потрясение испытала его тонко чувствующая натура! Аристарх Иудыч Херувимский тоже ученый, инженер, человек родовитый, состоятельный и образованный до самых кончиков своих благородных пальцев!
Аврора Романовна, внезапно оживившись, перечисляла многочисленные и неотразимые достоинства господина Херувимского. Доблестный сыщик, слушая её, всем сердцем ощущал, как оное сердце покидают духи, покойники и расследования. Чувства самые горячие переполнили, наконец, светлую душу Якобы фон Штоффа, залив её чернотой сомнений.
— Аврора Романовна! — воскликнул он, подходя ближе, беря прекрасную спиритку за руку и, невероятным усилием стальной своей воли, не позволяя скрежету зубовному вырваться на свое благородное лицо. — Почему вы снова говорите мне «господин фон Штофф»? Ведь всего две недели назад… Неужели это было только две недели назад?»*
Зиночка вздохнула. Образ героя, раненного равнодушием избранницы, приятно грел ее сердце. Но, к сожалению, в книге господина Ребушинского все объяснялось воздействием некоей магнетической машины. Да и та не сумела до конца поработить стойкую Аврору Романовну.
А вот если бы героиня сама, по-настоящему разлюбила сыщика! Или очень-очень сильно обиделась бы на него. За все эти тайны, покрытые горностаевыми мантиями, за оттягивание свадьбы. За то, что глупый фон Штофф предпочитает чаще гоняться за всякими злодеями, а не держать за руки юную графиню, даря ей комплименты и робкие поцелуи!
И почему господин Ребушинский ничего такого не написал?
Хотя… Зиночка прищурилась, с интересом глядя на скучающую в каникулярное время чернильницу. Отчего бы ей не придумать свой вариант продолжения этой истории? Ведь сочинитель до свадьбы дело так и не довел, потому что неожиданно скончался. Его вдова, госпожа Жолдина, правда издала маленьким тиражом весьма милый рассказ, где герои все-таки обвенчались**, но ее фантазии — это несерьезно. Точно так же написать любую версию может каждый поклонник! Чем она, Зиночка хуже? Ничем. Вот и напишет.
Итак, героев нужно разлучить, причем очень таинственно и невероятно драматично. Другая женщина? Это было бы очень хорошо, но даже собрав всю свою фантазию, и злость на Вернера, Зиночка так и не сумела представить себе фон Штоффа влюбленным в кого-то другого, кроме Авроры Романовны. Мысленно она пыталась оттащить упрямца от графини, но даже связанный в буквальном смысле слова по рукам и ногам, он продолжал смотреть на Прекрасную Духовидицу. И взгляд этот до ужаса напоминал юной писательнице взоры Вернера, направленные на Мануич.
— Ну погоди, — зловеще прошептала Зиночка.
Если не хочет к даме — она отправит героя в тюрьму! Самое подходящее место для этого глупого и коварного человека. Пусть посидит там… Год! Нет, год мало. Десять лет! А десять, наверное, много… Аврора уже старухой станет. Может быть, пять?
Эта цифра Зиночку вполне устроила. Она обмакнула перо в чернильницу, и застрочила с таким воодушевлением, какого не знавало пока ни одно домашнее задание в ее жизни. Но ведь описывать кошмарные казематы — это вам не раскрывать смысл каких-то скучных пословиц…
Представить тюрьму Зиночка сумела хорошо — спасибо приключенческим романам о средневековом Париже и мрачном Лондоне. Стены из серых валунов, гнилая солома на полу, размеренно капающая вода… Чадящие факелы, и тяжелые цепи, сковывающие несчастного Якоба фон Штоффа.
Почему за грехи Яши Вернера должен отвечать героический сыщик — внятно объяснить это Зиночка вряд ли сумела бы. Но она сердцем чуяла, что так будет правильно. И справедливо!
_______________________________________
*
SOlga «Приключенiя героическаго сыщика»: «Глава седьмая. «Сыщикъ и медиумъ: зловещая машина любви»
**
SOlga «Приключенiя героическаго сыщика»:"Эпилог. «Сыщикъ и медиумъ: приключение последнее» Редактировать часть
«Кактусу уже было море по колено…»
(И.Хмелевская «Что сказал покойник»)«Отросшие волосы и борода непроходимой чащобой окружали его страдающее лицо. Исхудавшие руки, казалось вот-вот вывалятся из кандалов, но те насмешливым звоном только немилосердно царапали запястья сыщика. Запавшие глаза Якоба фон Штоффа были направлены во внутренний чертог, ибо во внешнем рассматривать было нечего, кроме мерзких крыс, пауков, трещин и факелов…»
Это оказалось очень приятно — описывать физические и моральные страдания сыщика. А уж представлять на его месте Яшу Вернера… «Так вам всем и надо!» — бормотала себе под нос Зиночка. Картинки, иллюстрирующие жизнь графини Морозовой, смотрелись несколько иначе.
Итак, прошло пять лет…
Аврора Романовна же за эти годы успела прикупить себе множество нарядов и украшений, скататься в Париж, где как и положено передовой даме, решила приобрести профессию. Зиночка задумалась, выбирая оную для героини. Кем вообще могут работать женщины, если не для зарплаты (зачем богатой графине зарплата), а просто так?
Учительницами? Ой, учительницы Зиночке и в гимназии надоели! Сестрами милосердия? О, а вот это идея! Звучит так, что вызывает уважение, а еще — форма очень красивая. Ах, эти белые косыночки, как у монашенок! Только монашенки их все время носят, а сестры после работы снять могут, явив досель скрытую прическу. Эффектно же!
Что-то было не так. Зиночка поморщилась. Ну да, странно, если госпожа Морозова не попытается найти пропавшего сыщика — с ее-то характером. Сама Зиночка искать бы не стала — не женское это дело, за мужчиной бегать. Даже если он в беду попал. Но придется уступить настырной духовидице.
«Аврора Романовна безутешно рыдала прямо в дорогой шелковый платок с инициалами. От жгучей горечи слез бесценные валансьенские кружева расползались отдельными нитками, осыпая мраморные ступени. Даже здесь, в столь всемогущем месте, как дворец правителя, ей ничего не смогли сказать о сгинувшем полицейском.
Сбоку раздались шаги и шуршание.
— Кто вы, дитя мое, и почему в таком плачевном виде? — услышала Аврора голос, полный ума и величия, — доверьтесь мне, ибо я — герцогиня З., и непременно постараюсь помочь вам, не хуже, чем родной дочери!»
Писательница мысленно похвалила сама себя за находку. Герцогиня станет помощницей покинутой Авроре, убедит не цепляться за коварного фон Штоффа. Именно она свозит графиню Морозову в Париж… А там из-за Авроры случится дуэль! Каким образов у исстрадавшейся студентки медицины найдется время, силы и желание разбивать сердца и провоцировать дуэли — над этим вопросом Зиночка даже не задумалась. Поединок — это почетно, конечно, но скандально. Поэтому графиня вернется в родной город, где ближе сойдется с верным помощником сыщика — Гектором Гордеевичем Сундуковым. Тот тоже будет до глубины души оскорблен исчезновением начальника. А еще решит, что теперь Прекрасная Медиум оценит его собственное верное сердце — на фоне черной подлости Якоба фон Штоффа.
Ну до чего все здорово получается! Зиночка вновь макнула перо в чернила, готовясь приступить к главному — приезду освободившегося сыщика.
«Он шел по улицам родного города, который столь подло оставил пять лет назад на поругание силам зла и одиночеству. Незримый, но жуткий топор возмездия висел над головой фон Штоффа — когда-то светлой, а ныне — тяжелой, и полной клубящейся темноты…»
По закону, обязательно должно произойти преступление, чтобы главные герои могли опять пообщаться всласть. Вот, пусть некие злодеи убьют ту самую герцогиню-благодетельницу. Расследуя это дело, Якобу все время придется сталкиваться с Авророй, и выслушивать от нее… О, что он только не услышит!
«Бездонные звезды ее глаз презрительно щурились, испуская тяжелые искры ледяного гнева.
— Вы оставили меня на пять лет! Посмели прохлаждаться в каких-то там… застенках, когда я тут мучилась совершенно одна!
Словно смертельно раненный, сыщик быстро и молча упал на колени, приминая траву и камни, полностью сознавая вину свою и полнейшее ничтожество.
— Увы, я знаю, что прощения мне нет… Ну судьба и благополучие Отечества…
— Если тайны Отечества вам дороже меня, — губы прекраснейшей спиритки скрутились опасной змеей в горькой усмешке, — то не стоило и возвращаться! Лучше бы вы оставались в темнице — вместе с этими тайнами.
Шурша бессчетными оборками платья роскошного сине-сиреневого шелка, только недавно присланного из Парижа по личному заказу графа Морозова, Аврора Романовна отвернулась от бывшего избранника. Из-за угла особняка показалась роскошная прогулочная коляска, которая несла на себе нового жителя города — умнейшего и знатнейшего князя Клюевского. Полыхая яростною своей красотой, графиня Морозова устремилась навстречу его волнующим и темным, всегда понимавшим ее глазам…»
Зиночке показалось, что это прямо Судьба водит ее рукой. Так вот оно какое — вдохновение! Поэты не врут… Потому что еще минуту назад никакого князя Клюевского не было и в помине. Но у прекрасной графини обязательно должен появиться подходящий поклонник, а Гектор Гордеевич для подобной роли был… мелковат. Так что сиятельная персона, молодая, привлекательная и полная иных достоинств вроде богатой коляски пришлась весьма кстати.
Пусть Якоб фон Штофф полюбуется и помучается. А еще одним хорошим тычком в спину его угостит бывший верный помощник.
«Сыщик склонился над убиенным телом герцогини, плавающим в луже ледяной воды, подобно роскошному окровавленному пароходу. В это время двери комнаты распахнулись, пропуская вперед голос господина Сунудкова, полный праведного негодования:
— Как вы посмели, господин фон Штофф! Мы считали вас умершим, а вы имели наглость явиться в город живым!»
Зиночка нахмурилась, ибо своевольный сыщик вздумал было шутить — мол, явись он мертвым, никто, кроме графини Морозовой его бы не узрел. Но писательница быстро пресекла подобную несознательность и бесчувственность:
«— О, если бы глаза наши вас никогда не видели, это было бы чудесно! — встряхивая роскошной гривой завитых локонов припечатал Гектор Гордеевич, — ибо нет никакой радости в созерцании предателей и негодяев. Мы с Авророй Романовной не крысы из ваших подземелий, которым сие зрелище наверняка доставляло удовольствие!»
Однако, как ни крути и не обзывайся, расследование нужно было проводить. Герцогиню убили ночью, в ее гостиничном номере. Даме перерезали горло, а для верности еще и пронзили сердце. Прямо через корсет. Тело утром обнаружила горничная, которую теперь и допрашивали сыщики. Дающая показания женщина не желала снимать густую вуаль, ею и утирая обильные слезы.
«— Бедная, бедная моя госпожа! А ведь сколько добра причинила она людям, рассеивая милосердие над всеми, кто оказывался рядом! Сколько благотворительных обществ лишились с ее потерей самых важных органов своих организмов!
— Где же были вы сами при этом страшном происшествии? — спросил фон Штофф.
— Моя бескрайне добрая госпожа вечером отпустила меня спать, сказав, что должна в одиночестве нанести важный визит. Я же, да простит меня небо, воспользовалась ее милостью, и тоже ушла из гостиницы…»
Выяснилось, что служанка навещала своего тайного сына. Зиночка азартно потерла ладошки, обдумывая эту часть истории.
«— Вот, взгляните, господа сыщики — что наделал со мной мой жестокий избранник. Вот почему я закрываю лицо, подобно пугливой одалиске!
Занавес вуали отъехал в сторону, обнажая страшные шрамы, черкающие щеки и лоб горничной во всевозможные стороны.
— Но самое ужасно, что он так и не женился на мне. Поэтому я вынуждена скрывать сына. Надеюсь, вы будут милосердны, и не раскроете мрачную тайну несчастного и слабого создания — меня?
— Не волнуйтесь, — корча многозначительные гримасы, заверил ее Сундуков, — мы очень хорошо знаем, какими мерзкими, подлыми, отвратительными и беспринципными явлениями оказываются порой мужчины!
Бледное лицо Якоба фон Штоффа в сей момент мрачными тенями и рытвинами напоминало луну в ночных небесах. Не понять слов бывшего верного помощника мог бы только самый тупой дуб».
Расследование застопорилось. Горничная и ее сын виделись в маленьком трактире, где и просидели в общем зале всю ночь, на глазах десятка посетителей. Таким образом, оба имели железное алиби. Сделать же какие-то выводы, исследуя орудия убийства не представлялось возможным — смертоносного предмета рядом с телом не нашли.
Оставалась надежда только на Прекрасного Медиума.
Видение же посетило госпожу Морозову прямо на балу. Поэтому, не переодеваясь, она ринулась в полицейский участок в очередном роскошном французском наряде. Нужно же было явить изменнику, чего он лишился!
«Якоб фон Штофф, одинокий и мрачный, как лесной филин, сидел за столом, пытаясь ухватить за хвост разгадку преступления. При этом он не переставал клевать собственный мозг, словно орел — печень, опять и опять перебирая в голове свои прегрешения перед Авророй Романовной. Отчего темнел и седел прямо на глазах.
И вот двери распахнулись, и словно яркая звезда ледяным светом озарила жалкий участок. Это сама госпожа Морозова, призрев личные счеты и оставленное развлечение, возникла перед сыщиком.
Он вскочил, чтобы со всем почтением и раскаянием приветствовать юную графиню, но жуткий кашель сотряс его тело, сведя судорогой высокоумный лоб…»
Зиночка остановилась и возмущенно фыркнула — ибо Аврора Романовна вмиг потеряла с таким трудом сотворенное для нее писательницей гордое достоинство. Героиня рванулась к своему фон Штоффу, готовясь обнимать и спасать.
— Стоп! — Зиночка буквально вцепилась в перо, чтобы оно не понаписало каких-нибудь сентиментальных глупостей.
Она стиснула зубы, сосредоточилась, напрягла воображение, подстегивая его воспоминанием о неверном Вернере. С трудом, но ей удалось заставить Аврору вернуться на прежние позиции.
«— Кашляете? — изящно вскинула брови госпожа Морозова, — что ж, это неудивительно после ваших любимых казематов. Обратитесь к нашему премудрому эскулапу, дабы не заразить еще кого-то. Собственно, я к вам по важному делу об убиении моей любимой старшей подруги и наставницы, герцогини З.
Якоб фон Штофф смиренно принял сей колючий душ. Он был рад видеть свет своего сердца, даже если оный свет причинял ему заслуженную боль. К тому же сейчас Аврора Романовна была чудо как хороша! Белое бальное платье, отороченное страусиным мехом и соболиным пухом словно падало с прекрасной владелицы, замирая только на локтях. Немного ниже роскошного декольте до талии свисала бахрома из маленьких, но самых настоящих алмазов, которые как будто вызванивали нежную песню. Увы, обращалась та песня явно не к сыщику».
Зиночка выдохнула, отложила перо и задумалась. Как бы еще подчеркнуть красоту и независимость повзрослевшей Авроры? Обнажающее все прелести платье, роскошная прическа с вплетенным туда жемчугом… Тут Зиночке вспомнилась одна мамина гостья, которую пригласили в качестве модной диковинки. Ибо дама была «декаденткой», не надевала корсет, курила длинные сигареты, а еще красилась, словно актриса. Зиночку тогда в гостиную не пустили, но она тайком подсмотрела. Декадентка и правда выглядела очень странно, но крайне привлекательно. Особенно глаза, густо подведенные черной краской, как у египтянки с картинки. Теперь Зиночка мысленно обвела сияющие синие очи Авроры Романовны жирной черной полосой. Ух! Как впечатляет.
И перо снова запрыгало по бумаге, уточняя новый образ Прекрасного Медиума.
«— Мне явилась сама герцогиня! — продолжала Аврора, и льдистые глаза особенно ярко засверкали на фоне черных теней, — она была вся мокрая!
— Это неудивительно, — произнес сыщик, — мы нашли несчастную в луже воды и крови.
— Она брызгала водой на меня! — резко и раздраженно, словно кость надоевшей собаке, бросила фон Штоффу госпожа Морозова, — а потом надела на себя густую черную вуаль! Но госпожа герцогиня никогда не носила вуаль! Несмотря на дряхлые годы, она сумела сохранить еще вполне чарующую красоту.
— Вуаль! — вскричал фон Штофф, выражая этим возгласом не только радость от пнувшей его догадки, но и все скорбь от невозможности быть ближе к своей избраннице…»
Выяснилось, что на вуаль дух герцогини намекал не просто так.
«Когда быстрый Гектор Гордеевич доставил горничную в участок, фон Штофф решительно обнажил той лицо, и дернул за первый попавшийся шрам. Крики ужаса Авроры Романовны и Сундукова сменились колеблющемся эхом удивления. Ибо шрам мерзкой извивающейся полосой остался в руках сыщика…»
Оказалось, что без фальшивых шрамов горничная является точной копией герцогини. Когда-то она решила воспользоваться этим сходством, нанявшись на работу — прикинувшись изуродованной страдалицей. Герцогиня, проявив неосторожное великодушие, приняла хитрую особу. Много раз, сняв шрамы, горничная под видом хозяйки наносила визиты, брала в долг деньги, крала ложки и бриллианты. Но однажды…
«— Она сказала, что хочет составить завещание, — говорила арестованная, раскачиваясь, словно печальная и ядовитая кобра на ветру, — а я уже умела подделывать подпись герцогини. И решила, что если к юристу пойду я, то составлю завещание в пользу моего сына!»
Горничная убила хозяйку, сняла шрамы, переоделась, и отправилась диктовать и подписывать завещание. Ее саму в трактире, нацепив вуаль, изображала супруга сына. Юрист ничего не заподозрил…
«— Но чем же вы совершили столь зломерзкое преступление? — спросил фраппированный такой наглостью черни Гектор Гордеевич.
— А этого я вам никогда не скажу! — мрачно и радостно захохотала преступница, буравя молодого полицейского так, что казалось он вот-вот превратится в глубочайшую дыру, — а сами вы не догадаетесь!
— Почему же? — усмехнулся фон Штофф, на миг отвлекаясь от жесточайшей сердечной боли, — благодаря нашей прекраснейшей, бесценнейшей, и умнейшей Авроре Романовне, мы получили ясное послание герцогини. Холодные капли — это растаявший лед. Вы воспользовались острой сосулькой, коей и перерезали горло сиятельной жертве, а так же проткнули ей сердце и корсет!
Злобной фурией горничная метнулась к госпоже Морозовой. Но стоило той лишь встать во весь рост, и смерить подлую ледяным взглядом, как та отступила, смиряясь перед величием, красотой и громким именем духовидицы…»
Горничную посадили под замок, ее сына и невестку — тоже. В честь этого Гектор Гордеевич сыграл бравурный марш на губной гармошке, одновременно мелодично выводя тремолы на треугольнике. Якоб фон Штофф, кажется, пришел в более решительное расположение духа, и обратился к графине:
«— Неповторимая моя Аврора Романовна! Позвольте мне продолжить любоваться вашими бездонными очами! Я хотел бы сказать вам что-то, касаемое моего прискорбного отсутствия…
Однако, эти речи не тронули госпожу графиню. Поведя великолепными плечами, звеня алмазами, и мерцая шелком платья, она сказала:
— Вы хотя бы представляете, сколько минут вашего отсутствия натикали фамильные часы в доме моего батюшки? Разве сможете вы расплатиться со мной за каждое напрасно потраченное мгновение? Я не хочу больше терять время, отпущенное моей несравненной красоте. А посему, я возвращаюсь на бал, который покинула только из глубокого горя по почившей герцогине. Господин Клюевский давно заждался меня возле вашего негодного участка!
С этими словами Аврора Романовна повернулась спиной, и качая турнюром, гордо исчезла их разом потухших глаз сыщика. Еще десять волос на его голове окрасились в белоснежный цвет платья удалившиеся мечты, еще пять морщин пролегли по исхудавших щекам. Низким поклоном почтил он решение обиженной им красавицы, и встал на колени, дабы в священном трепете припасть поцелуем к следам, оставленным ею на пыльном полу мрачного кабинета».
Зиночка перечитала последние строчки, и мечтательно улыбнулась. Вот теперь все правильно! Измена должным образом наказана, а гордость и достоинство вознаграждены. Что еще нужно для счастья и всеобщей справедливости?
Вот бы теперь найти читателей. Таких, которые ее не побьют…
А мимо дома Ломакиных проходили Яша и Руша. Их ждал Ванечка — чтобы вновь засесть за урок. Ведь он мечтал строить настоящие большие и красивые дома. Значит, необходимо научиться чертить планы, иначе никто не поймет, что же Ваня придумал.
Ребята радовались солнечному дню, предстоящему делу, незавершившемся каникулам. А главное — тому, что вместе им почему-то было так легко, тепло и интересно.
«Что касается царя, — Пусть он едет за моря. Мне евойные проблемы Глубоко до фонаря!» (Л. Филатов «Сказ про Федота-стрельца»)
Ух, что творилось у господ вчера вечером! Слышно по всему дому было — хоть ты уши зажми, да в кладовке спрячься. Маняша и не собиралась. Вот еще! Работы много. Прямо здесь же, в соседней комнате! Ну и… интересно же.
А началось с того, что вернулось семейство из гостей. И барышня молодая очень уж растревоженная была, все об украшении твердила, которое на ком-то увидела. Сперва просто расхваливала, а потом давай отца донимать — подари такое же, сделай милость! Барин-то редко ей в чем отказывает. А тут сразу — «нет», и все. Барышня в слезы, и опять — ах, какое колье, восторг и роскошь. Уж и барыня пробовала урезонить: «Мол, Зина, это же для дам замужних, а ты у нас еще и невестой не считаешься, будешь в украшениях, как…» Маняша даже фыркнула, услыхав, — «как болонка в шинели полицмейстера». Дочка ей: ты сама говорила, что жемчуг для молодых особ лучше всего подходит! А барыня ответила, что подходит, только если это скромная нитка, а не пять низок, да с огромной подвеской.
Тут и барин опять свое слово вставил. Мол, колье это в любом случае — деньги на ветер. Красоты никакой, выглядит вульгарно, а стоит наверняка столько, что потом и на порядочные туфли не хватит. «И будешь, Зинаида, в колье и босиком!»
Пошутить, наверное, хотел. А барышня вдруг рыдать перестала, выпрямилась, глаза огромные распахнула, косу за спину откинула… И с придыханием так, прямо в душу глядя:
— А вам что же, для меня — жалко?!
И слезинка одинокая так по щечке и катится. Но барин молодец, выдержал, хмыкнул только что-то неразборчиво. Барышня глазами сверкнула, губу закусила, бровки нахмурила. Да и вышла из комнаты, хотя никто не отпускал. Так, словно на нее напраслину жестокую возвели, или еще чем обидели.
Маняша только головой покачала, да бусы свои заветные вспомнила, батюшкой дареные. Ну, хотелось бы еще какие, кончено, кому же не хочется? Да только стоят ли они того — себе и другим сердце рвать? Лучше… Лучше бы батюшка жив был, и бог бы с ними, с подарками!
Утром Маняша в комнате барышни прибиралась — та в гимназию ушла. Со стола пыль смахнула, да книжки нечаянно сдвинула — а из-под них пачка листов исписанных выпала. Подхватила, и не удержалась, разбирать начала, что же написано.
Знала, знала за собой, как за прислугой Маняша два греха — любопытство и любовь к чтению. Очень уж друг к другу подходили эти грехи, прямо под ручку разгуливали! Прибираешься в кабинете — а там все полки книгами уставлены. Ну как не открыть, не пролистать? А время-то идет. Ладно, если скучное что попадется, деловое — такое и отложить не жалко. А если повесть про любовь какая, или стихи? Маняша в стихах понимала — у батюшки ценность великая была, книга Александра Пушкина. Да не из «Дешевой библиотеки», а большая, серьезная, настоящая. Вот не хуже, чем у господ Ломакиных! И уж читана-перечитана она была, и чуть не наизусть выучена. Больно за душу берет.
Но наняли-то ее не душу свою книжками кормить, а чистоту наводить. Поэтому — все украдкой, кусочками, тайком. А любопытство еще пуще разжигается.
И теперь Маняша прислушалась — не идет ли кто, отступила ближе к окну, и начала читать, что же там на листочках написано? Нет, кабы это письмецо было, или дневник, она бы дальше первых строк ни-ни, что же, вовсе ничего не понимает? Нельзя. Да только сразу стало ясно, что барышня повесть какую-то написала, из головы выдуманную. Это, наверное, можно, такое ведь для других сочиняется.
«Прекрасная Аврора, исполнившись нетерпения, скакала к дому вереди своего горячего скакуна. Кроваво-алая амазонка изящно облегала ее фигуру, а из-под вуали на шляпе с пером прямо до седла спускались роскошные распущенные волосы, подобные змеевидным лианам…»
Уже на этом месте Маняша удивленно округлила глаза и хихикнула. О дает эта Аврора! Интересно, барышня представляет себе, во что превращаются распущенные до самого седла волосы после конной прогулки? В колтун! А расчесывать его кому потом? Вестимо, горничной! Да еще под шипение хозяйки, что больно.
Но, видимо змеевидным лианам Авроры было все нипочем. Ибо:
«Юная графиня ворвалась в твердыню своего сиятельного отца, словно свет его надежды и сосредоточение всех дерзаний. Ни несколько часов бодрящего скакания, ни жаркое солнце не смогли утомить сию аристократическую птичку.
— Батюшка! Мне срочно нужен рубиновый алмаз, который продается на аукционе после столь своевременной смерти нашего соседа, господина Египтовского. Подарите мне его!
— Беспременно, единственная душа моя! — воскликнул граф, счастливый тем, что может причинить дочери такую малость. Сколько чемоданов денег стоит этот камешек?
— Один, — скромно сложила ручки Аврора, — только один чемодан!
— Моя девочка — воплощение чистоты и аскетического образа! — вытер скупую бриллиантовую слезу любви граф…»
Маняша задумалась — кажется, «аскетический образ», это про другое что-то. Не про рубиновые алмазы. Но кто их, графов, знает…
Получив от отца чемодан денег, Аврора со всех ног бросилась прямо на аукцион. Правда каким-то образом успела переодеться. Ибо в зал она вступила:
«В роскошном, сияющем и переливающемся всеми синими цветами платье, с шёлковыми пуговками и растопырившимися оборочками на груди. Грива ее волос была укрощена серебряной заколкой, и лежала на боку, частично свешиваясь на зад грудой ровных симметричных локонов. Лицо графини Морозовой было очень ровным, неподвижным и смуглым, словно у древней египтянки, а глаза подведены черным…»
Непрошенная читательница услышала бой часов, и вздрогнула. Торопливо сунули листочки в карман фартука, и начала старательно оправлять покрывало на кровати. При этом Маняша пыталась понять, почему героиня барышниного сочинения такая смуглянка. Все богатые дамы наоборот, белятся, пудрятся, молоком умываются, крема покупают — чтобы кожа светлой была. Темнолицую Аврору не за ехиптянку, а за крестьянку эдак примут!
Когда комната барышни была готова, Маняша решила, что заслужила небольшую передышку, и снова уткнулась в исписанные страницы.
«Едва завидев Аврору Романовну с трех сторон устремились к ней, словно мухи, стосковавшиеся претенденты на ее одинокое сердце. Светлейший князь Клюевский, верный Гектор Гордеевич, и презренный Якоб фон Штофф, влачивший тяжкий шлейф тайн, словно облепленную грязью горностаевую мантию.
— Мои глаза недостойны взирать на вас после застенков, но все-таки я счастлив! — преклонил колени сыщик.
— Не могу сказать того же, господин фон Штофф, — трагически и жестоко произнесли божественные карминовые губы его солнца, — ваше отсутствие в течении пяти лет, потраченное на тюрьму, я прощаю. Ибо слишком добра и слаба, как положено женщине. Но вы как-то мало раскаиваетесь в том, что выбрали бездельничание в каменном мешке, а не службу на благо моему довольству и спокойствию. Поэтому не отравляйте лживым дыханием воздух, коим я дышу, как положено любому разумному существу!
На ресницах повисли слезы, а глаза пылали гневом. Аврора решительно стряхнула их с лица…»
Маняша ахнула, чувствуя, что ее собственные глаза вовсю пылают гневом. Ах ты, змеюка крашенная! Человек к тебе из тюрьмы вернулся, а ты! Ты…
Девушка опять спрятала писанину барышни, и выскочила из комнаты. Она продолжала уборку дома с каким-то злобным ожесточением, словно яростные движения заменяли ей плач.
Уж она-то хорошо помнила, как мама встречала из тюрьмы батюшку…
Восемь лет назад был убит их сосед — извозчик Ивашин. Весельчак и балагур, он всегда рад был словом перемолвиться с Татьяной — Маняшиной мамой. Ну и указали все полиции — мол, приревновал молодую жену столяр Глеб Михайлов, да и порешил ее полюбовника ножом.
Батюшку все считали суровым и неласковым. Удивлялись, что Татьяна, одна из первых красавиц в Слободке за него пошла. Ведь не неволил никто! А того не знали, что добрее и умнее батюшки не сыскать было. Не то, что руку — голоса на домашних не поднимал. Улыбался, может, и не часто, но так, что сразу тепло на сердце становилось. Вот работает он, узор на досочке вырезает, подойдешь к нему — никогда не шикнет, не скажет, что мешаешь мол. Да еще и повернется так, чтобы удобнее смотреть было. Он работал — как песню пел, и мама поглядеть любила, и она, Маняша. Хотя из нее-то, из дочки, помощницу в этом деле не сделаешь, ремесло не передашь. Но батюшка ее красоте учил, вот так, через кружево деревянное, через книгу Пушкина бесценную. А уж как они с мамой друг на друга смотрели — глазами разговаривали. И Маняша лишней себя не чувствовала, ей слышалось — почти все она в том разговоре понимает, и сама ответить может без слов.
И чтобы батюшка маму в чем-то паскудном заподозрил! Чтобы в измену поверил, да соперника убил! Так не слушал никто, говорили, мол — «улики косвенные, но доказывают…», и еще что-то такое. А у мамы седая нитка в русых волосах протянулась, и морщины у губ легли. Рыдала ночью страшно, подушку грызла, как волчица. А утром вставала — и не слезинки не видать было. Передачи носила, да начальникам все доказывала, что муж не виновен.
Уже и дело закрыли. И лавочник с их улицы в дом заявился — что, говорит, тебе теперь с девчонкой мыкаться, иди ко мне под крыло — не обижу. Мама побелела вся и за сковородку схватилась, тот ноги в руки — и бежать. А Маняша ему во след горшок пустой запустила. Это она зря — надо было полный. С золой, или чем похуже. А мама на следующий день к полицмейстеру Трегубову пошла — пересмотра дела добиваться.
И ведь сдвинула она что-то в этой махине. Повернулось колесико, застучало в другую сторону. Стали заново расследовать, тут и всплыло, что скопил Ивашин денег порядочно, да и сболтнул об этом приятелю за кружечкой. Тот ночевать напросился, вернулись оба в дом поздно, никто их и не видел. Дружок Ивашина обворовать собирался — а стал убийцей. Проснулся извозчик, тот его и прирезал, да с деньгами сбег. А вышло все так, что на столяра Глеба Михайлова подумали.
Мама хотела сама батюшку встречать идти, а его на день раньше отпустили. Никогда Маняше не забыть этого — идет он по улице, прямо идет, и на дом их смотрит, словно взглядом себя перенести на крылечко скорее хочет. А мама как увидела — замерла на минуту, а потом калитку отворила, и медленно сперва, а потом быстрее, быстрее — прямо к батюшке. Руки крыльями распахнула, платок с головы уронила — да так и влетела в его объятия. А он ее над землей поднял, и на руках к дому и понес. Да все к серебряной ниточке губами прикасался…
Все бы хорошо, да только простудился в тюрьме столяр Михайлов. Сперва незаметно было, а он не жаловался. Потом кашлять стал — все сильнее. Три года их семье отпущен было еще — чтобы вместе. А теперь все. Бусы деревянные резные, да книга Пушкина остались. И память — о батюшкиных руках — умных и добрых, о глазах, о молчаливой любви к жене и дочери.
— Ты чего это, Маня, сурьезная сегодня такая? Обидел кто? — спросила кухарка, помешивая суп.
— Нет, Пелагея Ивановна, это так я… — пробормотала Маняша.
Обидели, конечно. Но не признаваться же, что глупая злая девица из сочинения барышни!
И надо бы все-таки дочитать, пока писательница из гимназии не вернулась. Вдруг это ее Аврора все-таки к концу истории поумнеет?
«— Да ей брульянты идут, как корове седло. — Брульянты украсят любое седло, и любую корову. В этом их подлая брульянтская сущность!» (Из обсуждения в интернете героини эпизода «Трагедия в поместье Марсдон» из сериала «Пуаро Агаты Кристи»)
Большая часть работы была Маняшей переделана с утра — видимо на том самом горючем, которое дает злость. Зато теперь можно было выкроить полчасика, и, если ничего и никому срочно не понадобится, дочитать рукопись до возвращения барышни.
Маняша нашла нужный отрывок, где прекрасная Аврора прямо на аукционе распекала бедного сыщика за равнодушие к ее девичьим страданиям. Якоб фон Штофф в ответ молчал, или лепетал про бездонные глаза и надежду быть рядом. Графиня отмахнулась от него, и «упругим, горделивым и напористым шагом» направилась прямо к князю Клюевскому. По пути она милостиво кивнула Гектору Гордеевичу, но тратить время и любезности на него не соизволила.
Маняша задумчиво потерла лоб. Сейчас, когда первое любопытство и негодование улеглись, она поймала себя на мысли, что вроде как про таких героев она уже что-то читала. Аврора Романовна Морозова, Якоб фон Штофф, Гектор Гордеевич Сундуков… Только были они совсем другими, не похожими на придуманных барышней.* Добрыми они были, вот! По-разному, но добрыми. Героиня — Прекрасный Медиум, о платьях-бриллиантах вообще не думала, а бросалась помогать людям. Гектор Гордеевич готов был слезы лить над каждым невинноубиенным, и жизни не щадил ради любимого начальника. А тот самый начальник, героический фон Штофф верно и преданно обожая Аврору, тем не менее большую часть жизни не к ее подолу пришитый ходил, а негодяев всяких побеждал. И госпожа Морозова, кстати, на него за это совсем не обижалась… Потому что именно такого — храброго борца со злом и любила.
Как же та книжка называлась? Маме и Маняше понравилось, а батюшка слушал, да хмыкал как-то насмешливо. Но не ругал, хотя все на полку с томиком Пушкина посматривал…
Ладно, может быть, после вспомнится! А пока спешить надо…
«Рубиновый алмаз под названием «Кровавая Мэри» уже благополучно составлял собственность Авроры Романовны, обменянный на набитый купюрами и монетами чемодан. Он лежал в ее ладони, мерцал всеми гранями и сиял всем ребрами, словно благодарил за избавление от власти презренных судейских и торговцев. Но на помосте заняла место совершенно мертвая фигура некоей девушки в саркофаге.— Продается мумия принцессы из Древнейшего Египта! Как видите, забальзамирована необычным способом, без всяких пеленаний, и выглядит — как живая.Аврора увидела прелестнейшее существо, в легком одеянии, обтянувшим волнующие формы. Длинные белокурые волосы выбивались из-под белого подола, руки унизаны были перстнями, браслетами и амулетами из белого, красного, желтого и черного золота. На шее принцессы смыкало крепкие объятия ожерелье из крупного жемчуга в десять рядов, и сияющая ярче солнца бриллиантовая подвеска.И тут роскошные и послушные локоны Авторы поднялись дыбом, указуя вперед. Перед графиней явился дух золотоволосой принцессы. Дух крутил головой, и страшно вращал прекрасными глазами, явно чем-то обеспокоенный.Повинуясь некому пульсару, Аврора вскочила с места и бросила себя прямо к саркофагу. Ее цепкий взор мгновенно нашел вопиющую неправильность происходящего. Вытащив из шуршащих и колеблющихся оборок карманный складной скальпель с перламутровой ручкой, она подколупнула что-то на руке принцессы. Из-под свежих розовых ногтей была извлечена шелковая розовая лента, явно от кого-то оторванная.— Таких лент не было в Древнейшем Египте! — провозгласила графиня для туповатой окружающей публики, — я только намедни заказывала точно такие ленты в Париже — это последний визг моды!После чего, утомленная видением и открытием, с чувством исполненного долга графиня пала в бездонный обморок…»
Безусловно, тут же, толкаясь лбами и плечами, налетели встревоженные кавалеры, и долго не могли определиться, кому же нести духовидицу на свежий воздух. В итоге победила справедливость — как самый умный, фон Штофф поддерживал голову Авроры, самый удачливый князь Клюевский обхватил талию девушки, ну, а на долю господина Сундуков достались ступни ног.
Читательница опять не смогла удержаться от смеха. Ну вот прямо семь богатырей и Мертвая Царевна, только в кривом зеркале. Потому что у Пушкина, когда братья вместе несут хрустальный гроб, это вовсе не смешно, а до слез грустно. А тут… Ну словно ковер рулоном свернули, и тащат, едва ли не чертыхаясь!
На скамеечке в парке Аврора быстро пришла в себя, обдав Якоба, рыдающего от испуга за любимую очередной порцией презрения.
«— Ну что вы, как дитя, господин фон Штофф! Мы с вами уже выросли из коротких штанишек, и должны разговаривать, как полностью дееспособные люди. Пообещайте мне, наконец, что-то ценное и хорошее, и я рискну опять вверить вам все свои достоинства.Но сыщик скорбной подковой опустил углы губ, не произнося столь алкаемых слов.— В таком случае, пусть князь Клюевский проводит меня домой. Я буду думать о бедной принцессе, загубленной чей-то злобной волей и лентой.— Вряд ли это принцесса, госпожа Морозова, — сквозь всхлип произнес сыщик, — как вы уже заметили с невероятной мудростью в зале аукциона, выцарапанная жертвой лента не может быть родом из Древнейшего Египта.— Значит, и злосчастная девушка не оттуда, а отсюда, — подал голос из-за спинки скамейки Гектор Гордеевич, — она жила рядом с нами, и недавно умерла. Что я считаю большой удачей, ибо расследовать убийство тысячелетней давности было бы крайне затратно и неудобно…»
— Добрые вы… — пробормотала Маняша, явно имея ввиду вовсе не положительные качества героев.
Расследование переместилось в дом, где жил хозяин мумии и «Кровавой Мэри».
Египтовский Вениамин Француазович был ученым и путешественником, помешанным на Древнем Египте. Даже фамилию взял по своему увлечению, и добился сей странной замены на официальном уровне. Как именно — юный автор уточнять не стала. Семьи у Египтовского не имелось, в доме ныне находилась только безликая и скучная экономка, чью внешность не оживляли буйные локоны и бездонные глаза. Она упорно твердила, что ни о какой молодой белокурой девушке ничего не знает, и в доме такая никогда не появлялась.
Сам Египтовский умер своей смертью — судя по всему, от сердечного приступа. Правда, со всех сторон сыпались намеки, что решительный удар ему нанесло раскаяние. В его бумагах то и дело попадалось слово «прости», нацарапанное поверх счетов и деловой переписки, а свидетели сообщали, что Вениамин Француазович часто повторял себе под нос — «Моя вина, моя вина!».
Решительную точку в этом вопросе поставил очередной визит внезапной Авроры.
«— Мне явился дух принцессы! — объявила она, и тут же припечатал готовые сорваться возражения фон Штоффа стальной лавиной логики, — это была именно что настоящая египетская принцесса, черноволосая, с кожей цвета ценной древесины. Она показывала мне то самое колье, что обвивало девушку в саркофаге. А потом — явила рыдающего Египтовского, который бил себя в грудь, и посыпал голову золой из очага.— Возможно, это он — неистовый злодей, убивший белокурую девушку? — нахмурил кустистые задумчивые брови Якоб.— Неужели вы думаете, что Египтовский обшивал свои одежды шелковыми розовыми ленточками из Парижа? — фыркнула разумная Аврора…»
Впечатленные выводами графини, сыщики начали тщательный обыск дома. Нарядов, с которых могла быть сорвана розовая ленточка, они не нашли. Авроре быстро наскучило ходить по комнатам втроем, и она свернула в некий темный коридор в гордом одиночестве. Там она за что-то зацепилась подолом роскошного платья и едва не упала.
— Надо было опять алую амазонку надевать, — посоветовала Маняша, кося глазами на часы — до прихода барышни оставалось совсем немного, — правда, там в хвосте запутаться можно.
Но ничего не бывает просто так — стараясь устоять на ногах, Аврора схватилась за стену, и нажала какую-то секретную панель. Ей открылся тайный ход, который вел в жуткий подвал, обставленный
«…как внутренность древнейшей и загадочной семисторонней пирамиды. Со стен скалились собачьи, кошачьи и медвежьи маски, бордюр под потолком порывала роспись из иероглифов, а на полу ровными рядами покоились жуткие склепы и саркофаги. На одном из них Аврора увидела обвитый чернильно-черным муаром фотопортрет. Прекрасная девушка в декольтированном платье и шляпке сразу нанесла удар по тончайшей душе и памяти Авроры Романовны…»
Маняша потрясла головой, стараясь уложить в собственной, видать, не столь тонкой душе события этой повести. Немножко подумав, она решила, что не особа с фото в декольтированной шляпке стукнула духовидицу, а просто что-то такое важное Авроре напомнила.
Так и оказалось.
«— Великие небесные силы! — вскричала духовидица, содрогаясь всем своим стройным силуэтом, — это же та самая настоящая египетская принцесса, явившаяся мне, и показавшая колье и Египтовского!— О да, принцесса! — сухой и скучный, как линейка, раздался голос экономки из тьмы, — принцесса из учительниц, мамаша белокурой ябедницы, которую приблизил к себе мой бедный глупый отец!— О чем вы говорите? — ахнула Аврора, пораженная такой дерзостью и непочтительностью к аристократическим умершим дамам.Вместо ответа из той же тьмы прилетело нечто тяжелое, что и шлепнуло по голове невинную графиню, отчего она снова утонула в обмороке.Вынырнув обратно в жуткий подвал, Аврора поняла, что лишена возможности делать изящные и быстрые движения. Суровая колючая веревка стискивала нежные запястья и щиколотки, безбожно сминала дороге платье и густые локоны. Пленница ощущала, что кто-то размашисто покрывает всю ее поверхность какой-то холодной жидкостью, несущей ледяную неподвижность омертвения. Глас экономки продолжал монотонно объяснять все ее мотивации, тактики и стратегии ужасных деяний этого дома…»
Оказалось, что черноволосая дама по имени Мэри приехала из Англии, и трудилась по соседству гувернанткой. Но прозорливый Египтовский мгновенно увидел в ней черты благородной и древней династии фараонов, и естественно, воспылал горячей любовью. Принцесса ответила согласием, и перебралась к нему в дом, однако настаивала на том, что брак должен быть заключен обязательно по древнему египетскому обряду. Увы, пока Вениамин Француазович выяснял по книгам все детали оного, прошло столько времени, что успела родится белокурая девочка — дочка принцессы. А сама Мэри умерла. Египтовский захоронил ее здесь в подвале, поклялся никогда более браком не сочетаться, а имя своей избранницы дал найденному в путешествии рубиновому алмазу. Белокурую дочку растил, скрывая ото всех, но осыпая всевозможными подарками и милостями.
«Тут предательская рука готова была наложить последний мазок, запечатывающий горячую и буйную жизнь Авроры Романвоны, но ей помешал ужасающий грохот. Каменная стена рассыпалась в пыль, явив в тумане обломков и кирпичей грозную фигуру фон Штоффа. Одной рукой он с рычанием смотрел вперед, а второй сжимал нож и револьвер одновременно. Мгновенно пролетев через весь подвал, он скрутил экономку в беспомощный узел, и бережно подхватил возлюбленную, больше всего напоминавшую сейчас бревно с глазами…»
Почти икая от смеха, Маняша отложила было листки, но тут услыхала внизу голос Зины Ломакиной. Девушка бросилась в комнату барышни, на ходу дочитывая душераздирающую историю про кровь, любовь и Египет.
Выяснилось, что Египтовский был мужик не промах, и кроме незаконной дочки-принцессы, у него была столь же незаконная старшая дочка от простой крестьянки. Старшенькую Вениамин Француазович облагодетельствовал — взял в дом в качестве служанки, и позволил совершить взлет аж до экономки. Понятно, что аристократическая сестренка добрый чувств у той не вызывала. Белокурая принцесса получала любые подарки, а экономке доставались только если поношенные юной госпожой платья. Но однажды Египтовский сказал любимице «нет». Когда принцесса попросила тяжелое жемчужное колье с подвеской, принадлежавшее ее матери.
» — И вот тут я поняла, что час моей мести пришел и пробил! — вещала в участке преступница, — я изводила сестру словами, что отец не любит ее, дарит пустые побрякушки, и жалеет настоящую ценность — колье. Однажды она не выдержала моих грязных поклепов, и бросилась на меня злющей африканской тигрицей. А я ее задушила, и не заметила, что она оторвала ленту от моего бывшего своего платья. Отцу я сказала, что она удушилась сама — от горя по колье. В нем он ее и забальзамировал, и до конца жизни считал себя виноватым в ее смерти, и поделом обоим!— Все-таки как мудр мой батюшка, граф Морозов, — вымолвила танцующими от пережитого кошмара губами Аврора, — он всегда дарит мне все, что я захочу, и значит ни в чем не будет передо мной виноват. Даже если я умру.— Я никогда не задумаюсь перед тем, чтобы ни за что не допустить вашей смерти! — вскричал Якоб фон Штофф.Аврора приподняла брови прямо к раскрутившимся, но столь же милым локонам, и благосклонно улыбнулась»
— Неужели все-таки совесть проснулась, — пробормотала Маняша, проскальзывая в комнату барышни.
Оставался последний листок.
«Гребешком из кости индийского белого слона Аврора Романовна расчесывала свои необъятные локоны. Они вились по оторочке из страусиного меха ее атласного пеньюара, оплетали спинку стула красного дерева, и казалось, вот-вот падут прямо на персидский ковер. В голове же ее скоростными паровозами бегали мысли, посвященные неблагодарному и неблагонадежному типу — Якобу фон Штоффу. И опять госпожа Морозова упиралась в вывод, — она все сделала и сказала правильно! Ибо нечего пропадать по всяким там тюрьмам, не писать, и не телеграфировать, и ждать, что у тебя потом повиснут на шее, подвывая, словно простая крестьянка!Правда, сегодня он спас ее бесценную жизнь. Может быть, Якоб фон Штофф все-таки начал понимать, какое сокровище свалилось на его недостойную голову, и теперь начнет вести себя, как положено порядочному человеку?Прекрасная спиритка устроилась под шелковым одеялом, расшитым вручную парижскими монахинями, и закрыла усталые бриллианты глаз…Во сне она неостановимой и возвышенной каравеллой шествовала по унылому коридору гостиницы, сияя всей своей фигурой. Волосы морским прибоем клубились сзади, падая из-под меховой шапочки. Тончайшая вуаль с роковыми мушками прикрывала уверенное, прекрасное и холодное лицо. Прищуренные глаза отлично видели и сквозь вуаль цель своего движения. Обрамляя низкий треугольный вырез блестящего платья, ее белые плечи оттенял сверкающий мех мадагаскаскарского барса. Прямо в ямочке между нежных ключиц лежал крупный рубиновый алмаз.Одна из скучных одинаковых дверей открылась, пропуская дивное видение. Навстречу Авроре, словно загнанный олень, вскочил несчастный фон Штофф. Седые волосы его стояли дыбом, а в глазах кричали мольба и раскаяние. Она величественно протянула ему прекрасные руки, продолжая наступать, дабы очистить преступника своей милостью. И тут, пусть мятый и заплаканный, но вполне прилично выглядевший сыщик ужасающе преобразился. Его фигуру целиком скрыли седые патлы, свисавшие с головы и подбородка, а протянутые к ней в мольбе руки сковала жуткая цепь. Брезгливо отшатнувшись, Аврора отказалась от начатого было объятия, и не желая лицезреть столь низменное зрелище, как оборванец в кандалах, проснулась.— Нет, — вынесла приговор Прекрасная Спиритка, глядя в расписанный зефирами и ангелочками потолок, — не заслужили вы еще моего внимания и прощения. Спасти мою жизнь — это ваша обязанность как сыщика, охранника всех страждущих. А вот свои обязанности как мужчина вы выполнять не торопитесь, с чем и мучайтесь, покрываясь сединой по рукам и ногам!И она затворила омуты синих глаз, размышляя о том, какие цветы преподнесёт ей завтра князь Клюевский…».
— Нет, — печально вздохнула Маняша, — если дура — то это очень надолго. Может быть и навсегда.
Она снова спрятала листочки под учебниками барышни, и вышла в коридор — ее ждал круговорот щеток, тряпок и подносов. Как жаль, что читать-то Маняша умеет, а вот свое написать — нет. В голове вроде много мыслей, а на бумаге их изложить никто не учил… А то бы уж она ответила бы и барышне, и ее надутой Авроре. Чем? А вот хотя бы историю своих родителей бы написала, Татьяны и Глеба Михайловых. Только, наверное, все-таки со счастливым концом.
Говорят, появились в городе гимназистки, которые бесплатно учат тех, кто неграмотный, или просто не ко всем наукам доступ имеет. Поспрашивать про них, что ли? Чтобы тоже поучиться. А вдруг — получится?
__________________________________________
* См. SOlga «Приключенiя героическаго сыщика»
За дельную мысль по сюжету большое спасибо Старому Дипломату.
«- Сестра, она мне изменяет! — Кто, жена? — Нет. Любовница!» (к/ф «Небесные ласточки»)
Сегодня Зиночка ощущала какой-то необыкновенный душевный подъем, и радостное нетерпение. Какими же скучными казались все окружающие люди, донимавшие такими незначительными вещами, как география, французский язык, забытая тетрадка, или невыученное стихотворение! Дома творилось тоже самое, и все вопросы крутились вокруг обеда, несъеденного салата, несказанного «здравствуйте» … Но Зиночка мудро пропустила мимо ушей все обращенные к ней вопросы, воспользовавшись исключительно требованием мамы удалиться к себе.
В комнате Зиночка возбужденно прошлась туда-сюда мимо стола, бросая жадные взгляды на чернильницу. Теперь никто не будет отвлекать, и можно окончательно обдумать и записать гениальную идею, посетившую ее сегодня прямо в гимназии.
Или еще вчера? Когда мама обсуждала с приятельницей скандальную новость. Господин Баранов, служащий какой-то скучной конторы, сбежал от жены и четверых детей с молоденькой актрисой! Естественно, сама Зиночка в разговоре не участвовала, потому что ее снова выставили за дверь. Но задержавшись в коридоре, кое-что она все-таки услышала. Говорили, что Баранов и ранее не был образцом добродетели, часто навещал Заведение, но чтобы вовсе сбежать от семьи! Дамы сошлись на том, что поступок, безусловно, подлый, однако…
— Дорогая, но о чем же думала мадам Баранова, если позволяла себе так выглядеть? Ей можно дать все пятьдесят! И столько детей с их доходами! Младший еще в пеленках, одна прислуга за все…
Трудно было в этом вопросе не согласиться. Старшая дочь Барановых, Тося, училась с Зиночкой в одном классе, и юная писательница не раз видела ее родительницу. Вот уж правда, не дама, а пустое место. Вся какая-то нескладная, костлявая, длинноносая. Глаза может быть, и ничего — темные, большие. Только ни страсти в них, ни огня. Шляпка абсолютно неинтересная, пальто немодное. Чтобы подзаработать, Тосина мать часто брала на дом переводы, а также писала статьи. Последние были столь же унылые и ненужные, как и она сама. О цветочной выставке, например. Или о сбежавшем петухе. Сплошная вульгарщина! Тяжко, наверное, стало Баранову, каждый день такую особу рядом видеть!
Актриса-то, говорят, тоже не Лина Кавалери — так, фитюлька из массовки. Но уж наверняка у нее и локоны хорошо уложены, и ресницы длинные, и платья по фигуре, и сама фигура — как у девушек на мыльных этикетках. И вообще, от какого слова происходит «жена» — непонятно. А «любовница» — от любви!
«Лю-бов-ни-ца»… Зиночка сглотнула. Звучало сладко, маняще, чувственно. Словно аромат карамели. И тут же нотка резкого запаха не то перца, не то аниса. Опасность, игра, риск. Незаконность. Сама тема возбуждала до крайности. И кстати, вскрывала пороки общества! Не хуже «Затонского телеграфа». Главное теперь было — узнать все-все подробности столь пылкого поступка конторского служащего.
Утром Зиночка с тревогой оглядела класс, и к своему большому облегчению убедилась, что Тося на уроки пришла. Еще более бледная чем обычно она сидела за партой, не поднимая глаз от учебника, перевернутого вверх ногами. Зиночка хотела уже начать расспросы, но тут, увы раздался звонок, и важное дело пришлось отложить.
— Тося, — уже на перемене подступилась к своей жертве писательница, — я так вам сочувствую! Поступок вашего отца просто ужасен!
На столь горячие соболезнования Тося отреагировала странно — попятилась к стене, выставив перед собой книгу. Зиночка мысленно поморщилась — вот почему все драматические события происходят с людьми настолько неинтересными! Ну на кого эта Тося похожа, даже сейчас, в горе? На мышь! Косички тонкие, носик острый. Глаза настороженные, точно укусит ее кто сейчас. Или сама цапнет. Нет, уж она, Зина Ломакина совсем по-другому бы себя держала в такой момент жизненной трагедии!
— А что этот негодяй сказал вашей матери, Тося? — понизив голос, доверительно спросила Зиночка, — как все произошло?
— Ломакина, — кто-то крепко взял ее за локоть, и потянул в сторону, — позвольте вам напомнить, что сейчас будет география. И лучше бы вы повторили домашнее задание, а то опять Амазонка через Австралию потечет!
Зиночка обернулась, и встретила холодный строгий взгляд Ани Горской. Вот ведь язва! Зачем про эту Амазонку напоминать? И вообще — лезть не в свое дело? Рядом тут же возникли подпевалы Горской — Кузьмина и Ласточкина. Молча встали между Тосей и Зиночкой, крепко сцепив руки. Ну не драться же с ними — крестьянкой да лавочницей?
Зиночка демонстративно отряхнула рукав, словно ее запачкало Анино прикосновении, выразительно хмыкнула, и пошла прочь. До чего же Горская с компанией ей надоели! Прямо заговорщицы какие. Может быть, революционерки? Хорошо бы. Тогда их в тюрьму посадят, и Зиночка вздохнет свободно.
Ну и пусть ей не дали поговорить с Барановой! Все равно новая идея уже распахнула крылья, и несла фантазию вперед. Ничего не скажешь — топтать Якоба фон Штоффа Зиночке очень нравилось, но этот сюжетный ход становился несколько однообразным. Требовалось внести свежую струю. Так почему бы не обратить внимание на отца Авроры? Если уж служащий Баранов сбежал от семьи, то почему и графу не вступить в греховную связь с хорошенькой девушкой? Прежде всего, это придаст истории жизненность — основано-то на реальных событиях. А кроме того, у Авроры будет еще один повод пострадать, излить на виновного гневные прочувствованные речи, проявить гордость и достоинство. Уж эта героиня не станет забиваться в уголок, словно мышь!
Правда граф Морозов выглядел фигурой насквозь семейной, и пустившей корни в родном кабинете. И дочь обожал — что в книге Ребушинского, что в летописи самой Зиночки. О графской супруге почему-то написано было крайне мало, однако упоминалось, что Роман Морозов предпочел жениться на сироте-бесприданнице по любви, отказавшись от богатой аристократки. Созданный образ совершенно не сочетался с изменой и бегством.
Но — автор она, или кто?! Уж если фон Штоффа удалось подмять, то уж с графом как-нибудь справится. Ничего-ничего! Увидит юную красавицу с золотыми волосами, выпьет дурманящий напиток… И уйдет в новую жизнь. Деяние немыслимо эгоистичное — как же оставить дочь без новых драгоценностей? Но идеальных людей не бывает, вот и граф Морозов явит свое истинное темное нутро!
Только граф и актриса — это очень уж предсказуемо. Банально. Обыкновенно. Нужно что-то более шокирующее, чтобы аромат любви приобрел особый душок. Актрис ведь часто называют «дамы полусвета». А нужно, чтобы никакого света в помине не было! Никакого приличного общества!
Скрипнула дверь. На пороге стояла горничная Маняша с подносом:
— Барыня велела вам отнести, — сказала она, ставя на стол тарелку со злополучным салатом.
Зиночка кивнула, захваченная новой мыслью. Служанка! Горничная! Вот кто подойдет графу. Девочка внимательно осмотрела Маняшу. Нет, никуда не годится, такая точно никакого графа не прельстит. Самая обыкновенная деревенская девица — коренастая, круглолицая, несколько веснушек на курносом носу. Но уж внешность-то можно любую сделать, это не беда.
Зиночка непроизвольно схватилась за перо. Маняша как-то странно повела глазами, и кажется, еле сдержала улыбку. Но тут же опустила голову, схватила пустой поднос и выскользнула из комнаты.
«Девушка вошла в деловой кабинет графа, и в помещение словно проникли солнечные лучи, принеся ему чай в чашке тончайшего фарфора. Аромат лесных трав и птиц, а также девичьей прелести кружил изтрудившуюся, крытую сединами графскую голову. Он взял благородный напиток, но никак не мог при этом выпустить тонкие нежные пальцы, задумавшиеся о чем-то высоком в его ладонях. На лице горничной сияли глубочайшие голубые глаза и яркие золотые волосы. Роман Морозов понимал, что запутывается в них непоколебимо и безнадежно…»
Автор задумалась. Сценка вышла крайне милая, но вот обидно было отдавать целого графа — и какой-то простой служанке. Пусть и не навсегда. Что же делать? Задумка слишком хороша, и Зиночке совсем не хотелось переделывать девушку в соседку по имению, или подругу детства… Это опять-таки слишком обыкновенно и неинтересно.
Подруга детства… А если сделать так?
«— Дитя мое, вы слишком невыразимо прелестны для горничной! Я зрю, что здесь скрыта таинственная тайна! Откройте мне ее, ибо слишком напоминает ваш образ тот светлейший силуэт, который я храню в грудной клетке с младых лет. Не имеете ли вы касания к очаровательной и коварной герцогини Вознесенской, с который мы вместе когда-то бегали по пасторальной мураве наших фамильных имений, под шепот сверчков и пение аистов?Из глаз чудесного создания бурным потоком полились чистейшие слезы:— Как мудры вы, мой господин! Все верно, я — Лизелотта, самая настоящая и кровная дочь герцогини Вознесенской.— Но как же позволила она вам пойти по дороге унижения и прислуживания? — возопил граф, — неужели и материнская привязанность значит для нее не более, чем пылинка высохшего сердца верного друга, которую она смахнула с бархатной шляпы!»
Горничная поведала графу, что герцогиня, напротив, сделала для нее достаточно, поскольку материнство сиятельной особы было совершенно незаконным. Отвергнув когда-то влюбленного в нее друга детства Романа Морозова, герцогиня вступила в связь с собственным красавцем-лакеем. Дочь она родила в глубокой тайне и отдала на воспитание, надеясь, что девочка будет честным путем зарабатывать себе на жизнь. Именно благодаря протекции герцогини, Лизелотта и получила место в доме сиятельного графа.
«— Это Судьба! — породистый нос Романа Морозова взлетел к расписанному игривыми картинками потолку, который предвещал ему нечто сладостное, — ваша мать отринула мою любовь, как ненужный башмак. Вы, чистое создание, сосредоточение красоты и соблазнительности, примите сей дар. Все мои бриллианты, кареты, монеты, и сердце с душой — ваши!»
Но любовь без трудностей — штука до крайности скучная, поэтому моментально соединиться героям Зиночка не позволила. Двери кабинета резко распахнулись, и на пороге возникла графиня Морозова — старшая.
«— С кем это ты беседуешь, любезный мой супруг? — вопросила она, пока ее подозрительный взгляд обшаривал самые дальние закоулки кабинета, от шелковистых ворсинок ковра до цепей старинной фамильной люстры. Но кроме пламенеющего графа он никого не находил.— Ни с кем, милая Марианна! — стойко ответил Роман Морозов, — я репетирую речь, которую собираюсь произнести в дворянском собрании. Она будет о святости семейных очагов и верности их огню, углям и золе.— Я могу помочь тебе, заменив на время все собрание своим ликом верной и любящей жены, — предложила графиня.— Не стоит, милая! Ты собьёшь мои мысли с верного пути, ибо они будут цепляться за тебя и бродить совершенно посторонними тропами. Ступай к себе в сад, а я довершу здесь свое мужское дело.Графиня, шелестя накидкой и турнюром, покинула чертог зарождавшейся любви. А из-за стройной напольной лампы выскользнула не менее стройная и столь же сияющая дочь герцогини Вознесенской.
— Как ты храбр и честен! — воскликнула она.— Как ты чиста и бескорыстна! — ответил граф.Они прильнули друг к другу, словно сошедшие с ума от любви голуби, спутавшиеся крылами и клювами. Мягкий персидский ковер снисходительно принял пару в свои пушистые объятия…»
Зиночка перечитала написанное и похвалила сама себя. Получилось крайне неожиданно, страстно, волнующе. С той самой остренькой приправой греховности и падения, которая так притягивала. Нет, подробности она описывать не будет. Прежде всего, потому что сама не знает их толком. А кроме того, Зиночка — приличная барышня, и дальше поцелуев ей заходить негоже.
Других героев забывать тоже не следовало. Как и очередное преступление, которое они будут расследовать. Итак, пока граф и его новая избранница сливались в чистом порыве порочной любви, Аврора Романовна бродила по дорожкам того самого сада, куда была послана ее матушка. Графская дочь решала проблему, которая была куда драматичней гамлетовской — «Простить, иль не простить Якоба фон Штоффа?».
«Под легкие и стремительные ножки Авроры щедро сыпались лепестки ромашек, роз, орхидей и дубов, по которым она гадала. Ответ каждый раз выходил разный, что сковывало меланхолией ее светлый ум, и тормозило биение нежного сердца. Прекрасная Медиум не заметила, что покинула границы сада, и на полном ходу неслась прямо в косматый лес. И только ударивший по хрупким ушам графини выстрел невежливо вернул девушку в действительность. Пуля пролетела совсем рядом, чуть шевельнув кружева модной парижской шляпки, но не стала знакомиться с головой Авроры. Она устремилась туда, вдаль темной нехоженой аллеи, где одинокой березой торчала девушка в белом платье.Когда Аврора Романовна порхнула туда, пуля уже отыскала долгожданную цель, и береза пала вдоль тропинки, украшенная кровавыми разводами на груди.— Убийство — с необыкновенной проницательностью поняла Аврора».
Зиночка остановилась, чтобы размять уставшую руку. Посмотрела на первый исписанный листок, зацепилась взглядом за название… И покраснела от досады и смущения. Ибо второпях сделала глупейшую ошибку. История измены, любви и смерти именовалась не «Грешная страсть», как было задумано, а «Грешная старость».
Ничего! Зиночка жирно зачеркнула коварное слово, и подписала правильный вариант. Какое счастье, что это сочинение не надо сдавать на проверку, и никто не будет снижать оценку из-за помарки. А оценка была бы отличная, в этом Зиночка не сомневалась.
Теперь надо выводить на сцену твердолобого, упрямого, несострадательного к женским мучениям сыщика.
Благодарность Irinе G. за очень хорошее дополнение по сюжету.
«По переулкам и мостовым города громыхала повозка, везущая прекрасный окровавленный труп молодой особы. Люди и собаки с громким лаем рвались поближе, а затем в искрометном ужасе кидались, рыдая, прочь. Весть об очередном таинственном убиении невинной жертвы облетела дома за доли микросекунд, стуча в стекла и дверные затворы…»
Почему никому из полицейских не пришла голову простая мысль — прикрыть тело рогожей, Зиночка объяснить не удосужилась. Так ведь гораздо интереснее — разом ошарашить и напугать весь город кровавым зрелищем. Ну, а что там полагается по протоколу писательницу и вовсе не волновало. Как и мало-мальское уважение к покойнице.
Впрочем, и фон Штофф, и Гектор Гордеевич были опять заняты тем, что бодались (пока только словесно) за право находится рядом с Авророй Романовной. Так что их невнимание к соблюдению порядка и секретности извинялось гипотетическим читателем очень легко, еще при осмотре места преступления.
«— Почему вы здесь распоряжаетесь? — вопросил господин Сундуков, глядя искоса, презрительно и тяжело на своего начальника, словно гордый гриф на мокрого гуся, — это право было обменяно вами на блуждание по темницам и прочим мерзопакостным местам! Теперь по праву лучшего и благороднейшего полицейского эту ответственность наследую именно я!Якоб фон Штофф, не имея морального права возражать, но и не желая покидать место, которое нервно измеряли по периметру и хорде башмачки Авроры, склонился над поверженной девицей. Она в своем белом платье все так же напоминала павшую берёзку с раной на груди.— Она коварно убита из револьвера, — сделал глубокомысленный вывод сыщик.— Вон то дерево нагло приютило убийцу, — холодно внесла ясность графиня, указуя на толстый дуб, росший прямо перпендикулярно трупу.— Почему вы так уверены? — смиренно поинтересовался Якоб, с униженной и всепоглощающей нежностью глядя на недоступную красавицу.— Я вижу ее дух, — раздраженная его глупостью пояснила Аврора, — и пулю, которая вылетает прямо из-за дуба.Но хитрый убивец не оставил на дереве ни волоска, ни платка, ни клочка от своих покровов. Только следы сапог и маленьких разлапистых лапок на черной сырой земле.— Лягушка? — изумился Гектор Гордеевич, разглядывая таинственные отпечатки, над которыми замер буквой «Глаголь» Якоб фон Штофф.Прекрасная Медиум сжала кулачки, собирая в кучу всю свою моральную силу и чувство собственного достоинства, и топнула ногой:— Покажи мне убийцу! — закричала она так, что деревья пригнулись, олени и кабаны бросились наутек, и птицы зарылись в землю, — вот ты, в белом платье, покажи немедленно, какая жаба убила тебя!!!Но призыв остался без ответа — убитая проявила крайнюю степень неуважения к графине, которая так хотела причинить помощь…»
Больше ничего на месте установить не удалось. Тогда-то и загромыхала телега с телом по улицам, влекомая к полицейскому участку. За ней следовали сыщики. Впереди шагал Якоб фон Штофф, убитый в очередной раз справедливой жесткостью Авроры, и вероятно, до глубины души впечатленный ее криком. Гектор Гордеевич и юная графиня немного отстали, занятые разговором:
«— Не понимаю, Аврора Романовна, как можете вы оказывать помощь этому низкопробному червяку, который столь мерзко обидел вас!Бледный лик госпожи Морозовой обратился к небу, запламенев северной зарей вдохновения:— Ради того, чтобы отыскать нечестивца, осквернившего пулей и кровью лес, соседствующий с имением моего батюшки я готова сотрудничать с кем угодно! Хоть со всеми демонами, джиннами и шакалами небытия!»
Самопожертвование графини простиралось так далеко, что она решила лично принять участие в процедуре вскрытия тела убитой девушки. Зиночка поморщилась — работа ее героине предстояла совершенно неизящная. Но должна же Аврора показать все глубины своего бескорыстия? Вон, говорят в истории был какой-то король, который скрываясь, испек лепешки по приказу жены бедняка. Раз от короля не убыло, так и ее Авроре грязное занятие не повредит.
К тому же, само вскрытие можно не описывать. А сосредоточиться вот на чем…
«— Не дадим девицу резать! — орала толпа крестьян под окнами больницы, — никого из нас никогда не резали, и отцов наших, и дедов! Отдавайте ее целую матери взад!Жуткие рожи мужиков и баб, усиленные косами и вилами, шли на приступ и готовы были сломать ограду. Главный эскулап больницы и Аврора Романовна храбро стояли на крыльце, оборзевая глупую чернь, пытавшуюся обуздать прогресс и порядок…»
Почему жители городка, где убийства, а соответственно и вскрытия происходили с завидной регулярностью вдруг так возбудились — понять было решительно невозможно. Автор ничего пояснять не стала, ибо ей самой эпизод казался очень нужным и логичными. Чего еще можно ждать от низших классов, кроме злобы и глупости?
Зиночка очень смутно помнила 1905 год. Особняк Ломакиных никто не пытался сжечь, в окна не летели ни камни, ни проклятья. Но сведения о стычке возле складов рабочих с вооруженной полицией долетали самые разнообразные, и обильно сдобренные преувеличением и догадками. А уж каторжника Андрея Кулагина, попытавшегося выступить от имени неблагодарного простонародья, и вовсе живописали как врага всего просвещённого человечества. Только что рогов и копыт недоставало.
Повинуясь перу Зиночки, полицмейстер сумел успокоить толпу, но посоветовал растерянному фон Штоффу раскрыть дело побыстрее. Потому что дел и так много, и развешивать на фонарях крестьянских бунтовщиков совершенно некогда.
Сыщик согласился, и объявил, что многое ему уже и так удалось выяснить.
«— Девица сия, по имени Феодора, собирала колдовские травы, и этим кормила свою единственную мать. Ночами из этих трав Феодора варила отвары и зелья для медицинской помощи, а также для воспламенения чувств. Думаю, что многие заказчики, или их чады и домочадцы могли быть недовольны богопротивными результатами колдовства.— Ищите недовольных! — постановил полицмейстер, — неизвестность держит нас в крайне расшатанном и вздернутом состоянии!»
Пообещав сделать все возможное, Якоб фон Штофф почему-то отправился провожать домой после вскрытия Аврору Романовну. Последняя, видимо из-за того самого вздернутого состояния, вела себя довольно мирно, и по дороге всего пять раз напомнила сыщику о его отвратительной сущности. На такую мелочь фон Штофф уже не обращал внимания, и даже начал было улыбаться.
Но в графском особняке их ждало новое потрясение…
«В огромном зале под роскошной хрустальной люстрой напротив друг друга в позах фехтовальщиц-амазонок застыли графиня Марианна и горничная Лизелотта. Однако орудия ближнего боя у их отличались — законная супруга графа держала дорогой инкрустированный зонтик, а служанка — надежную, но изящную кочергу.Рядом ужасающе возвышался Роман Морозов, с открытым ртом и глазами наблюдая поединок вместе с зажатой в руке фарфоровой чашкой чая. Увидев вошедших, он рванулся к служителю закона:— Господин фон Штофф! Извольте арестовать мою жену, столь подло напавшую на самое чистое и прекрасное существо в мире — мою золотоволосую Лизеллотту!— Пусть эта девка убирается прочь, куда глаза глядят! — отвечала разгневанная Марианна, жутко блестя глазами, бриллиантами, и стекающими слезами.— Прошу прощения, граф, но закон нарушает скорее ваша прекрасная Лизелотта, посягая на чужое — то есть вас! — логично и серьезно ответил сыщик.— Уж не вам бы мне бы читать мораль, растлитель! — гневно рыкнул граф, заключая в объятия золотые волосы новой избранницы, — моя Лизелотта — не девка, а новое счастье и чистый родник любви!— Уходите оба, куда глаза глядят, из моего дома! — горько всхлипнув, указала им путь рука оскорбленной графини…»
Зиночка нахмурилась. Что-то было не так. Несмотря на привлекательность незаконной любви, симпатии писательницы, против воли неожиданно обратились на графиню Марианну. И это несмотря на то, что соперница ее была дочерью герцогини Вознесенской! Пусть и побочной. Может быть, в этом и дело? Дурная кровь неаристократического отца отравила благороднейшую наследственность. И граф Морозов даже не представляет, что его ждет с новой избранницей. Пусть уходит, глупец, и вкушает свой сладкий яд до конца!
Только вот имеет ли право Марианна гнать его из дома? Все-таки, насколько было Зиночке известно, чаще всего дом, деньги, и даже дети принадлежат именно отцу семейства, а не матери. А разве граф Морозов допустит, чтобы его выгнали из собственного обиталища?
Поломав головку, писательница решила, что это неважно. Может быть граф сам когда-то, желая сделать приятное жене-бесприданнице, переписал дом на нее. Или у Марианны нашелся богатый и мертвый дядюшка, оставившей племяннице наследство, которое она однажды потратила, купив для семьи новое имение… Для основной сюжетной линии это никакого значения не имело!
«Одной рукой прихватив чемодан с бриллиантами, а другой — златокудрую наяду, Роман Морозов решительной поступью двинул прочь из родного гнезда.— Отец! — прорыдала Аврора, беспомощно вытянув руки прямо со ступеней мраморного крыльца.Но граф даже кусочком взгляда не удостоил любимую некогда единственную дочь. Вдыхая аромат волос избранницы, он растворился в дали печально зеленеющего сада.Пошатнувшись, Прекрасная Медиум пала на презренную, но все-таки крепкую грудь Якоба фон Штоффа. Тот, боясь изгнать слишком рано чудное мгновение, бережно запустил пальцы в густые кудри юной графини, со страстным придыханием шепча слова утешения.— Почему? — орошала его суконный сюртук Аврора жгучими слезами, — почему все мужчины столь коварны? Вы должны это знать, ведь вы тоже предали меня!Сюртук мялся и коробился, теряя свою каменную невозмутимость.— Все не так, как мнится и кажется… — только и смог выдавить он в ответ…»
Проводив Аврору внутрь особняка, фон Штофф обратил внимание на чашку графа Морозова. Ту самую, с недопитым чаем. Многозначительно понюхал, кивнул, и спрятал в карман. Ни супруга, ни дочь графа, взбудораженные поступком мужи и отца, ничего не заметили.
Зато Аврора, дабы отвлечься от горя, наконец-то огласила сыщику результаты вскрытия. Феодора была сражена не простой пулей, а серебряной!
«— Дело точно в ее колдовских занятиях! — сделал вывод фон Штофф, — именно серебром изгоняют нечисть, а чтобы просто убить, хватило бы и обычной металлической пули.— Да уж. Странно тратить таким образом серебро! — согласилась практичная Аврора…»
Гектор Гордеевич между тем допросил мать Феодоры, а так же знакомых и соседей. Родительница девушки утверждала, что все настои, приготовляемые дочерью, даже любовные, были совершенно безвредны, и могли только успокаивать и тонизировать. А вот соседи, кто восхищаясь, а кто ругаясь, иначе как ведьмой Феодору не называли. Поклонников у девицы тоже хватало, то ли благодаря тем самым зельям, то ли ее красоте. Два парня, причем сыновья небедных купцов прямо-таки драку устроили в кабинете, выясняя, кому отдавала предпочтение Феодора.
«— Мы собирались венчаться! — орал так, что тряслись стекла, Прол Куцын, — она ждала меня в лесу, в белом платье, как положено чистой и невинной невесте.— Ты лжешь, негодяй! — вторил ревом бегемота Естарх Профилов, — мне Феодора дала согласие, и я должен был вести ее в церковь для принятия таинства брака!— Почему же вы не пошли выяснять, где запропала ваша возлюбленная? — спросил фон Штофф, чей сюртук еще не просох от слез, и ни на минуту не давал забыть о собственной избраннице. Ах, если бы можно было подхватить на широкое плечо Аврору Романовну, и оттащить к алтарю, дабы соединить с собой навеки!От столь сладостных мечтаний сыщика отвлекли признания невезучих парней, подстреленных любовью.— Так я и пошел… — признался Прол, — а на тропинку жаба прыгнула.— Точно — подтвердил Естарх, — жаба! Странная сия жаба, ее уже куча народу видела — прыгает и прыгает, точно ищет кого. Страшно!»
Так что оба жениха предпочли унести ноги из леса. Получалось, единственной свидетельницей оставалась жаба, что глубоко опечалило полицию. А вот Аврора Романовна решила провести свой допрос, и направилась прямо в бедный домик, где обитала мать Феодоры.
«— Признавайся немедленно, лживая старуха, кто мог ненавидеть твою дочь? Или ты сама не хотела ее замужества, и таким образом закрыла для Феодоры сей благостный путь? — замахнувшись тяжелым грубым подсвечником надвигалась на свидетельницу мудрая и справедливая духовидица, меча молнии и громы из прекрасных добрых глаз.— Нет, нет, пощади барыня, я не виноватая! — визжала та, хлюпая носом, — это все из-за жабы проклятой!— При чем тут жаба, говори, несчастная!Но старуха, вместо чистосердечного признания, кинулась вперед, клацая зубами, и стремясь укусить праведную длань медиума. К счастью, хлипкая дверь слетела с петель, и в хибарку ворвался злой, как стая псов, фон Штофф, вновь вырывая избранницу из смертельной опасности…»
Травмированная встречей со столь мудрой и справедливой барыней, мать Феодоры рассказала следующее. Как-то поздним вечером к ним заявился незнакомый мужчина, просивший сделать любовное зелье. Феодора сварила ему требуемое. Но случалась какая-то ошибка, и на возлюбленную мужчины отвар не подействовал. Что именно пошло не так, старуха не знала — кричал недовольный клиент очень бессвязно, поминая некую жабу, и угрожая «ведьму Федорку» самолично отправить в ад. Вот и отправил.
«— Мы пойдем другим путем! — грозно произнес фон Штофф, хмуря густые тенистые брови, и сверкая грозой очей, — мы пойдем за жабой, коя и приведет нас к преступнику! Гектор Гордеевич, нам необходимо установить слежку за всеми жабами и лягушками нашего славного городка. Одна из них является нашей дорогой к свету!»
Господин Сундуков разразился речью на тему «вы не можете мне приказывать», но в итоге согласился выполнить поручение. Аврора Романовна заявила, что ей необходимо утолить сердечную боль от предательства отца, посему она тоже будет участвовать в охоте на жаб. Фон Штофф униженно попросил в таком случае даровать право быть рядом — для охраны Прекрасной Спиритки. Третьим пожелал быть Гектор Гордеевич, дабы защищать графскую дочь уже от сыщика…
«Мрачная и разнообразная троица вышла на дело, следуя улицами родного города. Первой неслась Аврора Романовна, белая и прекрасная, словно вертикальная полоса серебристого тумана. Слева молчаливым вихрем клубился Якоб фон Штофф. Справа подпрыгивал и пытался развлекать девушку разговором неутомимый Гектор Гордеевич.Все жабы разбегались заранее, кроме одной. Оное существо целеустремленно прыгало вперед, ни на что не обращая внимания. Тройка хранителей закона и порядка последовали за ней.В том самом лесу, на той самой дороге, под тем самым деревом стоял человек. К нему бросилась та самая жаба, выражая пряжками и ужимками всю любовь и привязанность, доступные ее жабьей сущности.— Уйди прочь, постылая! — возопил человек, но со всех сторон за локти его уже ухватили сыщики.
— Стоять, полиция! — проревел фон Штофф.Жаба квакнула, и запрыгнула на плечо своему избраннику, которому уже некуда было деваться…»
Настоящий допрос начался уже в участке. Оказалось, что преступник, служивший официантом в ресторане, и правда, просил Феодору приготовить приворотное зелье. Это зелье, похожее на крепкий золотистый чай, ему было вручено, но увы! Попытку угостить чайком избранницу начисто испортила вот эта самая жаба. Она прыгнула на стол, и начала пить из чашки. Понятно, что женщина допивать за земноводным не согласилась, и убежала в ужасе. А жаба — наоборот, влюбилась в официанта, и начала преследовать.
Бедняга решил, что вина целиком лежит на Феодоре и ее злом колдовстве. Поэтому украл в своем ресторане серебряную вилку, зашел в пустую кузницу, быстренько выковал пулю против нечисти, и отправился вершить судилище над ведьмой.
Феодора же решила, что выйдет замуж за того из кандидатов, кто первым придет в лес. Однако, вместо жениха к ней явилась смерть — вместе с серебряной пулей официанта.
«Он рыдал, тыкаясь лицом в равнодушный стол, усеянный протоколами, приказами и параграфами. И только жаба пыталась утешить несчастного мокрыми, но искренними поцелуями, пытаясь обнять уродливыми, но верными лапками. Лишенный сочувствия и любви, а в скором времени — и воли, преступник не остался более равнодушным к ее нежности. Он протянул длань к зеленой подруге и провыл:— Вот единственное чистое сердце! Иди ко мне!Так и удалились они в камеру — шатающийся официант, и жаба, что-то нежно курлычащая в его сомкнутые пальцы.— Как вы думаете, Аврора Романовна, возможен ли счастливый брак без пламенной любви с одной стороны? — вопросил Гектор Гордеевич, застенчиво шевеля покрасневшими ушами.— Да, — качнула локонами графиня, — спокойная симпатия и благодарность — хорошая почва для успешного союза. Это лучше всяких там любовных страстей, которые отключают разум и дальновидность!Якоб фон Штофф вздохнул так, что все параграфы и приказы птицами разбежались по кабинету.— Хочу сообщить вам, госпожа Морозова, что батюшка ваш не по своей воле покинул вашу верную и чудную матушку. В его чашки налит был тот самый чай с зельем, который готовила убиенная Феодора…»
Зиночка замерла на мгновение — ей почудился некий странный шорох, который сложился в горестные фразы:
— Это ужасно — против воли быть прикованным к нелюбимому и даже презираемому существу! Я сама испытала это, когда оказалась под действием магнетической машинки! Нужно немедленно спасать моего батюшку!
Писательница испуганно потерла виски, потому что таких слов она для героини не готовила! Что еще за голоса в голове, что за магнетические машинки? Ах да, было что-то такое у Ребушкинского, как раз в той книжке, где Аврора так роскошно указала Штоффу его место. Увы, не сама по себе, а подчинившись коварному механизму хитрого изобретателя.
Ну уж нет! Этот номер у вас не пройдет, госпожа Морозова! Хватит расточать сердечные чувства на недостойных — Якоба там, или батюшку. Сильная гордая женщина должна думать иначе.
«— Ах, коварная Лизелотта! — вскричала, заломив правую руку, Аврора Романовна, — что же, пусть отец пьет свою чашу до дна со столь недостойной особой. И если яд выветрится из его мозгов и сердца, он вновь будет проситься туда, где живет любовь, а не расчет!»
Последняя фраза несчастной дочери противоречила другим ее словам, сказанным выше, но Зиночка этого не заметила. Она покусала перо, пытаясь представить себе жизнь графа и горничной.
«Роман Морозов изо всех сил пытался натянуть улыбку на свое седое лицо. Лизелотта в кружевном чепчике и платьице на голове наливала чай. Увы, сей напиток утратил прежний сладостный вкус, и речи златовласой девы перестали так волновать сердце:— Ах, милый Ромуальдушка, я так хочу побывать на балу в дворянском собрании! — шелестящей стрекозой пела Лизелотта, — мы бы танцевали в центре зала, а все высокие чины и их супруги нам бы завидовали! Пригласи меня на бал, и я может быть, дам свое скромное согласие!«И ради этого я оставил мою мудрую и пылкую жену, а также единственную дочь! И без новых бриллиантов» — печальное раскаяние все туже пеленало графа Морозова, оказавшегося в плену грешной страсти на старости лет. Но выхода на волю он пока не ощущал…»
Зиночка поставила точку и улыбнулась. Пусть финал в этом вопросе останется открытым. Продолжит она уже в следующей серии.
* * *
Новый номер «Затонского телеграфа» открывался статьей за подписью г-жи Барановой о воспитании детей и недопустимости физических наказаний. Написанное вызвало немалый отклик и бурные дискуссии, приведшие к неожиданному результату. Автор статьи получила письмо из толстого педагогического журнала города Твери. Редактор предлагал автору сотрудничество, вместе с небольшим, но совсем нелишним гонораром.
Разумеется, госпожа Баранова согласилась.
Автор выражает благодарность Sowyatschokу, SOlge, и Елене Лунн.
«Из медицинских терминов 19 века я знала два слова: «горячка и «лихорадка». Для нагнетания драмы мне этого вполне хватало» (Из воспоминаний бывшего юного автора)
Наверное, мама все-таки была права, и сегодня стоило надеть утепленные ботинки. Но очень уж хотелось блеснуть новыми, летними, изящно облегающими ножки! Именно так Зиночка и поступила. Увы, погода оказалась не на ее стороне. Конец апреля преподнес жителям города неприятный сюрприз в виде пронизывающего ветра и липкого снега. К вечеру ботинки и чулки были насквозь мокрыми, а Зиночка ощущала в себе некое томление и слабость. За ужином ей удалось скрыть неприятные последствия собственного выбора. Но готовясь ко сну, девочка поняла, что заболевает.
Зато Муза именно сейчас подарила ей очередную идею, которая еще краше расцвела под воздействием начинающейся лихорадки. Нужно качнуть отношения героев в сторону примирения и согласия! Потому что их диалоги начинали страдать удручающим однообразием.
Порой юной писательнице уже и самой становилось жаль Якоба, который был вынужден выслушивать от возлюбленной бесконечные обвинения, но не имел возможности и рта раскрыть в ответ. Ибо на то была воля автора. Зиночка чувствовала, что надо дать графине Морозовой новый повод ненавидеть сыщика.
… А чтобы получилось выразительно и особенно больно, нужно героев ненадолго помирить. Задел для этого уже есть — в предыдущей истории именно фон Штофф проявил себя героем и рыцарем, утешив Аврору после предательства ее сиятельного родителя. Наверное, весьма логично, если теперь сыщик и медиум найдут общий язык? Временно, конечно.
Барышня Ломакина прикрыла глаза, рассматривая во внутреннем чертоге желаемую картину…
«Фон Штофф и Аврора Романовна брели по колено в траве и земле среди нежных зеленеющих кущ. Пели птицы и мелкие звери, в траве шуршала жизнь и солнечный свет. Распущенные косы Авроры изящно обтекали ее волнующий стан, шелестя по зарослям пьянящих растений. Фон Штофф, словно драгоценность в сейфе, замкнул в своей руке бесценную ладошку графини. Но девушка выскользнула из его пальцев, и заливисто звеня своим колокольчиком бросилась прямо в кусты…»
Далее воображение почему-то подбросило автору дивное видение: графиня Морозова верхом на лошади. Причем, не в роскошной, но уже приевшейся амазонке, а в костюме невероятно смелом и соблазнительном! Сопровождавший даму сердца фон Штофф, безусловно, был восхищен и предпринял некие шаги, чтобы закрепить свои права на столь капризную и своевольную добычу.
Душа Зиночки пылала от вдохновения, а голова — от усиливающегося жара. Обгоняя друг друга, мелькали в воображении крайне интригующие картины. Хрустальные бокалы на траве, рассыпавшиеся фрукты… Маленькая уютная гостиница далеко за городом… Полутемная комнатка, и две фигуры в тончайших нижних шелковых рубашках… Неожиданный скрип двери…
Только глубокой ночью Зиночка выронила из пальцев перо. У нее не было даже сил перечитать новое творение. Словно сомнамбула, добралась девочка до стола, спрятала исписанные листочки в верхний ящик, а затем рухнула в постель, словно в мягкие прохладные волны.
* * *
— Я вам очень благодарна за то, что согласились побыть с моей дочерью, — услышала Зиночка сквозь забытье, — мне так будет гораздо спокойнее. А вдруг это все-таки инфлюэнца?
— Вы всецело можете доверять доктору, — отвечал спокойный ровный голос собеседницы, — у девочки ангина. Но я, разумеется, посижу с ней столько, сколько нужно.
— Не беспокойтесь, — мама слегка запнулась, — ваш труд будет полностью… вознагражден, как мы и договаривались.
— На этот счет я совершенно спокойна.
Зиночка чуть-чуть разлепила ресницы. Над ее постелью стояла высокая красивая девушка, в белоснежной косынке медицинской сестры. Очень дальняя родственница Ломакиных, которой — ужас, конечно, но приходилось зарабатывать самой. Поэтому маме так неловко — мыслимое ли дело, предлагать деньги приличной особе дворянской фамилии! Да еще и не совсем тебе посторонней. Весьма щекотливая ситуация.
Сама же Елена Арсеньевна Белова никакой неловкости не ощущала, напротив, с трудом сдерживала улыбку. Да, ее родители попали в крайне стесненные обстоятельства. Отец богат никогда не был, хотя и прослужил честно в почтовом ведомстве много лет. Но здоровье его в последние годы пошатнулось, и службу пришлось оставить. Мама рук не опустила, и тут же наладила сдачу комнат в их домике. Ну а юная Леля, мечтавшая стать доктором, решила быстрее перевести планы в практическое русло. Закончила в Твери бесплатную фельдшерскую школу, и вернулась в родной город, получив место в затонской больнице. И вот уже два года с интересом наблюдает за реакцией старых знакомых на работающую барышню.
Впрочем, их семье не привыкать. Мама была одной из первых женщин городка — служащих на почте. Там они и с отцом познакомились. А после заключения брака коллегами уже быть не могли — замужних на почте не держали.
Но «почтовые» да «телеграфные» барышни не слишком удивляли обывателей. И работа их казалась чистенькой, и вполне терпимой. А вот фельдшерица — дело иное.
Елене еще повезло. Она живет дома, то есть на квартиру не тратится. Да и жалование выплачивают в Затонске аккуратно. Так что, взрослая дочь ныне сама вносит вклад в семейный кошелек. И стыда не чувствует, так как выросла с убеждением — честный труд позором не бывает. А если работа еще по душе — можно и вовсе считать, что в жизни повезло.
И пусть мамина троюродная сестрица, госпожа Ломакина, теряется и глаза отводит. Но к постели простудившейся дочки решила все-таки специалиста позвать. Пусть и девушку, которой вроде не положено работать.
Когда хозяйка покинула комнату, Елена внимательно осмотрела прикроватный столик. Отвар ромашки для полоскания, кувшин клюквенного морса, смесь воды и уксуса в мисочке… Девушка кивнула — вряд ли понадобиться нечто более серьезное. Но на всякий случай выложила принесенный аспирин и раствор Люголя.
— Елена… Арсеньевна, — услышала она хриплый голос.
Разрумянившаяся пациентка смотрела на сестру любопытными блестящими глазами. Она искренне считала барышню Белову красивой — почти как самое себя. Слишком строгой и серьезной правда, — на Зиночкин вкус. Глазами не играет, улыбается редко, и как-то очень спокойно. Платья носит изящные, но такие простые! А густые светлые волосы вечно в узел скручены, а на работе и вовсе убраны под косынку — ни прядки не видно.
— Здравствуйте, Зина, — ответила Елена, — как вы себя чувствуете?
Зиночка хотела пожаловаться на то, что ей больно глотать, но тут же сообразила — это грозит приемом очередного невкусного лекарства. А кроме того, терять время на обсуждение собственной болезни не хотелось. Лучше было воспользоваться случаем, и заполучить читательницу, образованную, и подкованную в медицине!
— Елена Арсеньевна, а вам нравятся «Приключения героическаго сыщика»? — с придыханием выпалила Зиночка.
Елена удивленно приподняла брови. Очень не хотелось обижать очередную поклонницу бульварного чтива. Но один из жизненных принципов девушки гласил: если есть хотя бы малейшая возможность не лгать — скажи правду.
— Нет, — решительно отреклась от затонского эпоса Елена, — не нравится.
— Мне тоже, — совершенно неожиданно обрадовалась Зиночка, — мне тоже совсем не нравится! Ужасная безвкусица, верно? И никакой правды жизни! Герои должны меняться, развиваться, иначе скучно! А господин Ребушинский одно твердил — сыщик героический, медиум — добрая… Фу, сказка для детей.
Зиночка сглотнула и закашалялась. Елена быстро налила в стакан морс и помогла девочке сесть.
— Пейте.
— Кисло, — запротестовала Зиночка.
— Зато полезно, — припечатала Елена.
Пока пациентка глотала морс, девушка пересыпала в ложку порошок от кашля. Зиночка не успела запротестовать, открыла рот — и едва не начала отплевываться. Но серые глаза сестры, не столько милосердные, сколько строгие, почему-то не позволяли капризничать.
Однако даже телесные мучения не могли сбить Зиночку с разговора о высоком. Запив горечь порошка, она продолжила:
— Понимаете, я про Аврору и фон Штоффа свою книгу пишу! Чтобы там все серьезно было — и обиды, и ссоры, и ужасная вина! И раненная гордость. А графиню, может быть, вообще за кого-то другого замуж выдам — зачем ей это сыщик, у которого то тюрьма, то работа, то подвиги. Ей богатый нужен, щедрый, чтобы все-все к ее ногам бросил! Верно ведь?
Елена с трудом сдержала усмешку, вспоминая, как Ломакина-старшая пыталась устроить ее будущее…
— Леля, послушайте, это же несерьезно! Красивая девушка с гимназическим дипломом… Ну куда вам возиться с бинтами и дурно пахнущими пробирками? Женщину должен содержать муж! Я с радостью познакомлю вас с парой достойных господ, которые будут рады такой жене. Внешность, манеры, приличная семья — вот ваши козыри. Правда, сами понимаете, женихи уже не очень молоды, но не в вашем положении привередничать…
Елена вежливо, но твердо отвергала тогда покровительство тетушки, и ни разу о том не пожалела. Быть купленной в замужество бесприданницей не хотелось совершенно. Поэтому, кто бы там в воображении Зиночки не кидал золото к ногам графини Морозовой, сочувствия и зависти от Елены кандидат точно не дождется.
— А еще… — интригующе улыбнулась юная писательница, — Аврора у меня тоже врач!
Елена чуть не выронила пузырек с раствором Люголя. Женщина-медик, позволяющая осыпать себя драгоценностями — это какой-то дикий нонсенс, который даже представить себе невозможно!
— Хотите почитать? — не унималась Зиночка.
— Я хочу смазать вам горло, — честно ответила Елена, присаживаясь на край постели.
— Ой, нет, — пискнула Зиночка, — я знаю эту гадость, она ужасная!
— Надо.
Девочка замотала головой, после чего опять раскашлялась.
— Будете так горло мучить — доведете себя до рвоты, — сказала Елена, снова наливая морс.
Девочка сделала несколько глотков и откинулась на подушки, с несчастным видом глядя на мучительницу.
— Елена Арсеньевна, давайте… Я все приму, и смазать дам. А вы прочитаете мою историю! Хотя бы одну часть! Хорошо?
— Хорошо, — согласилась та.
— Пообещайте! — Зиночка схватила ее за руку.
Елене очень не хотелось воевать с пациенткой, которая и так была перевозбуждена.
— Даю слово, что прочту. А теперь — откройте рот.
Когда процедура была закончена, Зиночка улеглась поудобнее, и прикрыла усталые глаза.
— Возьмите там, в верхнем ящике стола. Вы обещали… — тихо произнесла она.
Елена, подавив вздох, подошла к столу, и вытащила из ящика листочки, покрытые кляксами и кривыми мятущимися строчками.
— Читайте… — прошелестело с кровати.
Слово — не воробей. Елена опять опустилась на стул, и повернув листки поближе к керосиновой лампе, начала читать.
«Легкокрылым метеором пронеслась по зеленеющим кустам Аврора, и неожиданно растаяла в переплетении ветвей коварным туманом. Сыщик на цыпочках крался меж могучих дубов, задумчиво дергая длинным породистым носом. Нежнейший аромат дорогих французских духов своей избранницы он не спутал бы ни с чем, даже будучи мертвым. Но сегодня ему мешала пляска других запахов природы, которые растекались по всему лесу. Поэтому хитроумные глаза фон Штоффа не заметили юную графиню, которая подкралась с другой стороны широкоплечего дуба. Длинный побег дикой лесной пшеницы, сорванный Авророй, защекотал растерянный и потерявший всякую ориентацию сыщицкий нос…»
Елена подняла голову от бумаг, ощущая непреодолимое желание самой срочно выпить чего-нибудь кисленького. Неизвестно, как бы она ответила в этот момент на вопрос автора — нравится ли ей сей шедевр. Но к счастью, оказалось, что Зиночка успела крепко заснуть. Елена подошла к девочке, вытерла ей лоб тряпицей, смоченной в уксусе, поправила одеяло. Пусть спит — быстрее поправится. Но ей самой-то что делать? Неужели так и читать эту дикую писанину?
Елена усмехнулась. Вот уж воистину — «давши слово — держись». А к словам девушка относилась очень серьезно. Пообещала — выполни. Даже если никто не может проследить и проверить.
Порхание «пастушка и пастушки» по зеленым кущам получила весьма неожиданное продолжение. Вдруг откуда не возьмись появились роскошные породистые лошади, на которых парочка и продолжила прогулку. Неизвестно где и как, но графиня Морозова успела переодеться, и теперь блистала в невообразимом наряде.
«Аврора напоминала прекрасную длинноволосую птицу, которая летит на коне, почти не касаясь седла, причем вовсе не дамского. Будучи женщиной новой породы, полной храбрости и самостоятельности, она надела обтягивающие штаны-кюлоты, бывшие некогда обязательной принадлежностью аристократов непременно мужского полу. Широкое бархатное полотнище интригующе прикрывало ее фигуру исключительно сзади. Спереди же блистали сливочной белизной коленки, кои игриво виднелись над высокими сапогами. Свободные от всякого угнетения шпильками и лентами, летели по воздуху густые локоны, но догнать хозяйку они не могли…»
Навык смеяться шепотом — трудный, но очень полезный. У Елены было хорошее воображение, и воспринимать описанную Зиночкой картину спокойно она никак не могла. Девица с распущенными волосами и голыми коленками (без чулок!), в обтягивающих штанах! Не из публичного или сумасшедшего дома, а дочь уважаемой аристократической семьи… Ах да, еще и врач. Елена даже головой затрясла, отгоняя абсурдное видение.
Сыщик и барышня между тем вышли на полянку, где неизвестно кем и как была расстелена белая скатерть. Видимо — самобранка, причем умеющая не только подавать еду, но и отгонять докучливых насекомых. Потому что горки сочных плодов ожидали проголодавшуюся пару в состоянии чистом и совершенно не тронутом.
«Недрогнувшей рукой Якоб разливал по бокалам из богемского хрустался шаманское из лучших погребов Европы. В белоснежной рубашке с закатанными рукавами он выглядел с одной стороны — кающемся грешником в рубище, с другой — весьма привлекательным разбойником, чья мускулистая открытая шея и пальцы говорят о чем-то невыразимом, но очень завлекающем. Сама же Аврора, расположившись на траве, соблазнительно закладывала в алый рот тонкими перстами виноград, ананасы и арбузы. Один прекрасный глаз графини был закрыт, а второй с хитрыми намеками посматривал на сияющего, как бронзовый подсвечник, сыщика…»
Елену, горячую сторонницу идей гигиенистов, передернуло при мысли о том, что кто-то запросто вкушает истекающие соком фрукты — без возможности вымыть лицо и руки. Автор даже ручеек какой-нибудь упомянуть не позаботилась! Да и сложно представить себе воспитанных людей, которые пойдут отмываться в природных источниках.
«Хотя, — мелькнула озорная мысль, — этим терять уже нечего. Осталось только и правда, найти речку, и выкупаться целиком, в костюме… хм, нимфы и фавна!»
Но купаться фон Штофф и Аврора не стали. Они ели и пили, то и дело прерываясь на лобзания. Графиня Морозовой не понравилась лежать прямо на траве, и в качестве подушки были использованы колени сыщика.
«А ее шелковые пряди невероятным колдовским ковром стелились по земле, змеясь и заворачиваясь вокруг ног влюбленного сыщика, травинок и упавших бокалов…»
«Корок от арбуза, жучков, паучков и птичьего помета…» — мысленно продолжила Елена.
Следующая страница началась с описания конюшни, куда герои приехали сдать лошадей. Именно тут их настигла Судьба, в образе строго доктора:
«— Данной мне медицинской властью я заключаю вас в карантин! — гулко и сурово возвестил врач, поигрывая шприцем и скальпелем, — ибо страшное несчастье настигло это место — кариозный сап, осложненный миокардом. Ваши кони с легкостью и бездумным коварством могли передать вам микробы и атомы этой хвори!
— Да знаете ли вы, кто я? — брови фон Штоффа неудержимо и насуплено сошлись в единую черту посередине лба, — у вас нет права чинить мне карантины!
— О нет, — прошептала побелевшая до синевы Аврора, — поверьте мне, как специалисту, учившемся в самой Сорбонне, и получившей все золотые и серебряные медали на курсе! Сап, да еще кариозный — страшнейшая болезнь, которой животные могут щедро поделиться с людьми, подвергнув оных смерти и другим мучениям. Теперь только карантин спасет нас!
— Вы можете переночевать в нашей гостинице, — милосердно возвестил доктор…»
Елена выронила листочки, и попыталась кулаком задушить рвущийся на волю смех. Сап, господи прости, да еще и кариозный! Передается человеку! И об этом заявляют два врача, которые подаются знающими медиками. Карантин… Откуда Зиночка это выкопала, а главное — зачем?
Девушка снова подошла к пациентке, пощупала лоб. Жар пока не спадал, но и не поднимался. Елена осторожно промокнула Зиночке лицо, размышляя попутно, какими же странными путями бродят фантазии в этой хорошенькой головке. Интересно, с возрастом пройдет?
Подобрав с полу навязанное ей чтение, Елена приготовилась к дальнейшим испытаниям. Как оказалось, не зря.
«Прекрасная, как статуя Медузы, стояла Аврора посредине комнаты. Она ждала и ощущала все сущностью своей — вот-вот наступит момент торжества силы любви. И даже тяжкая вина пренебрежения длиною в пять лет сейчас перестала что-то значить. Она готова была простить виновного страстным поцелуем и дальнейшим единящим руки и сердца блаженством. Посему, лишь тонкая сорочка украшала божественную фигуру, где колыхался ничем не скованный точеный бюст. Только буйные кудри стекали по силуэту красавицы, но прикрывали собой лишь спину. Мудрая графиня не ошиблась.
Распахнулась дверь, и на пороге возник, внезапный, как выстрел, и столь же коварный фон Штофф. Его глаза сияли, как у кота в ночи. Мурлыкающим же голосом, от которого чистейшая душа графини убежала в пятки в полном восторге, он произнес:
— Я знал, что вы знали, что я знаю о том, что вы понимаете — я не мог не прийти!
И губы их сильнейшим магнитом притянуло друг у другу, впечатывая со всей силой страсти, сразу и навсегда!»
— Да когда у вас уже детектив начнется! — морщась, как от червивого яблока, взмолилась Елена.
«Однажды Сережа и Оля
Попали в магнитное поле.
Испуганные родители
Еле их размагнитили»
(Олег Григорьев)
К счастью, читать о том, что могло последовать за очередным страстным поцелуем, Елене не пришлось. Самым неожиданным образом героев прервали. Заскрипела дверь, и в комнату вошел тот самый доктор, посадивший Аврору и фон Штоффа в карантин. Решительной рукой и веским словом он пресек намерение влюбленных быть вместе. Всю ночь им предстояло утолять сердечную жажду, прижимаясь лбами к одной стене — но с разных сторон.
«А утром все гостиницу встряхнул страшный звон и вопль. Ибо смерть посетила сей мирный приют, взяв потребную жертву. В одном из номеров скончался богатейший промышленник Златохитрованский, навечно прибитый к постели роскошной блистающей люстрой.
Фон Штофф задумчиво созерцал фрагменты несчастного, видневшиеся из-под прихотливо раскинувшихся подвесок. Прискакавший в мгновение ока из участка Гектор Гордеевич героически ползал по чердаку, пытаясь определить мотивы падения люстры. Аврора Романовна изумленно смотрела огромными всевидящими очами на печальный призрак, который упорно показывал ей растопыренную ладонь над собственной макушкой…»
Елена перевела дух. Лучше она почитает про труп и следствие, чем мучить воображение сладко-пасторальными и абсолютно ненастоящими картинками свиданий. Хотя вряд ли в следственных делах Зиночка понимает больше, нежели в амурных и медицинских.
Между тем выяснилось, что убитый приходился женихом девушки, которую очень хорошо знала графиня Морозова.
» — Бедная, бедная Ефимия! — вскричала Аврора, исторгая светлый поток сочувственных слез, — такая юная, такая высокородная, дочь самого князя и губернатора! И вот, даже не став супругой, она познает печальный удел вдовства. Совсем как я! — на этих словах она выстрелила глазами прямо в сыщика, скромно и безропотно намекая на собственные пятилетние печали.
Однако бесчувственный фон Штофф опять целиком утонул в своей должности. Он вынюхивал улики в багаже мертвого тела, совершенно позабыв пасть на колени, и вновь покаяться перед главной особой в своей жизни.
Раненная прямо в солнечное сплетение гордости и достоинства, Аврора вылетела из комнаты, взмахнув на прощание локонами и бархатным хвостом амазонки… В конюшне при этом жалобно заржал чей-то покинутый конь, качая роскошным султаном»
— Я все-таки лучше! — слабо вскрикнула с постели Зиночка, — лучше… и красивее… А вы, вы еще пожалеете… Она — никто!
Елена тут же забыло про надуманные беды выдуманной героини. Быстро приготовила новую дозу лекарства, и аккуратно приподняв пациентку, влила ей в рот. Зиночка глотнула, замотала головой, что-то пробормотав. Елене почудилось не то «Яша», не то «суша»… Она тихонько пригладила растрепавшиеся Зиночкины кудряшки, поудобнее устроила девочку на подушках. Положила ей на лоб компресс.
Через час жар ощутимо снизился. Зиночка успокоилась, задышала ровнее. А Елене пришлось снова вспомнить о данном обещании.
» — Позвольте мне поддержать несчастную Ефимию в ее утрате! — обратилась Аврора к губернатору Заволжскому и его верной супруге, — ибо я знаю, в какие черные бездны может пасть ее сердце от горя.
— Увы, увы! — возрыдал несчастный губернатор, — мы сами были бы счастливы утешать нашу осиротевшую дочь. Но Ефимия пропала! Похищена!
— Это все он, негодяй, басурман! Презренный вор! — вырывая седые локоны, провыла госпожа Заволжская.
— Кто? Господин Златохитрованский? — не могла поверить наветам Аврора.
— Нет! Я говорю об Али ибн Хуссайне, сыне персидского шаха, с которым в злосчастный день свели мы знакомство!»
Персидский шах в провинциальном городке поражал едва ли не сильнее, чем карантин по сапу. Выяснилось, что в результате коварных интриг шах вместе с семьей вынужден был покинуть страну, сохранив при этом и титул, и богатства. Дабы не заскучать, бывший правитель стал разводить и продавать лошадей, на которых оказался большой спрос. И вот однажды, в ходе чисто делового визита к князю Заволжскому, друг друга увидели дети двух семей — Ефимия и Али.
» — Бедная девочка лишь нежным неуловимым силуэтом мелькнула в окне, потакая простительному девичьему любопытству! — говорила княгиня, — но этот хищный ворон сразу положил на нее свой глаз и щелкнул наглым черным клювом!
— Ефимия знала свой долг и честь, ее крайне пугали настырности этого юноши! — рокотал князь, — она давно дала согласие господину Златохитрованскому, и собиралась именно ему принести чистые клятвы у алтаря. Сын шаха — это звучит весомо и многозначно, но алтари у них с нами совершенно разные. И единение невозможно!»
Однако опытная в сердечных делах Аврора явно считала иначе. Как, впрочем, и явившийся к Заволжским сыщик, который с ходу начал второе дело — о пропаже Ефимии.
» — Девицу влекли через окно, — задумчиво объявил фон Штофф, рассматривая обрывок белого кружева, который, про признанию семейства некогда составлял единое целое с платьем княжны, — но силком или добровольно, вот в чем вопрос?
— Бедно дитя! — вздохнула Аврора, — я помню, всего несколько лет назад мы играли с ней, такие невинные и юные. Я не гадала о том, что будущее уже занесло топор над моим сердцем… Ефимия же и вовсе была развеселым ребёнком, которому неведомы любовь и смерть…
И тут очи Авроры опять расширились, словно блюда парадного сервиза, но не призрак стал тому причиной. Гениальная идея взорвала ее мозг, но она только хитро сощурилась, и испарилась из дома Заволжских. Графиня Морозова теперь знала, как может наказать сыщика за невнимательность к своим тонким чувствам. Она обыграет его в пух и прах на поле следствия!»
Елена поморщилась. Литературный прием, позволяющий любителям влегкую опережать профессионалов — неважно, в каком деле, ей никогда не нравился. Но автор, видимо, считала, что прекрасная Аврора должна быть первой и главной во всем.
Впрочем, прозорливость графини объяснялась просто — она вспомнила убежище, где во времена детских игр с Ефимией им доводилось прятаться от посторонних глаз. В позабытом и позаброшенном сарайчике, который за эти годы так никому и не понадобился, и по-прежнему косо, но твёрдо торчал на своем месте. Туда и явилась озаренная Аврора.
«Она сразу увидела в углу сарая груду белого муслина и рыжих локонов, меж которыми ярко блистали дикие и невероятно красивые глаза Ефимии.
— Как я рада, что нашла тебя живой, и первой! — всплеснула руками Аврора.
— Я счастлива видеть тебя, Аврора, — ответила княжна, — но я никуда не пойду без моего избранника. Я всем своим нежным сердцем и гордым нравом люблю Али, и никакие препятствия, схожие с валунами на тропе, меня не остановят!
— Ты должна рассказать все, иначе Али придется тащить на себе вину за твое похищение, и жуткое убийство господина Златохитрованского! — веско возразила Аврора.
— Златохиртвоанский мертв! — хищно блеснула глазами и зубами Ефимия, — хотя бы одна хорошая новость. Родители гнали меня за него замуж едва ли не батогами! Поэтому мы решили с Али бежать! Но раз возлюбленному моему грозят пытки и тюрьма, я не останусь в стороне».
В тоже самое время на рынке был задержан и препровожден в участок весьма красивый смуглолицый юноша. При обыске у него нашли кошелек с большими деньгами, в котором быстро опознали имущество Златохитрованского! Юноша сознался в том, что является сыном шаха — Али, но на все вопросы о Ефимии и убитом промышленнике отказался отвечать наотрез. Не помогло и появление родного отца.
«Напрасно глаза шаха метали многообещающие молнии, втуне рассыпал красноречие Гектор Гордеевич, совершенно бесплодно брови фон Штоффа бродили по его чеканному лицу, разя холодной логикой. Али молчал, как телеграфный столб, храня любовь, тайну и верность своей возлюбленной.
Тут, разгоняя тучи непонимания и тупика, в кабинет вплыли два солнца истины и красоты — Аврора и Ефимия. Княжна сразу кинулась к избраннику, тот так же подскочил на стуле, и пара воссоединилась. Увы, ненадолго. Шах схватил сына, ворвавшиеся Заволжские вцепились в дочь, и силой косности и ретроградности влюбленных оторвали друг от друга.
— Отпустите его! — кричала Ефимия на сыщиков, — он ни в чем не повинен! Меня не крали, я сама ушла с ним, ибо люблю, и хочу быть только его супругой! И он не убивал моего презренного так называемого жениха, ибо был со мной!
— Но деньги… — вернул от высот духа к низким материям девицу господин Сундуков.
Рыжие кудри заплясали торжествующий танец вокруг нежного и дикого лица.
— Деньги взяла я! Они нужны были нам, дабы сбежав, не жить в бедности и унижении. Я узнала, что Златохитрованский постыдно вел свой бизнес, обманывая всех. И я честно сказала, что раскрою все его грешки, если не получу плату!
— Вы шантажировали его! — забыв о высоком звании родовитой девушки грубо прервал ее фон Штофф.
— Но это ради любви! — хором справедливо возмутились оскорблению Аврора и Ефимия».
— Фу, — Елену даже передернуло, — вот вам и Джульетта с Дездемоной! Ох, не завидую я что-то бедолаге Али…
Али под честное слово передали на поруки отцу. Суровый шах запер сына, пытаясь искоренить неподходящую любовь путем подсовывания фотографических портретов всевозможных восточных красавиц. Али держался стойко, не желая оставлять мысли о прекрасной Ефимии.
Княжна тоже оказалась под домашним арестом. Сыщики же пытались найти тех, кого обманул Златохиртованский. Авроре постоянно надоедал призрак убиенного, упрямо махавший ладонью над собственной головой. Медиум ничего не понимала, злилась и фыркала, словно рассерженная кошка. Надеясь разобраться в происходящем, она вновь пришла к Заволжским, чтобы поддержать Ефимию в этом несправедливом и досадном «карантине по любви». Княжна все в том же белом платье была чудо как хороша и печальна. Она попросила Аврору передать Али письмо, на что графиня с энтузиазмом согласилась. После чего кинулась в дом своего соседа — князя Клюевского.
» — Вы не раз говорили, что готовы ради меня на все! — блистая очами и кудрями провозгласила Аврора Романовна.
Восхищенному князю оставалось только кивнуть своей буйной головой.
— Тогда слушайте и исполняйте! Придумайте причины визита к шаху и передайте это письмо его сыну! Это наш долг — помочь юным и невинным влюблённым!»
— Вы бы лучше вскрытие сделали, госпожа доктор… — сердито прошептала Елена, у которой уже скулы сводило от любовных страстей. Ведь отчего скончался Златохитрованский так и не выяснили!
Зато глухой ночью к затонской больнице с двух сторон подкатили экипажи. В одном лежал бледный Али, в другом — не более румяная Ефимия. Оказалось, что уже давно парочка сговорилась покончить с собой в единый день и час, если надежда соединить руки и судьбы будет окончательно оставлена. И вот этот час пробил, как сообщила сыну шаха в своем письме княжна. Молодые люди выпили некий яд, и теперь находились на пороге смерти.
— Послужили, называется, посланниками любви! — пробормотала Елена, имея ввиду Клюевского и Аврору.
«Бледные и прекрасные, лежали юноша и девушка на больничных постелях, и даже не слишком уже живые их тела тянулись соединиться в последнем порыве. Но все спасительные манипуляции над ними вершились эскулапами в разных палатах, ради удобства и скромности.
— О Небеса! — воскликнул главный медик, изумленно созерцая мудрым глазом своим цвет крови в пробирке, — они же отравились кариозным сапом! Аврора Романовна, немедленно смешивайте и настаивайте все наши самые сильные лекарства, готовьте шприцы и термометры, толките пилюли и капсулы! Иначе мы не успеем!
— Как интересно! — ахнула от прерывистого волнения Аврора, и деловито подколотые локоны заискрились от умных мыслей, — но ведь Златохитрованский тоже умер от отравления сапом! Люстрой сие только попытались прикрыть, обрушив ее на несчастного».
Сон у Елены сразу как рукой сняло. Вместо зевания ей опять пришлось старательно проглатывать хохот. Исключительно звериная болезнь — сап, в представлении Зиночки для людей являлась хворью пострашнее чумы и холеры, вместе взятых.
Уже на следующей странице Али и Ефимия были спасены. Все еще слабые, но живые, они сидели рядышком, рука в руке у больничного окна и отвечали на суровые и нетактичные, но необходимые вопросы фон Штоффа и Сундукова. Аврора смотрела на влюбленных одобрительно и сочувственно, на полицейских — сурово. Мрачный шах, и заплаканные Заволжские были тут же, и старательно отворачивались друг от друга.
» — Откуда у вас яд, вызывающий «Сапус кариознус»? — ярко блеснул знанием латыни сыщик.
— Мне подарил верный, но крайне надоедливый и совершенно ненужный поклонник! — провозгласила Ефимия, — он самолично сконцентрировал сей яд, просеивая мельчайшие бактерии и отцеживая смертоносные атомы. Правда, он говорил, что лучше всего это действует, если в момент заражения человек восседает на лошади. Но кажется, и без лошадей у нас получилось неплохо.
И княжна улыбнулась — дерзко, хищно, и совершенно невинно.
— Дочь моя! — застонал князь Заволжский, воздев длани к больничному своду, — откажись от заблуждения! Этот юноша верит в иного бога, и вы не сможете венчаться!
— Сможем, — уронил твердое и четкое, как кирпич, слово Али, — ибо я принял религию моей избранницы, и ныне с полным правом ношу святой крест.
— Ты не сын мне! — пророкотал шах, так же вглядываясь в некую точку на потолке из-под хмурых бровей.
— А кроме того, батюшка, — широко и неистово улыбнулась Ефимия, — мы уже обвенчались, и стали неделимыми супругами.
— Нет, ты все-таки мне сын! — обрадовался шах, — и дочка! — он широко распахнул объятия, готовясь обогреть в них Ефимию.
И тут больничное окно пошло трещинами от невероятно, оглушающего и полного страдания рева…
— Это же он! — объявила Ефимия.
Толкаясь плечами, фон Штофф и Сундуков ринулись в окно, и хором ухватились за сюртук ревуна, коего и втащили в палату, не заботясь о санитарном режиме. Добычей закона оказался бы вполне приличный и симпатичный человек, если бы не лицо, перекошенное раненной любовью и ревностью.
— Это же он! — узнал шах, — он покупал у меня лошадь, дабы подарить именно господину Златохированскому! Красивая была лошадь, — пустился он в воспоминания, — и фирменный султан для нее я тоже выбрал самый лучший!
— Султан! — подпрыгнула Аврора, — так вот что показывал мне призрак! — и она взметнула над своей кудрявой макушкой тонкие, изящные персты с розовыми ноготками и золотыми колечками.
— Нужно немедленно найти и осмотреть эту лошадь! — издал приказ фон Штофф, — если на ней мы обнаружим следы сего яда, доказательства будут у нас в кулаке!
Но воздев оный кулак, фон Штофф неосмотрительно ослабил хватку на воротнике преступника. Тот моментально извернулся, и снова выпрыгнул в окно, устремившись по направления загорода, прямо к конюшне…»
Ошарашенная Елена опять посмотрела на пациентку. Девочка спокойно спала, и даже улыбалась, не ведая, какие диагнозы множатся под белоснежной косынкой ее первой «профессиональной читательницы».
Между тем, за преступником погнались трое — фон Штофф, Гектор Гордеевич, и энергичная Аврора, которой, видимо, необходимо было размяться после утомительного ночного дежурства. Уже подбегая к гостинице, они увидели, что конюшня горит. Негодяй решил убить несчастную лошадь, почему-то столь долгим и изуверским способом. Сам преступник стоял на пороге, и громко хохотал.
«Увидев, что закон и порядок приближаются к нему с недобрыми намерениями, мерзавец бросился прочь.
— Я догоню его! — крикнул фон Штофф не останавливаясь.
— Нет, я! — поднажал Гектор Гордеевич, — я — главный следователь!
— А я начальник! — срезал фон Штофф, вытягиваясь в безумном прыжке.
За их несущимися спинами осталась полыхать конюшня, и гневно сверкать очами Аврора Романовна. Поняв, что бедное животное, которое может доказать полную невиновность Али, сейчас жестоко погибнет, она поступила, как и положено воспетой поэтом русской женщине. Вошла в горящее здание — и храбро вышла. Вместе с хрипящим, но живым конем на хрупких стальных плечах!»
— Отвратительно у вас дело поставлено с дисциплиной и субординацией, господа сыщики! — подвела итог Елена, — удивительно, как в вашем городе всех не поубивали.
По крайней мере, бегали полицейские не зря. Преступник был пойман, а его вина полностью доказана. Конь, героически спасенный графиней, и правда являлся носителем сапионзного яда, которым и поделился со своим хозяином, Златохитрованским. Мотивом убийства была ревность, — ведь поклонник полагал, что Ефимия скоро выйдет замуж за промышленника. Вот и постарался устранить его с пути.
Али и Ефимия стали признанными супругами, принимаемыми как во дворце шаха, таки в доме губернатора. Но у Авроры и фон Штоффа сердечные дела опять шли из рук вон плохо.
» — Разве вы рядом? — укоряла сыщика графиня, — разве можно доверять вам, избирающим вечно не меня, а преступников, тюрьмы и улики? Как этот человек любил Ефимию — он задумал и совершил коварнейшее злодеянии! А Али, ни на миг не задумавшийся — умереть или нет вместе с возлюбленной? Неужели я не могу быть достойна такого поклонения!
— Можете… — гулким могильным голосом прошептал фон Штофф, — когда-нибудь я раскрою вам все нечитаемые пока символы моего сердца! Но и сейчас оно готова пойти на любое убийство ради вас!
— Посмотрим… — норовисто тряхнула своим невероятными локонами Аврора…»
* * *
Утром Елена больше всего боялась Зиночкиных вопросов на тему прочитанной повести. Но — удивительное дело, девочка, которой стало значительно лучше, даже не заговаривала про «Героическаго сыщика». Приняла лекарства, дала снова смазать горло, и все это — не пытаясь узнать реакцию Елены на свое произведение.
Понаблюдав за пациенткой, Елена с облегчением поняла, что та просто не помнит высказанную в полубреду просьбу!
«Слава Богу! — думала она, собирая в саквояж вещи, — я уж точно напоминать не стану. Это, конечно, тоже почти ложь… Но, кажется, именно сейчас я готова поступиться принципом. Пусть это все останется в детских тетрадках — вреда не будет. Вряд ли опусы барышни Ломакиной когда-нибудь пойдут в печать».
— Сегодня же гадать нужно! На суженого. — На какого? — Не на «какого», а на «кого». На человека, за которого суждено выйти замуж. «Будь здесь Порри или Сен, — подумала Мергиона, — обязательно предложили бы погадать еще и на расширенного». (Жвалевский А., Мытько И. «Порри Гаттер. Девять подвигов Сена Аесли»)
Затонск — не Петербург, поэтому белых ночей здесь не случается. Но и до настоящей темноты было еще далеко. Зиночка плотнее завернулась в платок, надеясь, что он поможет ей затеряться в прозрачных летних сумерках. Сегодня барышне Ломакиной пришлось предпринять по-настоящему тайную вылазку за приключениями.
Или хотя бы — впечатлениями. Ведь ей, как писательнице, они совершенно необходимы! А что может впечатлить больше, нежели встреча с настоящими цыганами? Это же романтика и экзотика, яркие наряды, жгучие взгляды… Колдовство, в конце концов! Возможность узнать судьбу. И вот — удача, сосед Ломакиных зазвал к себе целый табор, и решил устроить настоящий праздник для всех желающих. Только вот жаждущую туда попасть Зиночку родители отказались брать с собой наотрез.
Мама и сама идти не хотела, посчитав развлечение грубым и не слишком приличным для дамского общества. Но папа, морщась, убедил ее, что не стоит портить отношения с богатым знакомым. У них есть совместные дела, ради которых можно один раз и цыган потерпеть.
— О да, уж вы, мужчины, будете изрядно мучиться, наблюдая за этими девицами! — не сдержалась мама.
— Не стоит фантазировать на пустом месте, — сухо ответил папа, — меня подобные… страсти не интересуют.
Итогом несколько нервной семейной сцены стал суровый запрет для дочери даже приближаться к дому соседа, как и заговаривать с цыганами, если она встретит их на улице.
Но Зиночка уже начинала привыкать к тому, что жестокий мир не понимает ее пылкой души и возвышенных стремлений. Поэтому она не стала тратить силы на бесплодные уговоры, а задумалась над планом побега. Изобразить усталость и послушание было нетрудно, как и выскользнуть из комнаты уже после ухода родителей. Светлое летнее платье успешно скрывал накинутый платок. Прячась в густых зарослях, Зиночка преодолела границы владений, никем не замеченная. Теперь она шла прямо на яркие огни впереди, пытаясь мысленно описать пейзаж достойным авторским слогом:
«Темнеющая ночь бледным загадочным ликом склонилась над городом. Кострами горели глаза ее, ветер колыхал лукавые губы, руки ветками оплетали души жителей. Что неслось к ним вместе с сим вечным явлением природы — мягчайший поцелуй, или жестокий пожар опаляющей страсти? Никому это было неведомо. Ни возвышенной Авроре, сердечный вены которой напрямую соприкасались с астралом, ни приземленному недостойному сыщику, мозг коего не уставал советоваться с логикой даже во сне… Нервно-трепещущий и безнадежно-влюбленный в должность и в прекрасную графиню господин Сундуков так же не прозревал будущего, которое являлось не тем, чем казалось…»
Девочка подошла почти к самому дому, и замерла в нерешительности. Деревья расступались, открывая широкую площадку перед крыльцом, освещённую гирляндой электрических фонарей. Гости сидели за столиками, а перед ними, на импровизированной сцене под гитарный перебор танцевали девушки в пестрых нарядах. Увы, рассмотреть со своего места насколько хороши собой артистки Зиночка никак не могла. А подойти ближе справедливо опасалась. Возле ближайшего столика она успела приметить роскошную голубую шляпу, которая без сомнения принадлежала маме.
Зиночка притаилась за широким стволом старой березы, ощущая себя бедной Золушкой, которой только и выпало счастья — полюбоваться балом через дворцовое окно. Неужели это все, чего она заслуживает?! На глазах вскипели жгучие слезы обиды на черствых родителей и жестокую судьбу.
«— Как может мой недостойный батюшка столь благостно наслаждаться объятиями своей незаконно-преступной Лизелотты, когда его дочь страдает от полного небрежения и тоски! — шептала Аврора голосом горячим и искренним, словно самый крутой кипяток, — соседи, князь и княгиня М. устраивают вечер с настоящими цыганскими колдуньями, гадательницами и звездочетами, изящнейшими танцорами и певицами, а я пока так и не дождалась приглашения! А ведь кому, как не мне, общаться с теми, кто связан узами мистического родства с внеземными одухотворёнными способностями!»
В реальность Зиночку вернули тихие шаги за спиной и шелест платья. Обернувшись, сочинительница увидела молодую цыганку, которая стояла, сложив руки на груди, и совершенно бестрепетно разглядывала девочку. Сама Зиночка завороженно уставилась на сверкающие металлические кружочки, вплетенные в длинные черные косы незнакомки.
— Что, барышня, тайком пришли? — поинтересовалась цыганка.
— Да… — шепотом ответила Зиночка, ошарашенная тем, что мечта сбылась вот так вдруг и сразу. А она и подготовиться не успела! В голове сразу стало, как в запертой нежилой комнате — тихо и пусто.
— Будущее знать хотите? Про любовь да про суженного?
— Да! — уже твердо и радостно повторила Зиночка, подставляя руку.
Цыганка усмехнулась, и очень выразительно повела бровями, глядя на пустую ладонь. Покраснев от смущения и досады на собственную забывчивость, Зиночка торопливо достала кошелек и выудила оттуда монетку. Плата была принята. Будущее готовилось приоткрыть свои тайны.
— Умный муж у вас будет, барышня, — нараспев протянула цыганка, легко касаясь Зиночкиной ладони, — умный да хитрый! Денег много у него будет, ой много! Так, что и до казенного дома недалеко… Но он по краешку пройдет, да выпутается.
Зиночка нахмурилась. Богатство — это хорошо, конечно, но причем тут тюрьма? Не за вора же она замуж выйдет! Хотя, бывают же и благородные преступники, как в романах. Например, тот оклеветанный граф, который сам восстанавливал справедливость… Это, наверное, интересно и почетно — быть такому женой.
— Опасный он человек. Но любить будет, — продолжала цыганка, — ничего для вас не пожалеет! Если, кончено, себе не в убыток, — усмехнувшись, уточнила она.
— Он будет очень знатный? — затаив дыхание спросила Зиночка.
Несколько секунд цыганка смотрела девочке в глаза. Наконец, ответила:
— Нет, барышня. Никакой знатности не вижу. Из самых простых ваш муж…
— Неправда! — Зиночка отпрянула, и сжала руку в кулачок, — ты все врешь!
— Да зачем же мне врать, барышня? — пожала плечами цыганка, — хотела бы обмануть — такого принца бы вам расписала, что вы бы наслушаться не могли. Да весь бы свой кошелечек мне отдали. Но я вам правду говорю, пусть она и нехороша.
— Ты просто посмеяться надо мной хочешь! Вот и городишь чепуху! От зависти!
Она с трудом сдерживалась, чтобы не закричать. Не дай бог, гости услышат… Цыганку, может быть, и накажут за дерзость, но ведь и Зиночке влетит. Девочка прищурилась, сердито глядя на гадалку. Теперь она не видела в ней ничего красивого и загадочного — просто смуглая длинноносая девица в смешных пестрых юбках, с дурацкими дешевыми подвесками в косах.
И, кстати, очень на отвратительную и самонадеянную Рушу Мануич похожа. Вот!
Зиночка гордо подняла голову, расправила плечи, и брезгливо подобрав подол платья, прошествовала мимо цыганки. Безотчетно она ожидала извинений, и других — правильных предсказаний. Увы — за спиной снова послышался смех. Затем раздался мужской голос и явный звук поцелуя.
У Зиночки вспыхнули щеки. Не сумев сдержать любопытства, она обернулась. Густые тени надежно скрывали лица, но военную форму на кавалере девочка сумела рассмотреть.
— Фу! Распутница! — прошептала Зиночка, отводя взгляд от непристойного зрелища.
Теперь понятно, почему цыганка наговорила всю эту чепуху! Хотела спровадить быстрее любопытную барышню, вот и постаралась ее рассердить и обидеть. Надо же, такое выдумать!
— За какого-то сиво… сиволапотного мужика, — со слезами, вслух говорила Зиночка, шагая к своему дому, — я! Никогда и ни за что! Любить будет… Конечно, если бы ему такое счастье досталось, как не любить! Умный и богатый… Если нет титула и воспитания, пусть даже не надеется!
«Ничего не пожалеет для вас, если себе не в убыток» — зазвучал в голове голос цыганки.
Зиночка фыркнула. Да ее избранник должен хоть последнюю рубашку с себя снять и наземь кинуть, — чтобы супруга ножки в луже не замочила! Без всяких условий и расчетов.
— Ненавижу! Мошенница, обманщица! У… Убила бы!
Зиночка остановилась, глядя в звездное небо, которые дрожало и расплывалось в глазах. Понятно, что убить негодяйку никак нельзя. В реальности. А вот в книге — можно. Зря ли некоторые кусочки будущего шедевра уже сложились в голове? Теперь самое время свершиться новому преступлению. И жертвой станет цыганка. Может быть, и не одна…
Зиночка вытерла слезы, и ускорила шаг. Нужно было скорее добраться до собственного рабочего кабинета. То есть до стола в детской, где ждут перо, чернильница, и запасы писчей бумаги. Вдохновение опять забило фонтаном, и каждая потерянная капля могла лишить мир истинного литературного шедевра!
«Прелестная и утонченная, как нимфа, Аврора Романовна одним своим чистым присутствием озаряла разудалый праздник, кипевший у князя и княгини М. В нежнейшем и хрупком костюме небесно-голубого атласа с пуговицами и вышивкой, графиня Морозова затмевала всех, словно царственная лилия вульгарный картофель. Ее нежный друг и преданный поклонник с черными глазами и бородой, князь Клюевский не видел более никого. Даже яркие и громкие цыганки, смущающие пестрыми оборками, смуглыми прелестями и заливистыми голосами других мужчин, не находили свободного уголка в его мозгах и сердце. Все органы Клюевского принадлежали исключительно Авроре Романовне, хотя она и не торопилась их забирать. Некая надежда на вразумление недостойного фон Штоффа все-таки жила в ее излишне сострадательном и жертвенном сердце, то и дело стукая в голове хрустальным бубенчиком…»
Зиночка скорчилась у стола, торопливо выплетая чернильное кружево будущего произведения. Огарок свечи мигал сонно и подслеповато, но пока еще вполне исправно нес службу. В доме стояла тишина, и Зиночка надеялась, что возвращение родителей она услышит, даже будучи целиком погруженной в творческий астрал.
«Последнее расследование сильно разочаровало Аврору — Якоб пал в ее глазах на уровень глубочайшего подвала, ибо не выказал должного рвения в служении прелестям юной графини. Соревнуясь за право догнать преступника, он позволил ей рисковать собственной молодой и неповторимой жизнью, дабы спасти из горящей конюшни приговоренного жеребца. Если бы не отважная Аврора, сия живая улика невосполнимо была бы поглощена жестоким пламенем! А кроме того, фон Штофф не проникся страстью молодой девицы Ефимии, назвав ее поступки, продиктованные нежной любовью и стремлением к идиллическому счастью — шантажом! Посему, графиня Морозова вновь стояла на распутице мнений — кого же вознаградить своей рукой, прелестной головой, и целым выводком внезапных и оригинальных призраков, коих порождал чудодейственный дар…»
Когда Зиночка начинала описывать богатый духовный, и столь же небедный внешний вид своей героини, сюжет ощутимо провисал. Потому что перечислять достоинства Авроры Романовны нравилось ей больше всего. Но приходилось наступать на горло собственной песни, ибо остальные герои должно были хоть чем-то заниматься на страницах детективного романа! Вот и сейчас, горько вздохнув, Зиночка попыталась набросать портрет прекрасной цыганки, вокруг которой и завертится будущий сюжет.
«— Дамы и господа, приготовьтесь восхищаться, изумляться, хлопать и плакать от удовольствия! — объявил князь М, — перед вами вступит прекрасная красавица Наина!В освещенный круг шагнула стройная и смуглая, как раскидистая сосна, цыганка. Косматые вороные кудри вперемешку с золотыми подвесками, расплескались по ее плечам. Черно-сине-алые оборки и рюши платья оплели сей стан вихрем некоего звериного магнетизма, готового повторять и усиливать движения танцорки. Грянула заковыристая в своих перепевах мелодия, и цыганка пустилась в пляс. Взлетели вверх ее хищные руки, цунами подняли коварные юбки, лукаво дрогнул длинный, но для многих вполне очаровательный нос. Она кружилась между почтенной публикой, словно убийственная пиранья, и собирала коллекцию остолбеневших взглядов бедных наивных мужчин. И только князь Клюевский был свободен от сего наваждения, предпочитая любоваться точеным носиком и синими очами Авроры Романовны.Но колдовской танец был прерван неким ничтожным, но крайне несчастным человеком. Он резко вцепился в подол Наины, взывая к ее чувству стыда и семейных ценностей.— Я приказываю тебе вернуться на домашнюю стезю, недостойная, но любимая моя жена! — кричал он.
— Дождусь ли я покоя от тебя! — ответила Наина, уничтожая его холодно горящими глазами.Князь М. поспешил к ним, надеясь прервать столь ранящую всех присутствующих сцену. Его немолодая, но прекрасная супруга, княгиня М., полная достоинства, качнула золотой прической, словно короной, выражая гнев и презрение к столь неизящным выходкам.
— Как своего управляющего, я прошу вас не мешать таланту Наины! — призвал князь к порядку служащего.
— Я не вынесу этого! Я однажды ее убью! — простонал ревнивец, заломив руки, неспособные удержать столь колючее, злое и своевольное семейное счастье…»
Рассерженная Наина удалилась в дом, а управляющий, громко стеная — в заросли княжеского парка. Праздник пошел своим чередом, и даже сострадательная Аврора не слишком взволновалась из-за произошедшего. Она, как и остальные гости, с нетерпением ожидали обещанного фейерверка.
«И вот невероятные огни, творения земной научной мысли, соединения физики, химии, биологии и термодинамики, устремились в далекое неприступное небо, расцвечивая его ярче цыганских платьев. Казалось — вот оно торжество разума над первобытными низкими страстями, — роскошные и недолговечные, но подчиненные воле человека цветы в воздухе. Но едва смолк энергичный и нещадный треск фейерверков, как все услышали страдающий вой, полный горя, ужаса и страстной тоски. Толпа гостей, повинуясь оному, бросилась на помощь сквозь клумбы, кусты и деревья, сминая все на пути. Аврора Романовна, ведомая чутким сердцем, скакала в первых рядах, явственно ощущая, что настал ее черед причинять помощь и добро.Ужасающее зрелище открылось обществу. На полянке корчился, рыдая, управляющий, залитый черно-багровой кровью. Но та кровь была не его. Ибо на крыльце милого беленького флигеля раскинулась совершенно мертвая и застреленная Наина. Хищно дымящийся револьвер лежал так, что жадно смотрел прямо в ее левый висок.— Помогите! — опять прорезал души присутствующих вопль несчастного вдовца и возможного убийцы, бившегося головой о траву.— Полиция… Где полиция… — загомонила ожившая толпа, стадом окружившая оскверненную полянку.«Сейчас он будет здесь, — с содроганием поняла прозорливая Аврора Романовна, — и я должна собрать в кучу все свои чувства гордости и достоинства, дабы не уронить чести аристократической дочери своего семейства. Пусть не думает, что сумеет взволновать меня, как вот такую вот дикую цыганку! Наш пикник закатился в прошлое, арбузы увяли, а разговоры сквозь стенку ничего не всколыхали в его каменно-железном сердце. Так что говорить мы станем только о деле!»Дав себе эту клятву, графиня выпрямилась, словно мраморная стела в модном костюме, изящно очерчивающем неприступные формы. Она была готова к свиданию с почти убитой любовью…»
«-Так ты сестрат? Не знал я ране…» (Из бородатой актерской байки)
Зиночка сделала небольшой перерыв, дабы привести в порядок мысли и чувства. Высвободилась из платья, надела ночную сорочку… Последняя, увы, не была расшита жемчугом, а наброшенная на плечи шаль, хоть и красивая, род свой вела явно не из Кашмира. Но все-таки собственное отражение в зеркале Зиночке очень понравилось. Она медленно распустила косу, с наслаждением пропуская сквозь пальцы светлые пряди волос.
«Фея, просто фея, — думала девочка, созерцая в темном стекле тонкую фигурку, окутанную легкими шелковыми складками, — и чтобы она … непонятно какому выскочке досталась? Да это все равно что Аврору Романовну за… за… сапожника замуж выдать. Ваньку … Кузнецова, например!»
Зиночка расхохоталась, ибо даже ее богатого воображения не хватало, чтобы представить столь абсурдную картину. Наврала цыганка, все наврала! Но от мести мошенницу это не избавит.
Писательница откинула волосы за спину, и с достоинством опустилась на стул. Сейчас она, как никогда остро ощущала себя духовной сестрой графини Морозовой.
«Толпа гостей, шурша и цокая ногами, протянулась по мраморным ступеням в особняк. Ибо суровая полиция голосом нечутким, как рычание дикого шакала, потребовала очищения места преступления от постороннего нахождения. Голосом сим являлся, как обычно, Якоб фон Штофф.Аврора уже успела наглядеться на цыганку, как живую, так и поцелованную смертью, поэтому не стала длить свое пребывание в кущах сада. Опершись на верную руку князя Клюевского, она милосердно и величественно кивнула преданному лицу господина Сундукова, и величественно удалилась мимо двуличной и нечестивой фигуры следователя…»
Описывать следственные действия было скучно. Поэтому возможных читателей Зиночка успокоила парой фраз про «ползанья и лазанья полицейских вкруг несчастного трупа, включивших самый острый слух, и дюжее обаяние, дабы не упустить мелочей…». Безусловно, наиболее интересной уликой должен был стать револьвер, но на него у Зиночки были свои планы. Пока она перешла к допросу свидетелей, смакуя новую душераздирающую сцену между Сыщиком и Медиумом.
«Свечи в инкрустированных самоцветами золотых канделябрах бросали печальные и загадочные блики на лицо графини Морозовой. Только полированный стол красного дерева целомудренно и сурово отделял ее от фон Штоффа и его коварных речей.Полицейский же, словно забыв о необходимости насадить справедливость в случившемся убийстве, многозначительно улыбнулся, и промурлыкал:— Вы скучали, о прелестнейшая фройлян? Не так ли?Но вкрадчиво-пушистые, словно коты, и столь же коварные, слова его резко затормозили всеми когтями и лапами, столкнувшись с ледяными копьями возмущения, коими ощетинились омуты глаз Авроры…»
Осознав, что его намеки неуместны, сыщик «спрятал за спиной руки, сложив их на коленях», и начал расспрашивать о деле. Но от Авроры Романовны ничего интересного не услышал — дух покойной пока не посетил ее. Как ни странно, некоторую ясность смог внести князь М., рассказавший сыщикам об убиенной Наине.
«— Она была дочерью очаровательной, невероятной, колдовской Земфиры, черным глазам и талантам которой я не смог противостоять в мои юные и греховные годы… Какие танцы и песни любви исполняли мы вместе! Увы, Земфиры больше нет. Но встретив через двадцать лет ее дочь, я не смог пройти мимо, и не взять в свои ответственные длани ее судьбу и многообещающую жизнь. Просто в память о покойной! Она — настоящий живописный портрет матери, выполненный искусным резчиком! Мой управляющий, господин Лопушков, человек крайне приличный, был убит любовью с первого взгляда на Наину. Я благословил их брак, но ошибся. Господин Лопушков оказался слишком обыкновенен для Наины…— Она не только с мужем… исполняла танцы и песни любви? — храбро взял за рога и клыки истину Якоб фон Штофф.— Это отвратительные слухи, которых я не слышал! — благородно замахал руками и головой князь М.»
Господин Лопушков, в описание которого автор вложила самые унылые и мрачные краски, «скрюченный и помятый, словно горе прогрохотало по нему тупым и бездушным локомотивом» со слезами в голосе вещал о глубокой и страстной любви к жене. Сын-подросток господина Лопушкова от первого брака цедил показания сквозь зубы, утверждая, что мачеха папеньки не стоила, мучила его, проматывала деньги, и кокетничала со всеми мужчинами. Княгиня М. отзывалась о Наине с брезгливым презрением, давая всем понять, что покровительство цыганке было исключительно причудой князя…
Зиночка зевнула. Наверное, и ей самой, и героям пора сделать перерыв. Ночь на дворе — что в реальном мире, что в придуманном. Герои — люди благородные, вряд ли даже столь наглый полицейский, как фон Штофф будет мучить гостей праздника всю ночь. Ведь среди них — такой ценнейший бриллиант, как Аврора Романовна.
«— Мы временно прерываем наш точный, суровый и справедливый допрос, дабы позволить всеобщим нервам прийти в себя к утру, — объявил сыщик.— Но никто не должен испариться из сего гостеприимного дома под страхом позорнейшего подозрения и заключения в узилище! — обрубил воспарившую было надежду присутствующих Гектор Гордеевич.— Это очень невоспитанно с вашей стороны, господа, — облила льдом полицейских княгиня М., — но мы полностью в лапах закона. Надеюсь, в нашем скромном особняке на пятьсот комнат каждому отыщется временный уголок на эту горькую ночь!Гости в сопровождении хозяев медленно и величественно всасывались в спальни, надеясь найти там забвение в объятиях Морфия…»
— Или Морфина? Мафусаила? Муфлона? — Зиночка устало заморгала и потерла лоб.
Ладно, не так уж и важно. Главное, все пошли спать. И она пойдет. Пусть во сне еще что-нибудь придумается…
* * *
«Аврора Романовна, словно стройная пальма в пустыне, облаченная в лазурное платье с алансонскими кружевами, стояла в богатой и солнечной гостиной. Все остальные гости уже стремились к родным порогам — полиция с самого раннего часа успела попытать всех. Но следствие так и торчало столбом на прежнем месте.Самое тяжелое подозрение придавило несчастного управляющего Лопушкова, который, хоть ныне и рыдал белугой, но совсем недавно выражал жене яростный гнев, обвиняя оную в сладострастных грехах. К тому же, именно у несчастного вдовца имелся револьвер — коего ныне не сумели найти в его пожитках. Но был ли он тем самым смертоносным орудием смерти Наины — сказать было нельзя. Ибо дышащий дымом и ужасом предмет оказался тайно и злостно похищен с места преступления — прямо под суровым басконским носом полиции.
И вот, когда Аврора Романовна уже садилась в коляску, чтобы отбыть в свои графские пенаты, в дорожную пыль перед ней хлопнулся на колени князь М.— О достойнейшая гостья, и талантливейшая духовидица! Ради памяти бедной Наины, кою любил я, как родную, задержитесь под моей кровлей! Я верю, что ваш чудный дар поможет разрушить каменную завесу над тайной этой жестокой смерти!Княгиня М. отчего-то решила положить вето на просьбу супруга:— Госпоже графине не будет приятно творить свои ярмарочные чудеса по такому поводу, мой друг. Езжайте себе, Аврора Романовна, вы можете добавить интереса к своей помпезной личности в ином месте!»
Зиночка сидела на качелях в саду, и перечитывала собственное творение. Как хорошо, что она проснулась рано, и еще до завтрака успела записать почти все идеи, которые пришли ей в голову ночью! Теперь можно спокойно подумать над редактурой. Ну вот этот кусочек… Конечно, княгиня М., образованная, воспитанная женщина, никак не могла бы высказывать в лицо гостьи такие грубости! Но… Ах, как хотелось показать, насколько одинока и гонима бедная Аврора, даже среди приличных людей. Поэтому принятыми правилами вежливости и хорошего тона пришлось все-таки пожертвовать.
«Не умея противостоять прыгавшим в глазах князя М. огням восхищения и смиренной мольбы, прекрасная медиум вспорхнула с коляски, добровольно отдавая на заклание свои способности ради раскрытия сего кошмарного дела. Отравленные же мышьяком недоверия ножи словес княгини только укрепили чувства гордости и достоинства Авроры. Никто не помешает ей царить и побеждать тьму!— Дух Наины, явись! — сурово провыла свой призыв графиня Морозова.Пред ее чистейшими очами выткались три змеящиеся в воздухе фигуры. Они танцевали, потряхивая руками и колыхая пышные юбки. Духи сии явно принадлежали цыганскому племени, но в их лицах не было Наины! К тому же, танцорки казались очень старыми — лет сорока.— Как это понимать? — вопросила Аврора Романовна, пригвождая магическим взором цыганок, будто бы нерадивых учениц.— Мать… мать…мать… — залетало по всей гостиной, множась и дробясь.Возмутившись такой грубостью, графиня хотела призвать нахалок к порядку, но те без спроса развеялись на молекулы. А в окно ударил чей-то вопль и звуки множества кулачных ударов…»
Зиночка одобрительно кивнула. Далее шла сцена на лужайке перед княжеским домом — молодой блестящий офицер повалил управляющего Лопушкова, награждая оного ударами и оскорблениями. Этим новым действующим лицом драмы стал Андре — сын князя и княгини М. Узнав о смерти цыганки он примчался в отчий дом.
«Светлой птицей мира, как муха к варенью, ринулась Аврора Романовна к месту побоища. Но к ее появлению князь М. уже держал рычащего и бьющегося сына, умоляя о сдержанности.— Зачем женился этот клещ на таком цветке, как моя Наина? — вопрошал Андре, — я убежден, это он принес ей смерть, сожранный жадностью и ревностью. Почему не убежали мы с ней на волю, сплетя в единый узел сердца наши и пальцы!»
Никого более не слушая, юноша удалился в парк. Лопушком похромал обратно к дому, а князь М. попросил Аврору поговорить с Андре, чтобы тот не наделал глупостей.
«Сыщики же в сии кульминационные моменты трагически отсутствовали. Они готовили ловушку для пропавшего револьвера, надеясь, что местная оборванная банда малолетних разбойников никогда не пропустит мимо себя такое явление, как боевое орудие. Гордый и довольный своим превосходством, господин Сундуков разъяснял фон Штоффу этот путь раскрытия загадки:— Вряд ли вам в ваших застенках доводилось повышать умение работать с народом. Посему, внимайте моей мудрости. У меня есть свой человек среди этого отребья. Я заплачу ему, и дам корзину пирожком — а он выведет нас на револьвер.Якоб фон Штофф с благодарностью внимал сему уроку. Его опрометчивая отсидка в узилище и впрямь выбила многие ценные знания из седеющей головы, отягощенной потемневшей совестью…»
Зиночка улыбнулась, восхищенная образностью собственного стиля. Потоптавшись на поглупевшем сыщике, далее сюжет опять переходил к решительной и умной графине.
«Несчастный Андре, пьяный от вина и слез, безвольно раскинулся на полу кружевной беседки. А над ним Аврора вновь увидел трех цыганок. Только не старых, а молодых. Девушки хором печально смотрели на юношу и гладили оного по буйным волосам. Среди них была Наина.— Очнитесь! — закричала она сыну князя, — ибо вас ласкает дух той, которая была жестко умерщвлена.Андре сел, крутя головой, и жадно пронзая глазами воздух.— Наина здесь? — шепотом прохрипел он.
— Да, но почему-то не в одиночестве. С ней еще две цыганки, и все они пытаются утешить вашу скорбь, — перевела изображение загробного мира Аврора.— Лала? Эсмеральда? — Андре вытянул опавшие было руки, и прозрачные девушки, кивая, затанцевали вокруг, — и вы почтили меня? О, как не везет мне в любви, госпожа графиня! Три года подряд влюблялся я — и все в цыганок. И все они погибали! Первой была Лала, и ее поглотили волны нашей коварной реки. Потом мое сердце пронзила Эсмеральда — и на нее приземлилась мраморная ваза. А ныне бедную Наину унесла с собой стальная пуля ревности и мести…Пораженная неумолимой любовной статистикой, Аврора Романовна застыла на месте. Только пучок гофрированных локонов слабо шевелился слева от ее головы, выдавая копошение умной мысли.— Мать, мать, мать, — пробормотала она.— Я польщен вашим сочувствием, — всхлипнул Андре, — вы правы, только самые низкие ругательства могут выразить отношение к сему кровожадному року…»
На этом записи пока обрывались. Зиночка не хотела возвращаться в дом — так как подозревала, что сейчас со стороны выглядит очень мило именно здесь, на качелях, среди зелени и солнечного света. Подложив благоразумно прихваченную из дома первую попавшуюся книжку (ею оказался «Учебник русской грамматики» П.Смирновского), и вооружившись верным карандашом, девочка продолжила волнующую повесть.
«У дверей комнаты княгини М. столкнулись мрак и свет, чистота и хаос, иными словами — Якоб фон Штофф и Аврора Романовна.— Я прошу вас дать сию опасную дорогу следствию, о бездонная звезда нашего небосклона! — просительно приказал сыщик.— Нет, это вы обязаны пропустить мое следствие и посодействовать ему! — топнула ножкой Аврора, — духи сказали, и я сама сообразила, в отличии от вас. Матерей-цыганок ранее любил князь, а его сын влюблялся в дочерей! И мать-княгиня… Ее не было, когда цвел фейерверк! Я точно помню, ее не сидело на своем месте! Но к флигелю по кущам сада она бы не прошла незамеченной.— На револьвере, который похитил сын Лопушкова, боясь за отца, был обнаружен женский запах и отпечатки! — добавил обломки мозаики в картину фон Штофф.
Выхватив шпильку из роскошного пучка кудрей, Аврора начала вскрытие двери. Фон Штофф, обрадованный возможности опять коснуться ее волнующих рук, положил привычные к взлому секретов пальцы сверху. Такому союзу замок противостоять не мог…»
В спальне княгини сыщик и медиум обратили внимание на шкаф, и не зря. Именно там скрывался подземный ход, который, судя по направлению «меридиан и параллелей сей географической местности тянулся прямиком к флигелю». Аврора и Якоб храбро спустились в потаенный лаз, временами переругиваясь на тему — кому возглавлять их маленький отряд. Аврора требовала пропустить ее вперед — как женщину. Шовинист и угнетатель фон Штофф пользуясь грубой силой оттеснял ее назад «именем закона и безопасности».«И вот, люк, ведущий во флигель, разверзся в каменной стене. Сыщик рванулся в него, но получив сокрушительный и коварный удар по лбу, свалился с тяжелейшей раной на затылке. Громко призывая на помощь, Аврора метнулась во флигель, и успела вцепиться в некую женскую фигуру с лопатой, коей, видимо, и был припечатан сыщик. Выронив железное орудие, фигура опрокинула на кровать графиню, и принялась медленно и тщательно душить. Семь раз успела проститься с жизнью Аврора Романовна, прежде чем оживший и залитый кровью сыщик все-таки собрал в кучу силы и совесть — и пришел ей на помощь. Рукой возмездия отодрал он от графини душительницу. Она трепыхалась в его кулаке, продолжая гордо держать златовласую голову.— Княгиня М.! — ахнула Аврора, целая, бодрая и невредимая, — значит, цыганки и про вас говорили мне — «Мать!».
— Да, я, как мать, не могла перенести ужасающей связи сына с его подло рождёнными и нечистыми, но все-таки кровными по отцу сестрами! Он влюблялся в них — а я убивала, дабы остановить колдовской танец позора и греха! Топила, била по голове вазой, и наконец — стреляла! Сбежала под грохот фейерверков, прокралась во флигель, и хладнокровно, словно бесстрашный ковбой, запустила пулю в подлый висок распутной дочери моего мужа!— Но почему нельзя было… просто рассказать сыну, что, увы, его влюбленный взор обращен на сестер? — из последних сил вопросил шатающийся, но крепко сжимавший руку в форме кулака сыщик…»
Этот вопрос, казалось, Якоб задал непосредственно автору. Зиночка смешалась. Действительно, почему нельзя было просто поговорить? Ну… Нельзя и все! Потому что она, автор так решила! Чтобы отвлечь внимание, девочка запустила во флигель Гектора Гордеевича, который и повязал преступницу. А травмированный фон Штофф смог, наконец-то, благополучно потерять сознание.
«— Я люблю вас, прекраснейшая Аврора Романовна!.. Самая умная, самая нарядная, самая талантливая и ослепительная, самая гордая и достойная в мире…Аврора, одетая в белоснежные складки сестры милосердия, несла караульное дежурство у постели метущегося в жару сыщика. С удовольствием она слушала его бормотания, загибала нежные пальцы, считая комплименты, и таяла всем сердцем. Неужели наступило раскаяние и покаяние этого твердолобого негодяя? Неужели он предложит ей разделить с ним пополам горностаевую мантию высокого звания и жизни?— Но я в цепях, столь тяжких и грязных, что не смею даже назвать их…И вновь тяжкая гиря разочарования и обиды придавила отзывчивую и нервную душу графини.Когда утренние лучи пролезли между туч и штор палаты, Якоб фон Штофф открыл глаза.— Я… говорил что-то? — с ужасно искривленным лицом выдавил он.— Вы говорили, что любите меня! — честно, но прохладно ответствовала Аврора, — и что у вас опять какие-то цепи.— Я бредил! — ножом провел он по струнам девичьих надежд.Аврора Романовна встала, исполнившись всей своей гордости и уважения к собственным чувствам.— То есть, признаться мне в любви можно только в бреду? — кроша голосом лед, вывела она жуткий итог нечестивых речей, — не хочу вас больше даже слушать, коли это так! Ваш жар прошел вместе с любовью, и я тут боле не нужна. Не вздумайте отправиться на вашу бесценную работу, кою вы цените больше меня, в таком виде вы там ничего не нагеройствуете. А санитар сейчас принесет…На секунду она замерла, ибо целомудренным устам графини трудно было произнести сей низменный предмет. Но святая честность и прямота работницы медицины пересилили:— Санитар принесет утку! Для нужды! — припечатала милосердная сестра несчастного пленника немочи, и оставила его стыдливо пожинать никчемность собственного существования.Якобу фон Штоффу осталось лишь пустить вслед за гордой графиней свой жалобный и растрепанный в чувствах взгляд…»
— Красота…
Зиночка встала с качелей, и покружилась на месте, подхватив подол легкого платья. Шестеро мертвых цыганок, и вконец уничтоженный Яша… То есть — Якоб фон Штофф. Это ли не победа ее таланта над равнодушием мира и общества?
* * *
— Погадать вам, барышня?
Руша испуганно отшатнулась к заборчику.
— Нет, спасибо, не надо! У меня и денег-то нет… — девочка стиснула руки, боясь, что цыганка против воли заставит ее расстаться с жалкими медяками, нужными на лекарство отцу.
Подвески нежно звякнули в черных косах.
— Да я вам и так скажу, барышня. Вы судьбу-то свою уже встретили… Но ждать его вам в будущем долго предстоит — так вы уж дождитесь!
Цыганка прошла мимо. А Руша осталась на месте — с тревожно колотящимся сердцем, и отчего-то пунцовыми щеками.
______________________________________________________
Приложение
Строчки из этих стихов должны были послужить эпиграфом к главе. Но Зиночка запротестовала, сказав, что они разрушат интригу. Поэтому, помещаю их в конце. Это произведение вдохновила автора в той же степени, что и «Прекрасная цыганка».
Роберт Бернс «Как женился Джон»Перевод — А.Дольского
В красавицу Мэри всем сердцем влюблён,
К отцу с этой вестью направился Джон.
«Отец, раздели мою радость со мной,
Назвать собираюсь я Мэри женой».
У юноши взор нежной страстью горит,
Но сыну со вздохом отец говорит:
«За матерью Мэри лет двадцать назад
Ухаживал я, признаюсь, виноват.
Ты свадебных планов, сыночек, не строй:
Тебе ведь приходится Мэри сестрой».
Ужасным известьем таким поражён,
Два месяца был в огорчении Джон.
Но Клару увидел, и так полюбил,
Что все огорченья свои позабыл.
С весёлым лицом он приходит к отцу:
«С любимою Кларой иду я к венцу».
«Опять неудача, — ответствует тот, —
Пошёл уж с тех пор девятнадцатый год,
Короче, открыть мою тайну пора:
И Клара, увы, тебе тоже сестра».
Ужасным известьем таким поражён,
Полгода от девушек прятался Джон.
Но Кэт он увидел, и так полюбил,
Что все огорченья свои позабыл.
Одна лишь забота тревожит его:
Вдруг снова отыщет папаша родство?
И матери всё рассказав про отца,
«Так что же мне делать?» — вскричал он в сердцах.
«Ужели бежать из родного села?»
Сыночек расстроен, а мать весела:
«Женись на ком хочешь, сынок, ничего,
Не слушай отца, ты ведь сын не его!»
Большое спасибо за советы Старому Дипломату!
«Собрались девушки на девичник. Всю ночь они рассказывали анекдоты, забавные истории, делились друг с дружкой своими мечтами… К утру из шкафа выпал умерший от стыда поручик Ржевский» (анекдот)
Бережно прижимая к груди бумажный сверток, Юра вошел в сад Ломакиных. Очень хотелось скорее попасть в дом, в отведенную ему комнату, и там развернуть, осмотреть и аккуратно ощупать принесенную вещь, наслаждаясь ее обладанием. Но еще лучше — поделиться с кем-то этой радостью, объяснить всю важность и ценность подарка…
Но мама и ее гимназическая подруга, госпожа Ломакина, ушли с визитами. А это надолго! Тугушевы — мать и сын, только второй день, как приехали в гости, и еще не все обязательные светские обряды пройдены. Жаль! Мама не слишком в Юрином увлечении разбирается, но всегда готова выслушать объяснения и порадоваться очередной находке. Папа — тот даже что-то из научного журнала к месту процитирует, и фамилию известную вспомнит, надеясь, что и Юра так же прогремит когда-нибудь. А с сестрой Иринкой, которая на два года старше брата, они каждый раз начинают бешено спорить, громоздить самые фантастические версии и объяснения, беззлобно обзывать друг друга «лопоухами безмозговыми»… А потом дружно находят для появившегося экспоната подходящий футляр, и Иринка торжественно и красиво пишет на этикетке главные известные о предмете факты…
Эх… Папа, занятый своими пациентами, остался в Твери. Иринка гордо объявила, что раз ей уже целых четырнадцать лет, она присмотрит за хозяйством. Чтобы папа не забывал обедать, и не уходил в нечищеной шляпе. Правда, Юра подозревал, что дело не только в этом…
Ирина Тугушева с трудом выносила Зину Ломакину.
Вслух брат и сестра на эту тему заговаривать зареклись, чтобы не ссориться. Потому что Юра относился к Зине иначе. Совсем-совсем иначе…
В стороне от дома, за деревьями, мелькнул пышный синий бант. Юра остановился и сглотнул, ощутив, как у него щемит где-то слева под ребрами. Если видно бант — значит там же и длинная золотистая коса, которую он венчает. И солнечные завитки вокруг белого лба. И невероятные, чистые глаза — голубые, словно океан древней первобытной Земли. И розовые губы, и летящее складками светлое платье… Зиночка.
Юра поудобнее перехватил сверток, зачем-то откашлялся, и храбро двинулся вперед, туда, где виднелось синее пятнышко. Уже будучи совсем рядом, он услышал голос, произносивший возвышенно и выразительно:
«— О бесценная Алина! Какое счастье, что судьба размашисто толкнула вас к нам, и книжный магазин принес мне не только новые талмуды по медицинскому вскрытию и истории знахарских амбулаторий! Я получила подругу, сколь прекрасную, столь же и разумную, причем женского полу, что однозначно делает вас крайне достойным созданием!— Я рада протянуть вам мою верную длань, наполненную дружеской помощью и пониманием, Аврора. Что же сегодня так волнует вас, что взгляд скачет по комнате без остановки и передышки, а корсет с последним трудом сдерживает волнение груди?— Князь Клюевский — богатый, знатный, умный, в хорошей одежде и блестящей обуви, влюбленный в меня всем своим существом, от пяток до ушных раковин, умолял меня стать его женой!— А в вашей голове все-таки топчется форменными сапогами низменный и дерзкий сухарь по фамилии фон Штофф? — дедуктивно определила черноокая Алина.— Увы мне и моей голове… — восплакала в ответ бедная и прекрасная раба сердечной слабости…»
«Новая книга Чарской вышла?» — подумал Юра, остановившись. Против Чарской он, в общем, ничего не имел, а «Смелую жизнь» так даже перечитывал. Не целиком, разумеется, пропуская излишние слезы и вздохи. Сам он о военной карьере не мечтал, но книга о героях Отечественной войны — это все равно интересно!
Мальчик опять покашлял, обозначая свое присутствие. Чтение оборвалось, а Зиночка испуганно спросила:
— Кто здесь?
Юра обошел куст шиповника, и оказался рядом с качелями, на которых сидела Зиночка с толстой тетрадкой в руках.
— Это вы! — девочка обворожительно улыбнулась, как можно незаметней перекладывая тетрадь за спину, — уже вернулись от Вишневских? Как поживает Николя?
— Николай, — поправил Юра, зная, что французский вариант имени претит сыну адвоката Вишневского, — у него все в порядке. Через год собирается в Петербург, в Университет…
— О, — Зиночка перешла на интригующий шепот, — а что известно о его сестре? Я слышала, как Лидия Владимировна говорила, что имя Кати теперь нельзя упоминать в доме! *
Юра порадовался про себя, что Николай, в отличии от отца, с сестрой вовсе не порывал, и письма от нее получал (как и мать семейства, Лидия Владимировна Вишневская). Обходным манером правда, чтобы суровый адвокат не пронюхал. Теперь есть, о чем с Зиночкой поговорить!
— У Екатерины Александровны тоже все очень хорошо, — заверил Юра, присаживаясь на качели, — она учится на театральных курсах, и многие преподаватели ее хвалят.
Удивительное дело, но радость, выраженная Зиночкой по этому поводу, оказалась какой-то вялой. Откуда же Юре было знать, что в представлении его собеседницы романтическая история девушки, сбежавшей из дому в актрисы должна звучать совершенно иначе. Например, — «ее соблазнили и бросили, бедняжка скитается под дождем и просит подаяние». Или — «нашла себе богатого покровителя, кружит головы всему Петербургу и блистает в экстравагантных нарядах, став причиной трех дуэлей». А тут — скука смертная, про учебу, пусть и на театральных курсах.
Так что далее про Катю Вишневскую Зиночка спрашивать не стала. Юра опять замолчал, и только смотрел восхищенно на ее плавную, текучую, всю в золотых отблесках косу.
Вот бы погладить…
Эта мысль обожгла и напугала так, что задрожали руки, и зашуршал пакет, который Юра по-прежнему прижимал к себе. Мальчик радостно улыбнулся — ну вот же, кому рассказать о своем счастье!
— Зина, смотрите, что подарил мне Николай! У него еще один, похожий, уже есть, а этот он отдал для моей научной коллекции.
В голубых глазах вспыхнуло любопытство. Зиночка чуть наклонилась, следя за тем, как разверчиваются слои оберточной бумаги, потом старые газеты, и вот появляется нечто пятнистое, серое, закрученное спиралью, размером с большой кулак.
— Ой! Это что? Опять… опять какие-то кости? — с дрожью в голосе спросила Зиночка.
— Не совсем, — улыбнулся Юра, — это аммонит. Ну то есть — моллюск. Улитка.
— Слизняк… — отодвинулась девочка.
— Можно и так. Только очень древний! Представляете — тысячи, нет — миллионы лет назад, когда не было ни зверей, ни птиц, вот они, — он кивнул на свою драгоценность, — уже вовсю плавали в огромном океане…
Зиночка ничего не ответила. А Юра опять, в который раз представил себе тот мир, безбрежный, наполненный соленой водой. Весь зелено-сине-сиреневый, принадлежащий совершенно иным существам, которые так непохожи на человека.
— А хотите, — выдохнул он, шалея от восторга и нежности, — я вам его подарю?
— Нет-нет, благодарю! — Зиночка соскочила с качелей, — мне такое вовсе не интересно! И… я лучше проверю, не возвратилась ли мама. Встретимся за обедом!
Минута — и синий бант скрылся за кустами. Юра вздохнул. Вот ведь дурак! Правильно мама говорила — нельзя забывать, что у других людей могут быть совсем иные увлечения! А еще… Как ни крути, но аммонит — он же мертвый. А Зиночка — она такая трепетная, хрупкая, веселая. Вряд ли ей приятны напоминания о смерти.
А что ей приятно?
Юра опять упаковал аммонит и задумался. Налетевший ветерок встопорщил волосы и распахнул забытую на качелях тетрадку. Зашелестели страницы, мелькнули чернильные строчки… Юра замер.
Что там? Любимые стихи? Выписанные из книг умные мысли, как у Иринки? Или личный дневник?
В голове стучало: «Нельзя, нехорошо, нечестно…», но руки уже положили на сиденье аммонит и взяли тетрадку.
«Я только одним глазом… Чтобы знать — что же ей нравится…»
«— Господин фон Штофф, ну зачем вы лепите и ваяете дело из некой презренной пылинки? Как будто нам нужны лишние кодексы, параграфы, гроссбухи и папки. Их куда гуманнее использовать для похищенных собачек! Думаю, левреточки и болоночки куда ценней какого-то грязного, серого, безродного нищего!Опытное и молодое, лицо Гектора Гордеевича громко телеграфировало справедливый гнев, изливая оный на тупость своего начальника.— Эта нищая обезьяна вломилась в кондитерскую, съела прямо своими нестриженными ногтями самый лучший торт с цветными розами. Я такого не едал в своей трудовой жизни! И вот грабитель издох — и поделом, с непривычки к таким роскошным яствам…»
Юра нахмурился. Честно говоря, ему стало жаль бездомного горемыку, который единственный раз попробовал торт — и умер. Зачем унижать покойника? Этот Гектор сам нужды никогда не знал, что ли? И… почему кажется, что автор вполне солидарен с героем?
Нет, не может быть! Скорее всего, этот полицейский окажется негодяем, вот и несет всякие мерзости. Чтобы читатели ему не слишком-то доверяли.
«— Проткните своими острыми, как копья, взорами вот это, — ответствовал Якоб фон Штофф, — сие нашли в складках рубища нищего Данилы. И оно является путеводным камнем и жуткой черной меткой главного преступника!Черная, как беспробудная ночная мгла, легла на стол карточка в форме ровного параллелепипеда с золотой вязью.— Это намек, и он говорит нам, Гектор Гордеевич, что Данила умер от гипнотического приказа!— А давайте, мы ее просто выкинем, дабы она разложилась в вечности и не отравляла нам жизнь! — остроумно предложил господин Сундуков, — начальству ничего не расскажем, и никакого дела не будет…»
— Гнать тебя из полиции, — пробормотал Юра, — хуже Лестрейда!
Занятно получается: Зиночка пишет какую-то повесть. Вот и хорошо! Личных тайн здесь нет, зато… Зато, можно вооружиться советами Шерлока Холмса, и по одной капле установить существование Ниагарского водопада! То есть — понять симпатии и желания автора истории.
Юра решительно сгреб в охапку и аммонит, и тетрадь. Нужно уйти подальше, в неухоженный уголок сада, и там спокойно провести исследовательскую работу, на которую его так сильно толкает не столько разум, сколько сердце.
Разум (причем почему-то вредным голосом Иринки) говорил, что пока выводы можно сделать неутешительные. Презрительный тон, которым говорилось о жертве преступления, сравнение нищих людей с собачками в пользу последних…
«Это герой говорит! Глупый и злой герой!» — раздраженно прошипел Юра, пролезая между колючим кустом и зарослями молодой крапивы. Устроившись на тонком, стелющемся почти по земле стволе рябины, который мягко пружинил, но не ломался, мальчик продолжил познавательное чтение.
«— Поговорите с другими нищими, и вызнайте у них, где есть пожитки Данилы. Оные влеките а участок, чтобы наши высокомудрые головы могли их изучить! — повелел опять хватанувший начальственной гордыни фон Штофф, — я же пока напишу Очень Тайное Послание, которое наша почта отправит в столицу!Он шагнул к столу, по пути выхватывая из кармана чернильницу и перо, и лист тонкой ароматной бумаги с вензелем полицейского участка украсился четкими строчками. На конверте сыщик старательно и грозно вывел секретный адрес — «Санкт-Петербург, Наитайнешая Канцелярия Третьего отделения, совершенно лично и невероятно секретно!»
После чего, словно черный ворон, который несет на крыльях драму и боль, Якоб фон Штофф стремительно полетел прямо к Авроре Романовне, хлопая по ветру полами пальто…»
Упомянутая Аврора оказалась графиней, богатой и прекрасной. Сыщика она встретила весьма холодно. Фон Штофф, предчувствуя это, прямо у порога встал на колени, и пополз к красавице через всю комнату. Юра слегка поморщился — Якоб, в отличии от другого полицейского, успел ему понравиться. Видеть его в таком положении даже перед дамой было как-то неприятно.
«— Дорогая графиня, неужели верно расслышали мои уши весть, носящуюся по городу — вы собираетесь сочетаться узами с князем Клюевским? — словно придавленный дверью кот, проскрипел Якоб.Бездонные очи Авроры засветились ярче всех ее бриллиантов. Прямо из души ее через глаза летели молнии гнева и оскорбленного достоинства. Ярко-алые губы кривились, и сквозь них сочился самый аристократический яд.— А я, по-вашему, должна принести клятву вечного девичества? Может быть, мне уйти в монастырь, дабы отмаливать там ваши бесчисленные грехи, темные обманы и каверзные предательства?— Я не в силах более держать все в себе! — возопил сыщик, бросая длани вперед, прямо к своему яркому и неприступному сокровищу в волнах кружев и шелка, — знайте же, Аврора Романовна, на вас, словно на сладкое яблоко, нацелился хищный червь, полный силы злой и коварной. Это Ужас, Летящий на Крыльях Ночи, сильнейший гипнотизёр Всея Руси и Европы — Мишель Крушилин! Одним взмахом мизинца он способен отдать приказ умереть целому полку солдат. Он прошел по Петербургу, словно опустошающий торнадо по тундре, отбирая волю и счастье людей разных сословий и званий. Здесь под косу его гипноза попал нищий Данила. Зрю я, будут и иные жертвы. Но главная цель Крушилина — вы!Представив столь могущественного претендента на свою бесценную личность, Аврора потеряла пол под ногами, и проткнутым воздушным шаром в облаке густых кудрей пала в руки фон Штоффа…»
Оказалось, что Крушилину необходим сильный дар медиума, которым была наделена Аврора. Якоб фон Штофф давно знал об этом, и старался охранять возлюбленную, находясь рядом — но ничего не объясняя.
Юра хмыкнул — сыщик выбрал, по его мнению, самый дурацкий способ. Попробовал бы кто таскаться за Иринкой, молча, но с револьвером (или чем там Якоб собирался защищать графиню?). Папа ради такого случая точно отвлекся бы от пациентов и книг, Юра присмотрел бы палку покрепче… Да и сама Иринка терпеть подобный кортеж не стала бы.
«— Посему, я не мог использовать счастье обнимать вас, целовать вас, распускать ваши волосы, развязывать ваши ленточки…— П-пподождите, но как же наш пикник, и гостиница, где вы собирались разделить со мной ночь? — грустно и сладко пропела Аврора, изумленно махая длинными ресницами, — неужели опасность в те дни усохла и перестала давить?— Оно само… Я не хотел… То есть хотел, но знал, что нельзя. Но сердечное безумие оказалось сильнее… Думал, что вот-вот накрою Крушилина сачком логики и дедукции, и получу полную свободу дарить вам обручальные и венчальные кольца и иные драгоценности!Сей мужественный лепет окончился тем, что губы сыщика и медиума слиплись в долгожданном и нерушимом поцелуе…»
Зевота одолела со страшной силой. Никакой логики и дедукции во всем происходящем Юра не усматривал. Если вспомнить о цели исследования, то пока в глаза бросались только симпатии автора к ювелирным украшениям.
Нерушимый поцелуй прервало появление служанки.
«В отличии от коварной Лизелотты, Мавра являла собой крепкую, мощную и округлую валькирию средних лет, полную до краев похвальной преданности графине Марианне. Словно выпавшая из благословенных времен, когда крепостные слуги всем своим существом от души принадлежали хозяевам, пока смерть не разлучит их, Мавра не знала большего счастья, нежели сделать что-то во славу женской части семьи Морозовых.— Вы бы, господин хороший, хуч и сыщик, а руки бы убрали подальше. Неча тут с барышнями греховодничать. А вы, Аврора Романовна, постыдились бы…— Ты. Что. Себе. Позволяешь? — словно хлыст из расплавленного железа взлетел голос юной графини под самый купол особняка, — как смеешь ты, презренная, чье дело — чайники и метелки, выражать какой-то протест? Пошла вон, тварь!»
Скучно уже не было. Было стыдно и противно. Пусть эта Мавра вмешалась не в свое дело, и повела себя неделикатно, но она тоже человек! Зачем так оскорблять ее, тыкая носом в подчиненное положение? В доме Тугушевых до сих пор живет старая Стеша, которая нянчила Иринку и Юру. Порой тоже может отругать, — и питомцев своих, и даже маму с папой. Но как можно ей сказать — пошла мол, вон, презренная.
Свинство какое. Да еще странные слова про крепостное право — как будто оно было чудо каким прекрасным. Папа говорит, что эти позорные страницы — долг перед народом, который лежит на сердце каждого образованного человека. И выплатить его удастся еще очень нескоро!
Бросить чтение? Но вдруг там, дальше все объяснится. Герои осознают, что не правы. Или окажется, что у этих фраз — двойное дно, и значат они нечто совершенно иное.
Не дочитаешь — не узнаешь. Юра перевернул страницу.
Аврора Романовна, которая почему-то работала врачом, отправилась в больницу на дежурство. Оказалось, что в городе случилась еще одна смерть, и старый мудрый доктор осматривал тело несчастной девушки-гимназистки. Умерла она от потери крови — но ни одной раны, и даже царапины у покойной не наблюдалось. Графиня Мороза «в белоснежном халате, с подчерненными глазами, и в пышно убранных волосах» подключилась к делу.
«И тут дверь распахнулась, являя новое лицо и прочую фигуру молодого и залихватского мужчины. Словно танцую, вошел он в обитель больничной скорби, и радостно представился:— Вы ждали образованного и свежего сотрудника? К вашим услугам — доктор Иван Стравинский! Сестра, примите пальто, и наденьте мне халат!Обиженная насквозь низведением своего диплома, Аврора Романовна, которую приняли за глупую обслугу, королевским шагом прошла мимо нахала Стравинского. Пусть главный эскулап объяснит тому все глубины заблуждения!Но в коридоре графиню ждал новый удар. На носилках, влекомых санитарами, покоился бледный и покрытый ручейками пота Гектор Гордеевич Сундуков. Рядом шествовал фон Штофф, с видом убитым и траурным.— Крушилин сделал еще один шах на доске нашего города! — возвестил сыщик, — Гектор Гордеевич получил письмо, содержащее отравленный шип. Увы, на господине Сундукове не было железных перчаток рыцаря. И ныне наш друг отравлен насмерть неизвестным ядом, и будет умирать медленно и мучительно, если я не разгадаю коварную шараду Ужаса, Летящего на Крыльях Ночи!На фоне белой стены нарисовался модный темно-красный силуэт стройного женского образа под вуалью.— Алина! — изумилась Аврора.— Акулина… Ивановна… — прохрипел Гектор Гордеевич.— Я буду тут. Дни и ночи буду я держать вас за руку, пока вы не умрете, клянусь! — принесла клятву хозяйка книжного магазина, будучи не в силах сдерживать чувства, кои испытывала она к служителю закона…»
_________________________________________________________
* Подробнее о семье Вишневских можно узнать из рассказа Марии Валерьевны Гавриловой «Ветер для госпожи Вишневской».
«А злодей-то не шутит, Руки-ноги он Мухе верёвками крутит, Зубы острые в самое сердце вонзает И кровь у неё выпивает» (К.И.Чуковский «Муха-Цокотуха»)
Юра прихлопнул надоедливого комара, зудевшего возле самого уха. Тот свалился прямиком на страницу тетради. Легкий щелчок отправил насекомое на землю, но увы, на бумаге остался тонкий кровавый след. Интересно, увидит ли его автор? Впрочем, такое оформление очень подходило к заголовку истории. Сперва Юра как-то не обратил внимания, а потом все же заглянул в начало. Зиночкина повесть именовалась просто и скромно — «Кровосос». Хотя пока про вампиров ничего сказано не было. Видимо, странным образом обескровленная девушка-гимназистка имеет к тому самому кровососу прямое отношение.
Но герои, встревоженные положением Гектора Гордеевича, про девушку словно забыли. Якоб и Аврора отправились вместе в участок, хотя врача Морозову, кажется, никто официально с рабочего места не отпускал.
«Добытый у нищих сундучок Данилы, притащенный героически низвергнутым господином Сундуковым, стоял печальным надгробием на следственном столе. Сыщик и медиум с интересом и скорбью по умирающему сотоварищу углубились во внутренний мир поклажи отверженного. Там они раскопали потрепанный кошель, набитый деньгами, кои давали Даниле сердобольные и наивные жители, дырявый, словно сыр, шарф, беззаконная и безнравственная книга «Что делать?», и фотография.— Для чего павший в грязь и нищету человек хранит в своей пещере сию прелестную особу? — изумилась Аврора Романовна.
С фотографии смотрели исполненные печали и тайны глаза очаровательной девушки в белоснежном переднике гимназистки. Она вся казалась тонкой и прозрачной, словно неживая лилия, будто последние жизненные грубые силы ушли из нее, покинув столь хрупкое вместилище.
Ответом явился сам Данила, представ перед очами графини в своем утлом пыльном наряде и по локти измазанный в торте.— Ма-ма! — прошептал он, кивая на фотографию своей призрачной, но немытой головой, и растворяясь в пространстве.— Он говорит, что сия девица — его мать! — ахнула почти возмущенная клеветой Аврора.— Как может быть, что человек со дна — есть порождение особы нежной, деликатной и явно аристократической? — соединившись в единую полосу, задали вопрос суровые брови фон Штоффа.
— Она училась в нашей гимназии! — доложили новый вывод мудрые очи Авроры, — именно ее потрет до сих пор украшает стену зала для торжеств, ибо не было иной такой красавицы в сем учебном заведении! Ее зовут Лилия Н.»
Тут следствие было прервано сообщением о новом несчастье — некая дама совершила самоубийство, выпрыгнув из окна прямо во время обеда. Сыщик и графиня тут же отправились по указанному адресу.
«Кровь вытекала из ее рта, размазываясь по атласному, дорогому персиковому платью. Голова торчала под загадочным углом, но несчастная была еще жива. Супруг ее, седой и лохматый, бы в состоянии повторять единственное слово — «Зачем!»— Это же Лилия Н! — узнала Аврора жертву сквозь неразбериху прически оной, и крови.— Почему вы совершили столь печальное и необратимое деяние? — приступил к допросу непрошибаемый сыщик.— Суп… с белоснежными фрикадельками… — с последней струйкой пунцовой крови извергла из себя Лилия. И перестала быть самой красивой живой дамой города…»
Несмотря на трагизм ситуации, Юра впечатлил кулинарный изыск. Что за белые фрикадельки такие? Из чего сделаны? Или они фальшивые — из капусты, скажем?
Супруг Лилии тоже все время поминал этот суп, потому что именно после разговора о фрикадельках Лилия встала из-за стола и целенаправленно двинулась к окошку.
«— Эти слова стали оружейным залпом для несчастной! Знакомый почерк Ужаса, Летящего на Крыльях Ночи! — сделал вывод фон Штофф, торча посреди морга, как черный выгоревший дуб. Белоснежной березкой подплыла к нему графиня.— Я видела… — тихим и многозначным голосом изрекла она, — их вдвоем: Лилию, и недавно привезенную девушку-гимназистку. Обе — прозрачные и худые повторяли одно — «Невинная кровь!»— Но взрослая Лилия совсем не была так уж худа и прозрачна. Оные признаки остались лишь на гимназическом фото.— Ну про замужнюю Лилию нельзя сказать, что она невинна… — алея от прелестного смущения, как всегда нанесла ясность Аврора…»
Далее выяснилось, что новый врач — Стравинский, осматривая тело гимназистки, все-таки обнаружил на ее шее след, размером с пятак «весь покрытый мелкими дырочками, синяками и кровоподтеками». Видимо, именно через эти дырочки у несчастной и отсасывали кровь.
«Как же хваленая Аврора и мудрый эскулап-то просмотрели? Ведь сперва заключение было — никаких ран и царапин!» — Юре было все труднее относится к сюжету всерьез, а на этой сцене он даже хихикнул.
Все это время Гектор Гордеевич мужественно и красиво умирал, обливаясь потом, и слезами. Ни опытный доктор, ни Аврора, ни даже новый специалист Стравинский не могли подобрать спасительное лекарство. Алина-Акулина Ивановна, как и клялась, сидела рядом, держа господина Сундукова за руку, «изливая на него утешение и снисхождение, словно на младшего братишку». Продолжалась это, судя по всему, пару суток, но фигура дамы «не двигалась с места, и поражала несчастного изяществом и свежестью под шелестом вуали и ресниц. Гектору Гордеевичу страшно было покидать сей мир, но приятно думать, что эти тонкие смуглые руки, держащие его, он заберет с собой в могилу…»
Тут уж Юра не выдержал, опустил тетрадку, и захохотал едва ли не с подвыванием, представив себе гроб с почившим полицейским, куда торжественно вкладываются изящные женские руки. Вот это любовь, ничего не скажешь!
Вторая влюбленная пара, пусть и не на краю могилы, но тоже обрела некое зыбкое взаимопонимание.
«Ночь шелестела листьями и цикадами, покрывая ужасно тайное свидание в саду Морозовых. Аврора Романовна, в смерче последних тревог и ударов, забыла о роскошных туалетах и даже приличиях. Ибо на ней в сей темный час была лишь блузка, рассеяно расстегнутая гораздо глубже трепещущих ключиц. Желая находится в рабочем состоянии хирурга, графиня закатала повыше рукава, смело оголив аристократические руки. Корсет не стискивал вольную и точеную фигуру, а голубая — под глаза, юбка не скрывала никаких нижних полотнищ, мешающих движению. Водопад кудрей и тонкая шаль из Кашмира прикрывали изящную спину от ночной прохлады. А спереди Аврору Романовну заслонял фон Штофф, как никогда похожий на красивого вышедшего на охоту кота.— Духи показали мне, — в кольце рук влюбленного закона, шептала графиня, — как юную Лилию в белом фартуке, в кабинете химии мужчина умоляет дать ему… невинную кровь! И она соглашается, говоря, что любит его. Он приставляет ей к тонкой шее некую трубку с иголками и выкачивает живительную алую жидкость! За окном темная ночь, и никто не знает об этом! Во всей гимназии более никого нет. И это повторяется опять и опять, и вот Лилия становится совсем прозрачной и еще более прекрасной…— А знаком ли вам сей кровосос? — еще ниже склонился к лицу Якоб, касаясь ее нежного носа.— Мне не верится… Он все так же молод и хорош, как и тогда, а тогда было… лет пятнадцать назад. Но это учитель химии в нашей гимназии — Вольдемар Самсонович Дракулов!»
Юра прихлопнул еще одного комара, и почесал щеку. Странно выходит — учитель запирается в кабинете ночью с девочками-ученицами — и никого это не волнует? Родители не поднимают тревогу, начальство не удивляется и не сердится? Иринку начальница ее гимназии однажды до слез довела расспросами, почему это они с молодым учителем почти целый час после уроков простояли в дальнем конце коридора, обсуждая ее сочинение! И это у всех на виду, днем! Кто же даст преподавателю из кабинета ночью жертвенный алтарь делать?
Но сыщик и медиум об этом не задумались. Они вновь «слиплись в поцелуе», и с большим трудом договорились расстаться до утра. Затем, вспомнив об умирающем Сундукове, Аврора потребовала от фон Штоффа непременно разгадать задачку Крушилина, и обрести противоядие. Якоб проникновенно пообещал, умоляя в свою очередь врача Морозову употребить все лекарские таланты на излечение Гектора Гордеевича. На этом пара с трудом, но все-таки распрощалась.
Но едва фон Штофф откланялся, как призраки Лилии и гимназистки вновь явились к Авроре. Они явно хотели что-то показать и звали за собой. Презрев пеший путь, полуодетая графиня вцепилась в удачно оказавшегося на графской лужайке коня, и прыгнув в седло, помчалась за призраками.
«Небесная юбка, повинуясь законам физики, поднялась до колен, грудь качалась в такт лошади, кудри стелились по воздуху роскошной волной. Графиня спешила за духами, и не боялась сторонних ночных взглядов любопытных…»
Призраки привели Аврору Романовну к некоему подземное бункеру. Графиня спустилась вниз по ступеням, исписанным иероглифами, и увидела
«Зал, вымощенный мрамором и бронзой, коий освещали тысячи факелов и свечей. Черные плащи с капюшонами стояли мрачным хороводом вокруг чаши на постаменте. Туда из сосуда чистейшего хрусталя Вольдемар Дракулов сливал кровь.— Прими же сей добровольный дар невинных девиц, о Властитель! И даруй нам его пригубить, как лекарство от дряхлости и небытия! Только молодость и сила, которой мы достойны! — красивым басом пел учитель химии.— Юность! И кровь! Юность! И кровь! — подтягивал хор остальных черных голосов…»
На этом жуткий эпизод обрывался. Следующая страница переносила читателя в гостиничный номер, который занимал Якоб фон Штофф.
«Дверь вибрировала и стонала от ударов. Помятый и стоящий дыбом сыщик бросился открывать. Самая грязная ругань готова была наполнить комнату при свете ясного нового дня. Но затормозила в зубах и ушла обратно. Ибо шум создавали нежные кулачки Авроры Романовны. Еще более расстегнутая и растрепанная, влетела она в сыщицкий покой, полыхая подведёнными глазами и красными губами.— Я к вам прямо с вампирской оргии! — провозгласила графиня, волнуясь всем телом…»
— А почему не в участок? — удивился Юра, — зачем было прямо домой врываться? И где графиню носило до «света ясного дня»? Любовалась оргией до рассвета?
Судя по всему, Аврору Романовну вел точный девичий расчет. Даже не подумав запереть дверь, она принялась шумно расхаживать перед фон Штоффом, шелестя своим куцым нарядом. Рассказав о событиях минувшей ночи, медиум села на стул в центре комнаты, «бросив вперед выжидающий и торжествующий взгляд победительницы, под которым сыщик все более приближался к догадке, что деваться ему некуда».
Правда, осознав, где побывало ночью его полуодетое сокровище, Якоб почти вышел из себя, и даже обещал приковать цепями избранницу к семейному очагу. Аврора в ответ обозвала его деспотом и тираном, игриво заметив, что ее розы не для того цвели.
«И тут распахнулись двери, явив сгорбленную фигуру в платке со шваброй. Она явно собиралась навести уборку, но присутствие графини и сыщика почти в дезабилье вызвали у нее столбняк и онемение. Проскрипев что-то неразборчивое и крестясь, фигура удалилась.«Наконец-то!» — радость и предвкушение взорвались в глазах Авроры, — «Теперь он точно предложит мне горностаевую мантию и кольцо». Но вслух графиня заломила тонкие руки, и зарыдала:— О, моя репутация! Весь город, услыхав свидетельство сей швабры, будет говорит, что я провела с вами ночь!»
Юра, нахмурившись, вернулся к середине истории. Ну да, все верно, сама же графиня вспоминала, что они с фон Штофом уже собирались разделить ночь — и опять в какой-то гостинице. Почему барышню в тот раз ничего не смутило, а теперь она рыдает, словно укушенная баньши?
«А вспомни Глафиру из пьесы «Волки и овцы»* — прозвучал в голове голос Иринки, — ловушка на жениха захлопнулась!»
— Тьфу! — дернулся Юра.
Мда, кровососов в сюжете хватало… Во всех смыслах.
Якоб фон Штофф, припертый к стенке шваброй и обнаженными ключицами Авроры, сделал единственное, что ему оставалось — объявил себя женихом девицы. А чтобы весь город мог видеть, что брачная охота графини удалась, сыщик сопроводил даму до особняка, прикрыв ей плечи сюртуком. Сам Якоб при этом остался в рубашке — дабы точно ни одна собака не забыла облаять репутацию графини.
«Придя в себя, Аврора Романовна пришла в больницу, дабы утешать и спасать готовящегося переехать в могилу Гектора Гордеевича. С ужасом увидела она, что мудрый доктор готовит произвести некую операцию по трепанации крови, которую обозначил последней надеждой для господина Сунудкова.— Нет! Фон Штофф обещал добыть лекарство, а сия операция может убить пациента! — запротестовала Аврора…»
Доктор согласился ждать — но недолго. До полуночи. Потекли минуты и часы ожидания. Гектор Гордеевич таял на глазах, шепча имя Алины-Акулины. Аврора от волнения забыла все парижские лекции по медицине и путала лекарства, за что ее отругал бесчувственный Стравинский. Старший доктор продолжал готовиться к трепанации.
«Аврора скользнула в тихий и спокойный морг, и там, глядя в белую стену, призвала Лилию и гимназистку. Потусторонний воздух овеял графиню Морозову, всколыхнув ресницы и жемчужные серьги. Ей отворилось окно в видение, где стоял шкаф, наполненный банками, реактивами, и соединениями с разными химическими буквами.— Три, два один… Три, два, один… — завыли девичьи голоса.
Видение умолкло, оставив тишину и робкую, забившуюся в угол надежду».
— Три, два, один, ноль, пуск… — пробормотал Юра, недоумевая, что это за считалка такая всплыла в голове. И что значат цифры в повести? Логически рассуждая, что-то пронумерованное в химическом шкафу?
Так решил и фон Штофф, ворвавшийся в больницу, дабы проведать нареченную невесту, и почти потерянного коллегу.
» — Я собираюсь вырвать из вампирского горла Дракулова всю правду! — заявил сыщик, — и я уверен, что грязная лапа Крушилина тоже мелькает в этой кровавой истории, и открутив ее, мы сцапаем разгадку смерти и нищего тортолюба, и жертвы белых фрикаделек!— Запомните цифры и идите! — возвышенно изрекла гордая Аврора, благословляя героя взмахом скальпеля, — иначе Гектору Гордеевичу не избежать трепанации, а мне — позора и клейма безмужней вдовы с остановившимися часиками!После оных слов сыщик влетел факелом возмездия в химический кабинет при гимназии. Там, в гордом научном одиночестве восседал Вольдемар Самсонович, кудрявые бакенбарды которого разъезжались в самодовольной улыбке. Но под свинцовым ливнем взоров фон Штоффа улыбка криво уползла, а лик преступника позеленел.— Я все знаю, мерзкий пивец невинной крови! — пригвоздил Якоб учителя, — вы уже много лет сосете кровь из невинных дев этого города, влюбляя в себя старших учениц, дабы жертва была добровольной! Обескровленная гимназистка, а так же Лилия Н. — не единые ваши жертвы. Я смотрел фотографии всех выпусков гимназии. На каждой можно найти прекрасных, но почти прозрачных и чуть живых девиц. И все они оставались с вами по ночам в сей обители научного зла, дабы оделить невинной кровью!— Вы клевещете! — возмутился Дракулов, — да, с последней барышней я не смог побороть жадный свой аппетит, и девица осталась без капли крови в организме. Но остальных я всегда отпускал живыми, хотя и лишенными части кровяных богатств. А Лилия сразилась со своей жизнью сама. Кровь для моих невероятных опытов нужна очень юная и очень невинная. Дама в статусе замужа уже совершенно не годится!»
Выяснилось, что Лилия была так хороша, что Дракулов единственный раз в жизни забылся, и вступил в любовную связь с прелестным донором. После чего кровь Лилии уже не была нужна, и сама Лилия тоже. Но девушка тайно родила от него ребенка, о котором Вольдемар Самсонович позаботился, как мог.
«— Вложив дитя в самый лучший кожаный чемодан, я отправил его в путь по реке, как героя древних мифов.— Ваш сын попал к нищим, и вырос таким же! — возопил фон Штофф.— Это уже его вина — он не воспользовался аристократическим наследством матери и отца, кое жило в нем, в его крови. Он выбрал грязь и ничтожество, поделом!Следующий вопрос еще только показался изо рта сыщика, как Дракулов вдруг издал трубный рев, замер, как кочерга, и другим, заутробным голосом изрек:— Слушайте мен, это я, Великий Крушилин! Вы ведь жаждите вытащить из-под косы смерти господина Сунудкова? Ха. Ха. Ха. Не теряйте время на глупую возню мелких, пусть и кровавых людишек. Допросите лучше шкаф! Ха. Ха. Ха.Дракулов бессильно свесился, повторяя форму стула. Он был в глубоком бессознании. Голос же переместился за дверь, которая сама собой закрылась на все крючки и замки.— У вас одна минута, Якоб фон Штофф. Гектор Гордеевич уже почти перестал дышать, а доктор почти готов к трепанации. Ха. Ха. Ха.— Зачем вам эти преступления и кровавые загадки? — злобно спросил дверь сыщик, начиная рыться в шкафу, и считая туда-сюда банки и склянки.— Мне скучно, — раздалось в ответ, — я с детства любил придумывать шарады, а никто не хотел со мной поиграть, все только обзывались! Зато ныне весь мир сыграет в мою игру! Ха. Ха. Ха.»
Якоб лихорадочно считал, Голос за дверью продолжал хохотать по слогам, расхваливая свой ум. И вот когда сыщик отсчитал третью полку, второй ряд и первую склянку, Крушилин умолк, а дверь открылась. Лекарство фон Штофф внес в больницу вместе с больничным окном и сторожем, но все-таки успел. Трепанацию отменили, Сундуков выпил лекарство и уснул сном младенца, а Аврора одарила героя новым затяжным поцелуем.
«На крылечке полицейского управления в ряд сидели герои сей жуткой истории. Сверкающая бриллиантами и белой шляпкой Аврора Романовна, темный ликом, но старательно бодрый фон Штофф, и бледный, но неустрашенный Гектор Гордеевич.Кровосос был обезврежен, и ныне все ожидали его изъятия из стен родного города для посадки в специальную психическую клинику. К полиции подъехала коляска князя Клюевского, коя и привезла научное светило из столицы. Оно должно было отныне заняться Дракуловым.И вот светило приблизилось к крыльцу, и обратилось прямо к Якобу:— Привет вам от вашей супруги — Амалии фон Моргенштерн ибн де ля Штофф! — провозгласил он.Графиня Морозова быстрым умом своим и воображением поняла, что это не о ней — ее звали не Амалия, и никаких приветов она не передавала. Побелевшие цветы ее ланит обратились к фон Штоффу.Словно огромный валун въехал в лицо сыщика, оставляя на нем неизгладимый след. Он ясно видел, как любимые глаза превращаются в безжалостные амбразуры, из которых начинается жестокий обстрел страданиями и смерть…— Я вызываю вас, бесчестный соблазнитель! — прямо с коляски бросил две пары перчаток князь Клюевский».
Медленно, как медведь из берлоги выбрался Юра из кустов. Летний день сиял по-прежнему — но чего-то в нем недоставало.
— Последний, самый… более-менее хороший герой — и тот мерзавцем оказался, — удивленно пробормотал Юра, — Аврора, конечно — та еще змея, врагу не пожелаешь такую невесту. Но зачем же обниматься, если ты женат?
Он тряхнул головой, разгоняя морок. Но вместе с кровососами, гордецами, кокетками и соблазнителями таял образ чудесной милой девочки с золотыми волосами… Ее нет. Он ее сам придумал.
— Ну я и дурак… — признался Юра, глядя на сверток с аммонитом, — ничего о ней не знал, а тоже! Вот сам и виноват, что вляпался…
Только все равно было тоскливо и обидно. Что-то закончилось в жизни.
Но к счастью, сама жизнь не кончилась. Юра погладил сквозь бумагу аммонит, и пошел обратно к качелям — положить на место тетрадь Зиночки.
__________________________________________________________
*
«Глафира (открыв глаза). Ах, сюда идут, кажется.
Лыняев. Они ходят по террасе.
Глафира. Ах, ах! (Закрывает глаза.)
Лыняев. Глафира Алексеевна, Глафира Алексеевна, не беспокойтесь… они сюда не пойдут.
Глафира. Вы меня погубили!.. Что подумают! Куда мне деться? Другого выхода нет…
Лыняев. Да вы потише, не очень громко, а то…
Глафира. Разве они слышат? Спрячьте меня, спрячьте!
Лыняев. Да куда же мне вас?.. Разве за драпировку?..
Глафира. Да вот они идут… Вы меня погубили!
Лыняев. Да тише, ради бога тише!
Глафира. Ах, что вы со мной сделали! (Бросается ему на шею и закрывает глаза.)
Показываются в дверях Беркутов и Купавина.
ЯВЛЕНИЕ ДЕСЯТОЕ
Лыняев, Глафира, Беркутов, Купавина, потом лакей.
Беркутов. Что я вижу? Друг мой!
Купавина. Михайло Борисыч, Михайло Борисыч! Вот вы какой! Ах, притворщик!
Лыняев (сквозь слезы). Ну, что ж! Ну, я женюсь»
(А.Островский «Волки и овцы»)
«На месте Джейн я бы не пережила такого разочарования. И я утешаю себя мыслью, что, когда Джейн умрет от тоски, мистеру Бингли придется-таки пожалеть о том, что он натворил» (Д.Остен «Гордость и Предубеждение»)
«Аврора Романовна, бледная и страдающая, как колонна коринфского ордена, неподвижно сидела на постели уже десять суток. Уста и двери юной графини были плотно затворены, и никто из домашних не ведал, тлеет еще бесценный огонек жизни в сей мраморной груди. Покрытые слезами, словно горячим льдом, озера ее глаз недвижимо смотрели в некие астральные дали, пытаясь представить себе ту, ради которой некий низкий подлец с горбатой душой предал чистейшую сущность истинной любви.Сострадающая матерь Авроры, графиня Марианна, пребывала в гостиной, плача в унисон с наимоднейшим граммофоном последней марки. Одной рукой она утирала слезы, а другой творила душераздирающую повесть о любви, на которую так вдохновляли безвинные муки дочери…»
Зиночка вздохнула так, что казалось, вызвала в пустующем классе эхо, и положив карандаш, посмотрела в окно. Сейчас она чувствовала себя воплощением обеих героинь попеременно. Как и Авроре, ей очень хотелось оцепенеть после очередного удара судьбы. Но выдержать в неподвижности целых десять дней она, увы, не сумела бы. А потому, словно вдохновленная Марианна, Зиночка собиралась увековечить свои страдания на бумаге.
— Какой он все-таки негодяй, — входя в роль Авроры, прошептала Зиночка, нарочито медленно взмахивая ресницами, и стараясь вызвать «в небесных очах хрупкий туман стенающих слез».
Бедолаге фон Штоффу опять предстояло отдуваться за Яшу Вернера.
Вчера вечером Зиночка прогуливалась по берегу Затони, и около мостков услышала знакомые голоса. Задержав дыхание, она осторожно выглянула из-за березы, и увы, «поймала грудью отравленную стрелу реальности». Бездушный и твердолобый сын железнодорожного инженера опять был вместе с чернявой Мануич, и вдохновенно рассказывал последней о поездах.
— Вот увидишь, очень скоро они будут действовать от электричества…
Сперва Зиночка вроде даже обрадовалась — комплиментов не сдыхать, клятв и признаний тоже. Пфф, электрические паровозы… Словно и не с девушкой беседует. Но чуть погодя — как стукнуло: а когда эта парочка на «ты» перейти успела?! И почему Руша держит в руке помятый, но все еще пышный красный цветок, явно сорванный с клумбы у дома Вернеров? А про паровозы слушает так, словно ее лично сейчас в отдельном комфортабельном вагоне в Париж повезут.
А потом… Потом Яша пригласил Мануич на свой день рождения. И подчеркнул, что его родители очень хотят ее там видеть! Буквально просят!
Зиночка от обиды едва губу не прокусила. Почему, ну почему люди золота не видят, а за всяким там куском угля в грязь нагибаются! Что же Вернер такое наговорил про свою Рушу, что ее жаждут лицезреть в одном из самых уважаемых семейств города?
Именно этот вопрос занимал девочку весь день. Учебный год только начался, и преподаватели старались не слишком придираться. Но Анастасия Дмитриевна*, учительница русской словесности, прощать не захотела. Очень уж ее возмутило, что Ломакина не только вопросов не слышит, но и фамилию писателя, о котором рассказывают, назвать не может.
Поэтому нынче Зиночка вынуждена сидеть после уроков в пустом классе и отбывать наказание. Правда, в таком положении особенно легко проникнуться горем несчастной, обманутой и преданной Авроры Романовны. С той лишь разницей, что графиня сама закрылась в спальне от жестокого мира, а Зиночка заперта снаружи.
«— Барыня, а ведь светлейшая наша барышня уж сколько долгих суток не ест и голоса не подает! Может, двери выломать, али к окошку подползти? — басом ревела верная Мавра.— Ах, нет, так нельзя! — всхлипнула Марианна, и горючие материнские слезы окропили тончайший лист шелковой бумаги, на коем лежали первые кудрявые строчки крайне страдательного романа, — я не могу преступить порог дочери, и нарушить ее священные границы личности! Пусть мучается в полном покое!— А ежели барышня уже отлетела от земной юдоли? — поразилась такой чуткости Мавра.— Я отомщу за нее, да и с за себя силами пера! — вскинула точеную голову графиня-мать, — моя гордая и храбрая Агата измучает и доведет до сильнейшей и разнообразной смерти подлого Платона де Штуффа!»
Действие переместилось в участок, где обретался Тот-кто-виноват-во-всем. Якоб фон Штофф явился на работу как всегда, и тут же углубился в бумаги, не проявляя никакого раскаяния.
«Гектор Гордеевич, исполненный яда и негодования, упорно пригвождал подлеца косыми взглядами, и хитроумными намеками, но сыщик хранил гробовое спокойствие. И только бледность и вмятины, покрывавшие его, говорили о том, что падение в бездну позора не прошло благополучно для изменника. Все ничтожные попытки завязать разговор с господином Сундуковым натыкались на совершенно справедливую и уместную отсылку к таинственной, но законной госпоже фон Штофф:— Доброе утро, Гектор Гордеевич.
— Берегите приветствия для жены, сударь!— У нас есть какое-то дело?— Пусть вам жена докладывается!— Вы сегодня весьма боевиты…— Я вам не жена, комплименты выслушивать!!!».
Прервавшись, писательница задумчиво покрутила в пальцах карандаш. Честно говоря, всплывшая в прошлой истории супруга сыщика для не самой стала большой неожиданностью. Еще только приступая к эпохальному труду Зиночка пыталась отвлечь Якоба от Авроры с помощью другой женщины. Увы, тогда из этого ничего не вышло. И вдруг, через полгода творческих мук, счастливая соперница графини Морозовой сама врывается в сюжет! Распутывая дело Кровососа, сыщик и медиум действовали почти сообща, и эта идиллия ужасно разозлила Зиночку. Кажется, Аврора намеревалась простить и пятилетнее отсутствие героя, и его недостаточную куртуазность… Срочно нужен был очень весомый повод, который бы вдребезги разбил сей хрупкий стеклянный замок девичьих надежд. Так и выскочила на бумагу эта самая жена.
А раз выскочила — значит, так тому и быть. Зиночка терпеть не могла отказываться от собственных идей, даже если они вносили сумятицу в задуманное. В целом, поворот получался интересным и многообещающим. Хотя бы потому, что фон Штофф окончательно превращался в негодяя, лжеца и соблазнителя. Ибо, будучи женатым, безбожно компрометировал Аврору Романовну всевозможными пикниками и страстными поцелуями. Если женитьбу на другой особе еще как-то объяснить можно, то подобное жестокое лицемерие — нет!
Понятно, что Зиночка, как автор, постарается защитить героиню. Но в реальности Авроре Романовне после столь откровенных свиданий не приведших к браку, пришлось бы навек уезжать из города. Сменив для полного спокойствия имя и фамилию.
Но что же это за жена такая? Почему сыщик скрывал ее существование? Как вышло, что приезжий врач оказался в курсе семейных дел фон Штоффа?
Зиночка, забывшись, наморщила лоб, пытаясь привести все эти вопросы хоть к какому-то общему знаменателю. Увы, математика ее сильной стороной никогда не была…
Усилием воли девочка временно отстранила загадку изменившегося семейного статуса Якоба фон Штоффа. Может быть, позже ответ придет сам. Пока нужно было обозначить новое детективное дело, которым будут заняты герои в перерывах между выяснением отношений.
«Двери кабинета торжествующе крякнули и разъехались. Сам генерал Сугубов вступил в подвластные ему владения полиции. Но толкала его на сей раз не военная дисциплина и страсть к ревизиям, а суровая дама, немолодая, но весьма титулованная. Выставив скрученное трубочкой прошение с царской разрешающей печатью, она держала на мушке генерала, не позволяя оному сойти с пути истинного дознания.— Господа сыщики, оставьте все, что есть и будет, и отправляйтесь на кладбище! — провозгласил генерал, сурово сверкая седыми усами, грозно растопырившимися вверх.— Но генерал, я понимаю, господину фон Штоффу там давно самое место, но меня-то за что? — вопросил бледный, как лилия, Гектор Гордеевич.Непрошибаемый Якоб круто изогнул бровь. Она делала вид, что все понимает, но ждет объяснений.— Вы, господа сыщики, выкопаете и вскроете моего несчастного брата! — провозгласила дама, расправляя оборки и турнюр, являя всем полную боевую готовность, — ибо не мог дорогой Николя год назад утопиться добровольно! Ныне жена его опять замужем, не истоптав последних башмаков, в коих шла за гробом. Тут все не так, и тот круглый дурак, кто этого не видит! Я — княгиня Л., друг и собеседник порфироносной коронованной семьи, и я не допущу беззакония в отношении меня!Генерал Сугубов всеми своими глазами сигналил азбукой Морзе — «Слушайте и повинуйтесь!».— Мы сей же час соберем наши лопаты и аппараты! — отрапортовал вытянувшийся в полный фунт Сундуков, — встретимся на кладбище!При последних словах он с великой надеждой воззрился на фон Штоффа. Но бесстыжий сыщик понимать и выполнять сей намек отказывался…»
Кладбище встретило героев «могильным серым небом и задушевными криками хищных черных птиц…». Гектор Гордеевич ежился и непроизвольно жался ближе к твердокаменному фон Штоффу, которого и кладбище не брало. Титулованной дамы рядом не было, и господин Сундуков позволил себе некоторое возмущение:
«— Я же сам, своими собственными руками и головой раскрывал дело утопшего Николая Кроткого! Наш премудрый эскулап осмотрел тело, извлечённое из весенней воды, а жена трупа пришла на опознание. Правда, лицезрела свою утрату она издалека, ибо находилась в состоянии крайне нервическом и слабом. Но едва мы откинули покровы с утонувшего лица, бедная Дарья Алексеевна зашлась столь страдающим криком, что дело можно было спокойно закрывать вместе с лицом, кое было изуродовано водой! Что мы с доктором и сделали — ведь по чужому так голосить не станут?Премудрый эскулап, находившийся тут же, кивнул головой, подтверждая все вышесказанное. В сей момент его оттер в сторону генерал Сугубов, и заговорщицки вытаращил глаза:— Доктор, скажите прямо, как честный и гуманный человек. Где у нашего фон Штоффа назначена дуэль? Я не могу допустить, чтобы люди моего ведомства столь щедро разбазаривали свои жизни, и просто обязан предотвратить его ранение или гибель. Работать же будет некому!— Я вас очень хорошо понимаю, господин генерал, — печально блеснул очками врач, — у меня ныне тоже работать некому, ибо бесценная и умелая Аврора Романовна впала в прострацию, и так из нее и не выпадает все десять дней! А что без нее весь наш многочисленный персонал? Ничто! Пыль! Но вам я помочь не могу, поскольку тайна дуэли фон Штоффа и князя Клюевского меня своим крылом не осенила!»
Далее Зиночка снова с удовольствием вообразила себе спальню графини Морозовой.
«Прострация Авроры Романовны была глубока, возвышенна и неизбывна. За окном дул позднеосенний ветер, пощелкивал легкий мороз, крутили фуэ-те первые снежинки. Но несчастная и недоступная стихиям медиум сидела в тонкой сорочке, отороченной рукотворным кружевом, коя была поднята до целомудренных колен. Клетчатый шарф безжизненно обвивал только локотки красавицы, не давая тепла. Роскошные волосы, которые могли бы греть меховым плащом, были собраны в смиренную косу. Гребень не касался ее десять суток, ибо не до того было Авроре Романовне, падавшей в бездну тоски и разочарования. Потому и девушка, и ее прическа были расхристаны, бледны и заплаканы…»
Живописать графиню Морозову получалось хорошо. Но любые попытки вообразить себе ее счастливую соперницу заканчивались крахом. Зиночка ходила по классу, грызла карандаш, вглядывалась в мудрые глаза писателей, чьи портреты украшали кабинет. Увы, озарение не приходило. Девочка села за последнюю парту, машинально подняла крышку… И увидела книгу, которая явно не была учебником…
Ну так и есть! Номер журнала «Юный читатель» за 1901 год, с переводом романа госпожи Бронте «Джэни Эйр, история моей жизни». Интересно, кто же здесь приобщался к английской литературе, не замеченный бдительной Анастасией Дмитриевной?
Зиночка перевернула несколько страниц. У нее дома где-то лежал этот номер, так и недочитанный до конца. Героиня романа показалась Зиночке слишком грубой, а еще — бедной, некрасивой и неизящной. Какая-то блеклая невзрачная сирота, которая со всеми ссорится, и доводит дело до того, что ее просто выдворяют из богатого аристократического дома. А эта дурочка еще и радуется учебе в нищей благотворительной школе! Наткнувшись тогда на проповеди ее новой подруги, блаженной Елены Бернс, Зиночка зевнула, и захлопнула журнал, взявшись за новую часть «Пещеры Лейхтвейса «.
Но сейчас делать было совершенно нечего. Домой ее отпустят нескоро. Вдохновение упорхнуло. Вопрос с супругой фон Штоффа никак не решался… «На безрыбье» Зиночка решила дать отвергнутой книге еще один шанс.
Читала она быстро, пропуская скучные места и описания. Оказалось, что роман вовсе недурен, хотя, безусловно, нуждается в редактуре и исправлении. Побольше бы красоты и знатности для героини, пять-шесть поклонников, жонглирующих титулами и золотом… Убрать плебейские симпатии Джэни к серым платьям и сельским школам, нарядить и дать руководить самым что ни на есть модным пансионом… Вокруг которого бродили бы тоскующие женихи юной прекрасной директрисы… А по соседству, в одинокой башне поселить воющего от горя на луну и солнце, рокового, пылкого и безнадежно женатого м-ра Рочестера!
Зиночка тряхнула косами. Нет уж, чужую работу она сейчас делать не станет, с нее и своей достаточно! Торопливо проглядев последние страницы, девочка захлопнула журнал. На ее губах цвела победная улыбка. Теперь она точно знала, почему госпожа фон Штофф «непреодолимым шлагбаумом перерубила радужный путь счастья легкокрылой карете графини Морозовой».
Ну а покамест пора выводить Аврору Романовну из прострации. Куда это годится, если сыщики будут раскрывать дело без госпожи медиума? А если, не дай бог, раскроют?
«В дверь особняка стучали и звонили, звонили и стучали так, что стекла трепетали во всех окнах, включая чердачное. Когда Мавра встревоженным колобком выкатилась на крыльцо, оказалось, что это Иван Стравинский жаждет видеть графиню Морозову.— В великом горе и апатии не приемлет ныне наша барышня никого! — обрезала надежды врача Мавра.Нечувствительный к столь тонким материям, упрямый нигилист перепрыгнул через верноподданно растопырившуюся в дверях служанку, и ринулся прямо на второй этаж. Легким движением руки превратил он надежные двери девичьей спальни в поток воздушной кисеи, через которую и прорвался в комнату.Всего на секунду замер Стравинский, ибо холодно-блистающий взор его натолкнулся на стройные и белые ножки графини, утопающие в мягких носочках лебяжьего пуха. Но сие пробудило какие-то воспоминания о скромности в несчастной Авроре Романовне, и она медленно потянула на себя атласное оделяло, скрывая орошенные слезами прелести.— И что же вы тут себе думаете? — не дожидаясь упреков, Стравинский начал первым, — вы деловая женщина, или где? Вы врач с дипломом, или просто мимо больницы порхаете? Как можно, по вине какого-то там… сыщика, пасть столь низко, что страдать по нему, забыв дело и гордость?— Вы правы… — чуждым голосом нараспев протянула Аврора, — я никто и ничто ныне. Оставьте меня, доктор, я в печали!— Вы по уши в глупых сантиментах! А я-то думал, встретил разумную даму, которая не тает от любовных томлений, и ценит в себе неповторимую личность, исполненную смысла и достоинства, попирая ногами вековую отсталость женского пола.Он шагнул обратно к дверям, и ледяной сквозняк вихрем крутанулся вокруг быстрых докторских ступней.— Прорастите здесь тонкой рябиной и рыдайте по своему чугунному дубу, которого уже обнимает некая … секвойя! А больница пусть рушится без вашего ока, призванного на службу медицине! — произнес приговор Стравинский, и легким па испарился из комнаты, вновь перепрыгивая только-только припыхтевшую на помощь барышне Мавру.Медленно-медленно, волоча за собой астрал и прострацию, поднялась с постели графиня Морозова. Она взглянула в зеркало, и содрогнулась всеми сочлениями. Таких пугающих призраков опытная медиум еще не видывала. Ибо никакой удавленник, утопленник, обезглавленный или застреленный не сравнится в безобразии с женщиной, которая десять суток не общалась со своим туалетным столиком.И тут за спиной Авроры Романовны возник одноглазый дух в свободной рубахе с черной повязкой. Возмущение горячей лавой подкатило к голосовым связкам графини. Вот кто виноват во всем!— Уйди! — закричала она, — я вас всех видела в гробу, и там вы и должны находиться! Хватит ко мне приставать с вашими смертями, жизнями и справедливостью! Я ныне нема, как могильная плита!С этими словами она закрыла глаза, и на ощупь начала расплетать косу, дабы явить миру ушибленную судьбой, но не сломленную и несгибаемую женщину…»
__________________________________________________
*Анастасия Дмитриевна Малявина — новая жительница Затонска, приехавшая вместе с братом Михаилом учительствовать в провинции. Была крайне поражена тем, что большую часть юных гимназисток составляют девочки, крещеные Аннами и Аврорами. Историю Великой Затонской Любви ей поведал брат, он же вручил сестре собрание сочинений господина Ребушинского о Героическом сыщике. Подробнее о этом можно прочитать в рассказе автора «Читатели и Почитатели».
«- Выходит, у вас два мужа?
— Выходит, два.
— И оба Бунши?
— Оба»
(к/ф «Иван Васильевич меняет профессию»)
« — О мой дорогой Ромео, — облепила графа Морозова прямо у порога его новая истинная любовь, Лизелотта, — наконец-то ты явился пред моими очами! Я уже стала забывать, как ты выглядишь! И как выглядят новые шляпки и серьги!
Почтительно отцепляя от себя и целуя нежные пальчики и золотые кудри избранницы, граф Морозов признался:
— Я, увы, вновь вынужден направить стопы в сторону бывшей моей семьи. Ибо дщерь моя в таком состоянии, что ей требуется отцовская забота!
Розовые губки тут же надулись и начали клевать графа прямо в седеющие волосы и до самого сердца:
— Твоей Авроре уже ничего не может быть страшно, ибо она уже давно дает городу самый широкий выбор тем для удивления и шока! Поверь, твое присутствие не вернет ей репутацию. Помысли лучше обо мне, ибо я дни и ночи сижу здесь покинутая, без подарков, тебя, и какого-то определенного статуса супруги!»
Зиночка шла домой, едва ли не пританцовывая, словно она не наказание отбыла, а посетила великосветский бал. Фантазия опять целиком заслонила реальность, милосердно смягчая и равнодушие глупого Вернера, и строгие речи Анастасии Дмитриевны. В своем мире писательница воистину была королевой, и творить могла все, что угодно.
Сейчас ей было угодно увидеть беседу несчастной героини и блудного отца.
« — О, батюшка, как могут мужчины быть такими? — уткнувшись в отвороты атласного сюртука, вопрошала Аврора, — вы покинули меня, презренный фон Штофф подло обманул… За что так со мной?!
Измученные слезы, обгоняя другу друга, спешили по роскошной ткани отцовских одежд, омывая сверкающие запонки и часы. Юная графиня при этом успела поймать мысль, которая гласила, что вот так же рыдала она в проклятого змея-искусителя, фон Штоффа, когда батюшка удалялся из дома, неся в объятиях кудри хищницы Лизелотты…
«Хорошо, что они хотя бы предают по очереди, — утешила себя Аврора, — в кого бы я плакала, если б и отец, и негодяй-сыщик пали на дно низких и мерзостных страстей одновременно?!»
Граф Морозов искренне жалел свое дитя, предлагая в качестве утешения развлекательные и обучающие поездки в Петербург, Париж и Лондон, новые платья и бриллианты, а также дипломы хирурга, патологоанатома и ревматолога… Однако на робкую просьбу дочери просто остаться с ней в родном доме был вынужден отказать.
«Ибо сладостный яд, источаемый Лизелоттой еще не окончательно приелся, и не слишком была горька отрыжка после восхитительных вкушений оного. Пообещав Авроре все что угодно, граф Морозов завершил визит, и понес виновную, но несгибаемую голову в незаконное гнездышко. Там уже давно ждали недовольно поджатые губки скуксившегося счастья…»
Аврора Романовна, облачившись в черное платье, черное пальто, и черную же шляпу, отправилась поднимать из руин больницу. Редкие прохожие шарахались прочь, напуганные шипением графини, обращенным в пустоту:
« — Я сказала, вон! Я не буду с вами разговаривать! Не вижу и не слышу, не хочу знать! Мне надоело тратить силы на всяких неблагодарных покойников, которые ни разу не попытались оторвать мой обманувшийся взор от подлеца и обманщика фон Штоффа. Если вас незаконно убили — идите в полицию!
Но одноглазый дух с повязкой и пятнами на рубашке, упорно и печально вырастал перед медиумом, надеясь заинтересовать ту своей посмертной судьбой…»
Тем временем в больнице было проведено вскрытие доставленного с кладбища тела. И — о ужас! Оно принадлежало вовсе не брату княгини Л.
« — Весьма искусное искусственное око содержат сии мрачные останки, — благоговейно вещал главный эскулап, пораженный молнией профессионального стыда и раскаяния, — но как, как мог я не заметить оного год назад, будучи опытным, внимательным и хладнокровным, как сам Гиппотам?»
«Или Герострат? — сбилась Зиночка, и замедлила шаг, — Гиппогриф? Нет, гиппогриф — это древнее животное. Ладно, неважно…»
« — Возможно, — прошептал бледный Гектор Гордеевич, — дело в том, что год назад в Париже обретались зоркие глаза и волшебные руки Авроры Романовны, отчего и случился сей прискорбный недосмотр?
— Вы правы, — поник мерцающей лысиной эскулап, — без Авроры Романовны ничто не вершится, как следует!
И только каменный, как айсберг фон Штофф не воспел хвалу графини Морозовой, а навел сворю трехзарядную лупу на филигранный глаз покойника.
— Я отправляюсь в Петербург, где каленым железом вопросов обовью глазного мастера, чье клеймо стоит на сем предмете, — заявил он, — и на поверхность мутного омута таинственного дела всплывёт имя одноглазой личности из нашего городка!
— Поезжайте, поезжайте — радостно подпрыгнули усы генерала Сугубова, — и не торопитесь, вершите допрос долго и со всем сыщицким упоением! Можете заодно взять отпуск, и погрузиться во все утонченные удовольствия столицы!
«А там, глядишь, и князь Клюевский уедет… Или заболеет и умрет… Или украдет что-нибудь, и мы запечатаем его в камере, — полыхнула яркая, полная надежды, идея в глазах Сугубова, — и никаких дуэлей, да и я буду не при чем!».
Мысли обгоняли друг друга, и Зиночка поняла, что нужно срочно их записать, иначе она рискует растерять половину по дороге. Поэтому девочка свернула в парк. Там она села на первую же скамейку, выхватила из сумки бумагу, карандаш, и — работа закипела…
Генерал Сугубов решил не ждать милостей от судьбы, а подставить князя (исключительно ради общего блага) своими руками. Путем нехитрых манипуляций и внушений ему удалось убедить крестьянку, пришедшую подавать заявление о краже, в том, что именно Клюевский стащил у нее дырявый сапог, новенькую ступу и метлу. Таким образом, у властей появилось формальное право задержать подозреваемого до выяснения обстоятельств.
Но Гектор Гордеевич не пожелал допустить столь ужасную вещь — отмену дуэли фон Штоффа. Поэтому, накануне ареста он навестил Клюевского и «всеми своими глазами, ушами и руками просигналил ему о необходимости залечь на глубокое дно».
Поэтому коварный план генерала провалился — возможный похититель метлы и непарной обуви просто не открыл властям дверь.
А городская больница наконец-то дождалась явления своей спасительницы.
«Суровая, как черная африканская пантера, вошла в госпитальные палаты графиня Морозова. Тут же она до локтей погрузилась в работу, закопавшись в склянках, бумагах, порезанных руках и поломанных ногах. Милосердными крылами сжала она в объятиях мальчика, гонимого и ранимого. Он ранил себя сам, надеясь избегнуть насмешек грубых одноклассников, но не преуспел в задуманном. Седая его матушка рыдала тут же, моля о спасении дитяти.
— Я так благодарна, что вы грозным, но добрым словом вернули в меня смысл жизни! — обратилась Аврора к вошедшему доктору Стравинскому.
— Для разумных людей никаких слов не жаль, — рубанул молодой эскулап, презрительно глядючи на окровавленного гимназиста, — не то, что для идиотов. Вот для этого, например. Промахнуться, стреляя в себя! Сразу видать — весь в маменьку. Не так ли, сударыня? — и он широко улыбнулся рыдающей даме, отвлекая оную от слез и горя.
Аврора Романовна благоговейно внимала этому новому пути рассеивания милосердия и подмоги…»
Теперь графиню Морозову было необходимо вовлечь в расследование. Но как это сделать?! Прекрасная медиум, надевшая траур по самой себе, только что наотрез отказалась общаться с настойчивым духом. Кто ее уговорит? Уж точно не Якоб! Ему теперь от Авроры может перепасть только внушительная затрещина и ядовитый плевок, но никак не помощь. Гектор Гордеевич? Он всегда был верным другом и поклонником графини Морозовой. Но…
Зиночка просмотрела написанное. Интересно, а почему же преданный Сундуков не навестил Аврору в ее «неизбывной прострации»? Ну почему, почему… Потому что у него появилась новая любовь — черноокая Алина! И все беспокойство, и участие Гектора Гордеевича ныне принадлежит только ей! Он Якобу фон Штоффу грубит — этим Аврору и поддерживает. Вполне достаточно.
« — Прозрите иной мир, Аврора Романовна! Мне нужны сведения об убиенном неизвестном скелете, погребенном под именем господина Кроткого!
— Мои душевные силы высохли и иссякли, Гектор Гордеевич. Глубочайшая боль не дает мне спокойно соприкасаться далее с моим жутким даром!
— Ну ради меня, Аврора Романвона, — настойчиво тянул графиню за белый подол медицинского покрова молодой сыщик, — и ради мой Алины, то есть Акулины Ивановны. Она, рыдая и казнясь, призналась, что страшный злодей Крушилин и ее силой вовлек в свои мерзости. Акулина выдралась из сетей греха, но существует в вечном испуге, что негодяй вконец достанет ее! А сие преступление с подменой княжеского брата может быть делом беззаконных дланей Крушилина! Преодолейте боль, и спасите мне мою невесту!
Аврора Романовна не удержала рубежей твердости, вовлеченная в вихрь чужой шквальной любви, одновременно тая надежду досадить таким образом предателю Якобу.
— Он приходит ко мне в складках, заляпанных краской, — призналась она, — ищите художника, Гектор Гордеевич!»
Тем временем фон Штофф прибыл в Петербург, где посетил мастера, изготавливающего фальшивые глаза. Тот сразу узнал свою работу, и порадовал сыщика фамилией заказчика — «Рыбоедов».
«Записав оную улику, фон Штофф направил себя в школу-пансион для младых учеников мужеского полу. Там, среди облетевших кущ дерев, он кормил конфетами и расспрашивал о жизни некоего мальчика восьми годов, обещая тому новую судьбу и передавая приветы от возлюбленной и нежнейшей матушки…»
Кто этот ребенок такой, и кем приходится сыщику Зиночка раскрывать пока не стала. Но по прищуренным глазам писательницы можно было легко догадаться — планы на юного героя она лелеет воистину грандиозные!
На дорожку упала гроздь рябины, и красные ягоды раскатились по темному песку. Получилось очень красиво, но девочка поморщилась, вспомнив растрепанный «цветочек аленький» в руке Руши Мануич.
— Никакой Сугубов фон Штоффа от дуэли не спасет! — прошипела мстительница.
— Да я, фройлян, никогда еще от поединков чести не бегал…
Холодноватый и насмешливый голос прозвучал, казалось, прямо в голове. Испуганно пискнув, Зиночка схватила сумку, запихнула туда рукопись, и что есть мочи припустила к выходу из парка. Скорее домой!
«Гектор Гордеевич уже пятый раз пытался допросить не то жену, не то вдову господина Кроткого. Но на все суровые вопросы правосудия Дарья Алексеевна прикрывалась возросшим чревом грядущего материнства, и начинала сползать в обморок. Новый муж, или не муж ее приходил в неистовство, тряс бородой и бакенбардами, и настойчиво гнал из дома вершителя справедливости.
— Николай постоянно обнимался взахлеб с зеленым змием! — кричал муж Дарьи, — понятно, что нас не удивило его желание утопнуть, и прервать свои и чужие муки!
Судя по всему, живого возвращения господина Кроткого ожидал в неистребимой верности только его родной пес в будке…»
Тетрадь по русской словесности скучала, сдвинутая на край стола. Хозяйка вдохновлено и аккуратно переписывала очередное творение с разрозненных листочков в новенький альбом.
« — Ныне нам известна фамилия художника — Рыбоедов! — поспешил порадовать Аврору Романовну Гектор Гордеевич, — только в нашем городе такой личности нет, и коса следствия опять нашла на камень неизвестности!
Обострившийся в великом горе разум графини Морозовой тут же породил гениальную идею:
— Это вымышленное имя, взятое им для сокрытия своей немощи и нужды в протезе! Если мы вспомним великого Леонардо, прозванного по родному своему месту, то можем заключить, что и фамилия Рыбоедов намекает на малую родину нашего творца!
— Так барышня, с рыбным прозванием город в округе один — Рыбинск, значит! — подтолкнули вперед следствие народная мощь в лице Мавры с чаем.
— Я знаю модного художника из Рыбинска! — тут же выложила еще одну умную мысль Аврора, — Цветолюбов!
— О… — прошептал пораженный и остолбеневший от смутных догадок Сундуков, — а ведь фамилия очередного супруга Дарьи Алексеевны — Цветолюбов! Я думаю, это тоже значит… что-то страшное!»
Далее пришлось от авторских щедрот и фон Штоффу подкинуть зацепку. В трактире он услышал от посетителей весьма романическую историю о муже, который благородно самоустраняется из жизни жены, дабы она могла обрести счастье с другим. Законный же супруг, инсценировав свою гибель, стал бродягой, отринув настоящие имя и звание. Сыщик намертво вцепился в рассказчика, и выудил-таки из него признание, где ныне обретается этот великодушный герой. После чего нищий «покрытый лохмотьями, нечёсаными лохмами и богообразной бородой» был задержан и препровождён в участок. Но начать допрос фон Штофф не успел. Пришло сообщение, что срочно требуется помощь господину Сундукову и графине Морозовой, которые осуществляют задержание в доме художника Цветолюбова…
«- Никогда, никогда не подставляйте голову под брачный венец! — вещала тонкая, бледная и златовласая красавица Натали, водя Аврору Романовну меж картин своего мужа, — ибо знакомится с вами будет один человек, делать предложение — другой, а по утрам выходит к семейному завтраку и вовсе третий! И ни один астролог не предскажет, в какое чудовище превратиться ваш избранник, даже будучи ангелом!
— Да, моя матушка говорит нечто похожее… И сама я думаю такие же мысли, — печально возвела очи к люстре Аврора.
— Ваша матушка очень правдива и мудра, как и вы сами! О, какие комплименты вещал мне жених! Потом начинал рисовать мой портрет — и слова невозможно было из него вынуть! Зато смотрел при этом, источая любовь и поклонение! То он боялся взять за руку, но поцеловал уже через два месяца после знакомства! А в замуже, увы, я знаю только холодность и лень моего супруга…
— И что, даже рисуя теперь ваши черты, он не выражает зрачками нежность и страсть? — изумилась графиня.
— Он ныне не рисует, а только торгует тем, что было им сотворено… — горькой пилюлей уронила признание в сей пошлости Натали Цветолюбова.
Сам художник, приняв позу изящную и горделивую, рассказывал господину Сундукову о своем глубоком творческом пути, живописуя спектральное разложение, и закон перспективности. Гектор Гордеевич только кивал, ярясь изнутри на свое полное бессилие в теме красок и холстов…»
Аврора Романовна потихоньку выскользнула из комнаты, и ведомая одноглазым призраком, двинулась по коридору. Скоро она оказалась в помещении, где хранились картины Цветолюбова. Призрак остановился возле мольберта, задернутого черным покрывалом.
«Отринув покров, Аврора Романовна узрела потрет самого живописца. Но, сравнивая его с призраком, моментально определила, что повязка прикрывала оному иной глаз! Словно отвечая на острое наблюдение, повязка призрака начал перемещаться между очами убиенного, то и дело вовсе поднимаясь на лоб. Не выдержав фантастичности сего зрелища, графиня вскрикнула раненной соколицей…
— Я знаю все! — закричала она вбежавшему Цветолюбову, — вы — не он! И он — не вы! Вы брат художника, мерзопакостно присвоивший себе славу его, и жену!
— Близнецы… — сделал дедуктивный вывод Гектор Гордеевич, одновременно подставляя подножку изготовившемуся к побегу преступнику.
— Так вот почему он бы разным… Его было два! — шептала Натали.
— Ты даже не представляешь, насколько… — пропыхтел ее муж, связуемый нежными ручками графини Морозовой с помощью пустого пыльного холста…
— Как я рад видеть вас, Аврора Романовна, — нежно, робко и трагически возвестил от дверей голос фон Штоффа, явившийся, наконец, на помощь. Но медиум даже взглядом его не удостоила, гордо сузив ярко-синие глаза. Пораженный прекрасным моментом сыщик только вздохнул, гадая, откуда взялся столь насыщенный цвет в столь темном месте?
Только на допросе в полиции раскрылись все карты сего дела — брачного и мрачного».
Зиночка улыбнулась, искренне гордясь подоплекой истории.
Жили-были три брата-близнеца, по фамилии Цветолюбовы. Один был, правда, одноглаз, зато именно он являлся хорошим художником. Второй умел красиво говорить и убеждать. А третий брат отлично вкладывал деньги. Поэтому художник писал картины, говорун очаровывал публику, а финансист подбирал денежных клиентов. Но влюбиться столь разные мужчины ухитрились в одну особу — Натали. Художник творил бесчисленные портреты избранницы, вкладывая в них весь свет своей любви. Оратор ходил на свидания, говорил комплименты и дарил поцелуи. Делец высчитывал стоимость достойной свадьбы и составлял бюджет будущей семьи.
« — Так у меня было… три мужа? — не в восхищении, не то в горделивости вскричала Натали.
— Три претендента, два жениха, и один муж! — рыкнул арестованный, высовывая нос из толстого слоя холстов, коими обернут был в стиле мумии. Пока его волокли по коридору управления, городовые немели от восхищения талантами Авроры Романовны. Так ровно и прочно забинтовать преступника еще никому не удавалось…»
Оказалось, что второй брат — тот, что красиво говорил, выбыл из свадебной гонки добровольно. Ибо перенес свои пылкие чувства на замужнюю и несчастную Дарью Кроткую. И когда супруг ее был найден утопшим, сразу сочетался браком с ней, не зная, что тело на самом деле принадлежало его родному брату. Он вообще постарался забыть о прошлом, и даже отрастил бакенбарды и бороду, чтобы уменьшить сходство с двумя другими близнецами.
« — Я столкнула его с обрыва прямо в реку, где и исчез он вместе со своим стеклянным глазом и талантом! — продолжал убийца, — а восхитительная фигура и кудри Натали стали принадлежать мне! А не мазиле, который и двух слов не может молвить!
Так и не сумев распеленать негодяя, его оттащили в камеру, и где и прислонили к стенке для успокоения. В кабинет был водворен найденный фон Штоффом нищий, и приглашена княгиня Л.
— О, Николя! — вскрикнула она, падая на колени перед оборванцем в бороде, — любезный братец мой, выйди из сего страшного сумрака лжи и подлога!
— Любили вы Николя вашего, так и не мучили бы его… — прогудел нищий, — нет его, а я есть, и доволен своими вольными, хоть и голодными дорогами…
Сии слова явно пронзили княгиню до самого основания сердечного мозжечка. Она готова была намеренно не узнать человека, коий жаждал остаться в безвестности.
Но опять вылез вперед в битве за справедливость господин Сундуков. Схватив нищего за цепь от кандалов, он повлек его к дому Дарьи Алексеевны, и прямо-таки впихнул подозреваемого в объятия счастливого лохматого пса.
— Гау-гау-гау! — радостно давал показания четвероногий страж, облизывая хозяйские части тела. Николай Кроткий, не в силах устоять, обнимал и целовал верную собаку.
На шум поцелуев и слез вышла Дарья, и тут же повалилась на сыру землю, ибо бедное ее дитя незаконного брака очень попросилось на свет…»
— Уфф, — оттерла трудовой пот Зиночка, сама слегка ошалевшая от количества жен, мужей и двойников. Но конце был уже близок. Красавица Натали определила для себя, что любила она все-таки молчаливого художника, и решила считаться именно его вдовой. Ее официальный супруг пошел под суд — причем холсты с него снять пока так и не сумели. Аврора Романовна разматывать свою работу отказалась, заявив, что мерзавец подобное пеленание заслужил.
« — Бедная же Дарья остается женой Кроткого, а не Цветолюбова, и ждет ныне, какое покаяние наложат на нее нечуткие и прямолинейные власти! — рассказывала матушке храбрая медиум, — а ее дитя…
— Еще один незаконный ребенок в нашем городе! — вскричала графиня Марианна, целясь пером в пятый том рукописи, — это так ужасно, но столь романтично! О, в моем романе таких детей будет не мене дюжины! И два, нет, три — родятся у бедной моей Агаты… И пусть негодный Платон, отягощенный еще пятерыми, возразит хоть слово!
… Ночью Аврора Романовна видела во сне поединок среди черных деревьев и белых хлопьев снега и пепла. Князь Клюевский благородно и справедливо целился в низменное тело фон Штоффа. Не зная, чего желать для оного — легкой смерти, или долгой жизни, полной мучений, графиня приподнялась над постелью, ибо чувства ее метались, не находя выхода.
Любовь ее лежала в гробу, а виновник нес праведное наказание. Но до истинного счастья и победы независимой личности графини было еще очень далеко!»
— Они не стоят наших слез! — за себя и Аврору провозгласила Зиночка.
Месть продолжалась.
Спасибо за помощь и советы Афине!
«А кто-то пишет: «Наш каток —
Такой хороший, гадкий»…
— Ай-ай! — промолвил педагог
И отложил тетрадки.—
Не бред ли это?
Ясно — бред!
Здоров ли я?
Наверно, нет… —
И лоб пощупал он тайком,
И заспешил к дивану.
И слышит: кто-то молоком
Колотит по барану!»
(А.Шибаев «Тетрадки и загадки»)
Осеннее солнце отражалось в начищенных боках важно пыхтящего самовара. Михаил* склонил голову, ловя свое искривленное отражение, состроил рожу, втянув щеки и вытаращив глаза… Захохотал было — и тут же тяжело закашлял.
— Тьфу!
Вот ведь угораздило простыть! Сиди теперь дома, хотя обещал мальчишкам прогулку по лесу. Нет, погулять-то гимназисты и без него могут, но кто же им события из тьмы веков поведает — да так, что и не совсем по учебнику? Михаил вздохнул. Жалко такой хороший день упускать. Середина октября на календаре — вот-вот зарядят дожди, и прощай, застоявшееся бабье лето.
Но ничего не попишешь. Заболел — лечись, и будь благодарен, что есть такая возможность. Отдых, лекарства и чай могут чудеса творить. Если у тебя не чахотка, конечно.
Михаил отогнал неприятные мысли, и снова наполнил чашку кипятком. Не глядя, сел в потертое, но очень удобное кресло. На колени тут же вспрыгнул серый хозяйский кот, и громко заурчал.
— Здравия желаю, Николай Васильевич! — поприветствовал животное Михаил.
У кота со здравием явно все было в полном порядке. Мурлыкание звучало чисто и равномерно, без посторонних шумов — любой врач был бы доволен. Усмехнувшись, Михаил погладил мохнатую башку, почесал за ушами. Николай Васильевич довольно жмурился и переступал лапами. Наконец, не переставая урчать, улегся, с успехом заменив грелку.
Эх, а все-таки хорошо! Чай, кот, тишина. Мягкое кресло. Только под поясницей что-то мешается, давит и трет даже сквозь плотную домашнюю куртку. Стараясь не побеспокоить Николая Васильевича, Михаил осторожно пошарил за спиной. Рука наткнулась на смятые бумажные листы.
— Тьфу!
Михаил вспомнил, что именно в это кресло сестра Ася — Анастасия Дмитриевна**, — вчера положила стопку тетрадей. Потом разумеется, забрала. Но судя по всему, чьи-то труды по русской словесности так и остались на сиденье.
Торопливо вернув чашку на стол, Михаил постарался расправить находку. Странно, но на обложке не было имени хозяйки, как и названия предмета. Учитель машинально распахнул тетрадь, скользнул взглядом по строчкам… Брови сами собой поползли вверх, а глаза округлились, словно Михаил опять дразнил отражение в самоваре. Однако на сей раз гримасу вызвало не желание подурачиться, а искреннее недоумение.
«Ледяные пальцы Авроры Романовны продолжали плотно и стерильно бинтовать князя Клюевского, но бледное каменное лицо смотрело в бездонную пропасть окна. Волны воспоминаний толпой пробегали по стеклу, и ломились прямо в хрупкие виски Прекрасного Медиума. О, ее юность и невинность, о, чистая неоценённая любовь! Зачем, зачем этот хищный червь так смотрел на нее, зачем целовал персты ее и ланиты, коли не мог украсить их обручальным кольцом? К чему были ананасы и арбузы на лужайке, и обжигающие своевольные объятия сквозь тончайшую сорочку при конюшне? Пусть самые горькие муки поглотят тебя, невесть на ком женатый Якоб фон Штофф!
— Я наношу вам самые искренние извинения, графиня! — с благородной чуткостью изрек князь, — ежели, несмотря ни на что ваше пылкое сердце печалит участь бесчестного негодяя. Его рана, кою нанёс мой револьвер в дуэльном поединке куда глубже и смертельной моей. Но врачеватели говорят, что фон Штофф все-таки выкарабкается обратно в свою ничтожную жизнь.
— Меня сие не волнует, князь. Но я очень, от всего моей нежной души признательна вам за эту дуэль. Она — воистину святое дело, возвратившее мою заигравшуюся честь!»
Кто такие Аврора Романовна и Якоб фон Штофф Михаил отлично знал — сам год назад рассказывал о них потрясенной сестре. И о тех, кто послужил прототипами — тоже. Память о погибшем сыщике, и его исчезнувшей невесте до сих пор жила в Затонске, своеобразно воплотившись в подрастающем новом поколении. Ведь в одном только классе женской гимназии можно было насчитать пятнадцать Анечек и десять Аврор. А среди учеников Михаила лидировали разнофамильные Яковы, Антоны и Гекторы. Ася тогда всерьез предположила, что они с братом угодили в какую-то общегородскую секту.
Историю затонской любви ее взволновала и успокоила одновременно. Но с книгами господина Ребушинского, воспевавшими Героического Сыщика и Прекрасную Духовидицу учительница русской словесности так и не смирилась. Она обвиняла автора в дурновкусие, мелодраматизме, незнании грамматики и стилистики, и очень огорчалась, обнаружив сие чтение в руках очередной ученицы.
Михаил относился к затонскому эпосу куда спокойнее. Он считал, что истории о Героическом Сыщике прежде всего дают молодежи правильные ориентиры, ставя во главу угла профессиональный долг и честь, любовь и верность. А уж каким стилем это высказано — дело десятое.
Но прочитанная им сейчас сцена рушила все то хорошее, что было в книгах Алексея Егоровича. Можно было простить и «хищного червя», и обручальное кольцо на ланитах, но с чего вдруг милосердная Аврора Романовна сделалась поклонницей дуэлей? Почему честнейший и благороднейший Якоб фон Штофф оказался женатым — и при том бессовестно компрометирующим бывшую свою избранницу?
Посочувствовать получалось только неизвестному князю Клюевскому, который, пусть и варварским методом поединка, но попытался приструнить этого… Анатоля Курагина.
Михаил нахмурился. Нет, в том, что какая-то девочка решила продолжить приключения полюбившихся героев, ничего плохого не было. Ее своеобразное отношение к родному языку извиняли молодость и вероятное желание следовать стилю Ребушинского. Но почему главных героев она предпочитает видеть в искривленном зеркале? Откуда это настойчивое желание приписать Авроре Романовне — холодность и жестокость, а Якобу- подлость и безответственность?
Кот настойчиво боднул под локоть задумавшегося Михаила. Тот хмыкнул, и возобновил почесывания.
— Как же так, Николай Васильевич? — вопросил он довольного кота, — что же у вас — полицмейстера, в городе происходит?
Не дождавшись ничего, кроме еще более громкого мурлыкания, Михаил хлебнул-таки чай, и снова открыл анонимную тетрадку.
«Утренний стол номера гостиницы усеян был потоками вина, картами, фишками и поникнутыми головами почивших офицеров. Целых три надежды морского флота пали жертвами невиданного смерча, коий перерезал им глотки и иные жизненно-важные органы. Гектор Гордеевич сурово смотрел на ходящий от ужаса ходуном живот хозяина, и прикидывал, сразу ли оный можно арестовать, или задать законные вопросы.
— Сын мой господ обслуживал, — трясущимися губами выдавил тот, — так живые же они были…
— А подать его сюда! — воспрянул духом радостный Сундуков, предчувствуя, что молодой потомок куда лучше впишется на место преступника…»
Эх, вот и Гектору Гордеевичу прилетело от «писательницы»! А такой герой был славный — верный, храбрый, честный. Не столь великий, как Героический Сыщик, но безусловно надежный и способный. Учитель вздохнул — полудетский торопливый почерк рисовал перед ним мелкого, неприятного человечка, которого закон и правда не волновали в принципе. Вот, стоило сыну хозяина войти в комнату, следователь набросился на юношу с обвинениями. Правда, это дало некоторые плоды, потому что парень, рыдая, признался в краже денег, но убийства отрицал начисто.
«И тут, ковыляя и путаясь в ногах, точно пьяный краб, хромая и скрючившись, в дверь пролез подстреленный, но не умерший Якоб фон Штофф. Не поблагодарив коллегу, коий один тащил на себе все эти дни полицейский надзор и порядок, он тут же нагло принялся распоряжаться следствием. Одним глазом очертил контуры убиенных лиц, а вторым пригвоздил юного хлипкого подозреваемого, швырнул в него трость.
— Неведомый убивец резал левой рукой, — пояснил фон Штофф, — а сей юнец словил предмет правой. Мнится мне, тут вина Гипнотизера-Всея-Руси и Европы — Мишеля Кришилина.
— Да вы надоели уже со своим Крушилиным, презренный вы человек! — искренне и правдиво возопил Гектор Гордеевич…»
— Вот какие дела, Николай Васильевич, — снова обратился к коту Михаил, — еще и великие гипнотизеры шастают и убивают. Только зачем же такому сильному темному волшебнику мелочиться? Заколдовал бы всех, и полицию в том числе, и властвуй на здоровье. А не поддающихся — силами порабощенных устраняй. Ну вот кто в приличном детективе назначает в подозреваемые противника с такими возможностями?
Кот презрительно посмотрел на шуршащие страницы. Мол — я за подобное не отвечаю, с автора спрашивайте!
« — Гектор Гордеевич, мне кажется, лучшим подарком судьбы для вас было бы найти за этим столом и мой хладный труп? — спросил фон Штофф своего справедливо негодующего и обиженного коллегу.
— О, это было бы восхитительно! — выдохнул, точно дракон — пламя, затаенное желание господин Сундуков, — вы хотя бы извинились, что опять ухитрились сберечь вашу гнилую презренную жизнь!
Но бесстыжий сыщик стал вслух обдумывать план действий. Гордый Сундуков отказался от парной работы, и все допросы и засады были поделены между дурным и хорошим полицейским»
Между тем дух одного из офицеров явился к Авроре Романовне, которая, будучи не то врачом, не то сестрой милосердия, пребывала в больнице. Но госпожа Медиум, погруженная в собственные размышления о девичьей гордости и мужской чести, беседовать с привидением отказалась. Михаил недоуменно присвистнул. Сколько помнил он предыдущую версию героев, никакие страдания и муки не могли вынудить Аврору отказать тому, кто нуждается в помощи и справедливости. Но в данном опусе графиня шипела, кричала, ругалась, заявляя и правах на личную жизнь и свободное время.
«Глаза ее полыхали, бешено бегая по всему моргу, ресницы превратились в колючие копья, направленные пращой прямо на надоедливый призрак. Тот печально растворился в пространстве, а на плечо юной графини легла дружественная и все понимающая ладонь доктора Стравинского.
— Это лишь нервические колебания всей вашей системы, госпожа Морозова. Не стоит распылять силы впустую, на неблагодарных живых — а мертвым вы и вовсе ни к чему. Попейте успокоительное моего авторства, откажитесь от неутешительных фантазий — и будете настоящим врачом, а не трепещущей девой, коя ныне опозорена и унижена».
— Мда, доктор, в чем-то вы правы, — Михаил отложил чтение, и хлебнул остывший чай, — когда девушка оказывается в таком положении — в нее всякий плюнет, и гулящей назовет. А не назовет, так подумает.
Правда, искренне пожалеть эту Аврору, чего явно добивалась автор, все равно не выходило. Ситуация была настолько абсурдной, что даже подчеркивать ошибочные слова и обороты в тексте не хотелось. Хотелось заштриховать все, от первого до последнего слова, как неумную болезненную выдумку злого ребенка.
Впрочем, именно ею найденная история и являлась…
Несмотря на уговоры Стравинского, отказаться от призрачных фантазий Авроре не удалось. Господин Сундуков явился в графский парк, где госпожа Медиум размышляла о смысле своей поруганной жизни, и с мольбой пал на колени:
«Белая от горя и черная от траура, в модной трагичной шляпке со страусовым пером, смотрела на просителя графиня. Давно уже стопы господина Сундукова не показывались на этих дорожках. Она успела просидеть столбом десять дней в комнате, после вскрытия страшной тайны фон Штоффа, но только Иван Стравинский нарушил ее прострацию. Гектор Гордеевич, которого настигло новое сердечное чувство, вероятно все свои часы посвящал черноокой Алине…
«Вот она — настоящая любовь!» — умиленно подумала Аврора, глядючи на столь чуткого и верного друга.
— Акулина Ивановна опять в страданиях и борьбе! — изрек Сунудков, — это жуткое убийство моряков хмельной ночью — возможно дело темных рук и мыслей Крушилина, коий имеет влияние на судьбу моей невесты. Помогите мне, Аврора Романовна! Вот здесь — фамилии убиенных, господ Смиренного, Залихватского, и Некрасивого. Вызовите их дух! Иначе некий коварный человек, а точнее — Якоб фон Штофф, может найти его первым!»
— Сударыня, — вслух произнес Михаил, прикрыв глаза, и воображая себя за учительским столом, — будьте любезны открыть словарь, и найти значение таких слов, как «чуткость», «верность», а еще — справедливость». Мне кажется, это очень поможет вам творчестве. И в жизни.
Увы — ответом ему было лишь сопение спящего Николая Васильевича…
Итак, «добросердечный и сострадательный» Гектор Гордеевич убедил Аврору Романовну все же пообщаться с загробным миром. На вызов медиума откликнулся господин Залихватский — как выяснилось, тот самый, что уже пытался поговорить с Авророй.
«В его прозрачных и жутких глазах Аврора читала послание, точное, как телеграмма: «Вы — мне, я — вам!»
— И чего хотите вы от меня? — устало воздела очи к небу несчастная графиня.
Дух молча повлек ее за собой через клумбы и облетевшие кущи, сквозь улицы и особняки, пока не привел истомленную Аврору Романовну в некий сарай, забитый пылью и хламом. Тщательно оберегая пальто из лучшего парижского сукна, и белоснежное перышко, графиня осторожно следовала по грудам тряпья и останкам мебели, пока не увидела на полочке ярко сверкающую бесценную шкатулку красного дерева с резьбой и инкрустацией.
Она поняла, что сию шкатулку, содержащую морские часы и поздравление нужно вручить сыну Залихватского. Это был так же интересный повод появиться в доме, который похоронил обитателя…»
— Что ж отец так запрятал подарок? — удивился Михаил, — не боялся, что шкатулку те же крысы погрызут? Или какой-нибудь бродяга на нее наткнется?
А все-таки странная логика у юной писательницы. Зачем брать уже кем-то созданную героиню — добрую, самоотверженную, великодушную, но представлять ее горделивой и жестокой? Нравится такой характер (что же за барышня растет, раз ей это нравится!) — придумай другую особу, свою, оригинальную.
Ну ладно, скрепя сердце, можно признать, что вот этот двойник фон Штоффа поступил с девушкой подло, и к нему она не испытывает жалости. Но почему она в принципе не возмущена дуэлью? Почему отказывает духам в помощи? И при этом не замечает очень уж меркантильных маневров «верного друга» Сундукова?
Эх, Николая Васильевича жаль беспокоить! Чай совсем остыл, а новый, не встав, не нальешь. Михаил вновь погладил серую шерстку, усмехнулся, когда его лениво тронули лапой. Ладно, можно пока продолжить проверку «самостоятельной работы» неизвестной ученицы. Хотя уже и так ясно, какой оценки сей скорбный труд заслуживает!
«Вдова Залихватского, полыхая алой блузой, позволила Авроре передать ребенку найденный дар. После вручения оного и благодарностей, графиня ухитрилась тайно проскользнуть в иную комнату, ведомая духом хозяина. Там ей пришлось, морщась от ощущения причастности к чужим делам, взять со стола некое письмо, на которое с большим намеков взирали прозрачные глаза Залихватского.
— Теперь оставьте меня в покое! — уже на улице объявила духовидица, — я озабочу этой уликой полицию, а на вас более тратить нервы не желаю.
Дух кивнул и слился с холодным воздухом печального города…»
— Вдова в алой блузе — чудесно, — пробормотал Михаил, уже просто стараясь ко всему относиться философски, — а что? Она, наверное, из африканского племени, и цвет скорби для нее — красный.
Аврора Романовна, сама с ног до головы в куда более традиционном трауре по погибшим мечтам и надеждам, оставила записку для Гектора Гордеевича в пустом кабинете управления полиции, после чего поспешила на дежурство в больнице. Где лицом к лицу столкнулась с Якобом фон Штоффом.
«Чистый ангел, и низкий демон, белая страдалица и черный соблазнитель двигались навстречу друг другу по гулко вибрирующему коридору. Хромая и шатаясь, сыщик стремился к приблизиться к потоку холодного света, который испускала графиня. Но поза ее лица не располагала к надежде на прощение. Мокрые и красные глаза фон Штоффа напрасно искали милостей от сего воплощения карающей медицины. Решительно отвернувшись, качая тяжким узлом вьющихся, но усмиренных локонов, Аврора Романовна прошествовала вперед, отбивая всем своим достоинством робкое и лживое приветствие выжившего негодяя.
Сыщик медленно и горько пополз дальше, словно одинокая чернильная клякса по белоснежным строкам приюта милосердия…»
___________________________________
*Михаил Дмитриевич Маляев — учитель истории в мужской гимназии Затонска. Герой рассказа "Читатели и Почитатели".
**Анастасия Дмитриевна Маляева — учительница русской словесности в женской гимназии Затонска. Сестра Михаила, героиня рассказа "Читатели и Почитатели".
«— Преданность?! И ради этой преданности вы готовы пожертвовать… — Да! Всем, всем, всем, всем, чем я располагаю. Всем! — Даже честью Вашей жены?!!! — Да! Даже честью Вашей жены!» (к/ф «Дон Сезар де Базан»)
— И это все? Конец? — каким-то чужим голосом спросила бледная Анастасия.
— Рукописи — нет. Сцены встречи двух «любящих людей» — да, — исчерпывающе ответил Михаил.
Он и сам не ожидал, что Ася будет настолько впечатлена услышанным. Ох, что сейчас начнется! Как пить дать, и бедолаге Ребушинскому, царствие ему небесное, прилетит, за то, что плохо повлиял на молодежь.
— Ужасно. Позор, — тихо, и оттого еще более страшно произнесла учительница словесности, — так вести себя с человеком, который чуть жив. Которого ты любила! И любишь.
Анастасия вскочила с места и заходила по комнате, натыкаясь на мебель.
— Но он… Это же уму непостижимо — жениться на другой, не сказать ни слова, дарить девушки поцелуи и объятия… Где там? В конюшне? — она обернулась к брату.
И замерла, увидев, что тот улыбается.
— В гостинице при конюшне, если я правильно понял мысль автора. Но Ася, я думал, ты прежде всего накинешься на слог, разберёшь по косточкам стилистику этого сочинения…
— Да бог с ней, со стилистикой, хотя она кошмарна! — едва ли не со слезами закричала Анастасия, — но как можно писать ТАКОЕ о Штольмане и Анне Викторовне! То есть, — девушка смешалась, — о Якобе фон Штоффе и графине Морозовой…
Повисла тишина. Анастасия стиснула руки, пытаясь успокоиться.
— Не смейся, Миша. Я ведь про них — настоящих, от кого только не наслушалась. Понятно, что идеализируют и Якова Платоновича, и Анну Миронову, но все же — полностью такое не придумаешь! Они столько добра людям сделали, и ничего за это не просили и не ждали. И любовь у них была. Та, что раз в жизни встречается. У меня, может быть, не сбудется, но жить легче, если знаешь, — она просто есть. Сильнее разлуки и смерти. Без подозрений и вот этого — кто кого подденет больнее…
Она резко замолчала, а потом спросила брата — убито и беспомощно:
— Я опять говорю слишком красиво, да?
Михаил подошел к ней, осторожно обнял за плечи, заглянул в лицо:
— Все ты правильно говоришь, сестренка. Плакать не надо — для тебя обязательно найдется настоящий человек. А бред этот … про хромого краба и ледяное сияние! Да ну его … к черту. Девчонка писала, без мозгов и сердца. Разве ей под силу затонских Сыщика и Барышню замарать?
Анастасия покачала головой.
— Эх, — продолжал Михаил, — я-то думал, ты посмеешься, ну — рассердишься кончено, на безграмотность и падение морали среди подрастающего поколения. Пойдешь войной — на пошлость и глупость.
— И пойду! — сверкнула глазами сестра.
— Вот, узнаю мою Аську. Давай-ка я тебя все же повеселю. Где-то был тут совершенно замечательный кусочек…
«Графиня Марианна созерцала собственные фигуристые прелести в зеркале, под одобрительным присмотром верной Мавры. Собираясь с деловым визитом к фотографу, автор ошеломляющего романа «Страсть и измена», превзошла в соблазнительной грации саму себя. Атласное платье цвета электрик с глубинным декольте эффектно очерчивало бюст скромной Венеры, а легчайшая серебристая накидка расходилась нараспашку интригующим занавесом ровно посредине. Зрелую, но столь же влекущую красу графини скрыть было невозможно. И пусть презренный Роман Морозов встретит ее, гордую и независимую, и сразу увидит все, что он потерял!»
— Какое декольте — глубинное? — подняла брови Анастасия, — среди бела дня, у приличной дамы? И легкая накидка из шелка?
— Которая все… гм, прелести оставляет на виду, — подтвердил брат, — а за окном у них поздняя осень, между прочим.
— Кашлять матушка Авроры будет посильнее, чем ты, — предсказала Анастасия. И тут же перестала улыбаться, с тревогой посмотрев на Михаила.
— Да мне уже, знаешь, и не до кашля стало — с такими открытиями! — усмехнулся тот.
Далее к графине явился ее верный друг и соратник на ниве литературы — редактор Рябчиков. На нем-то и было опробовано «глубинное декольте», а также малиновая помада. Впрочем, никаких вольностей графиня не допустила, и Рябчикову оставалось только смотреть издалека — а руками не трогать.
— Бессердечная кокетка, — передернула плечами девушка, — понятно, в кого Аврора — такая. В маму.
— Эх, ничего-то бедняга Рябчиков не дождется! — кивнул Михаил.
— Ну вот как, как же девочкам объяснить, что это подло? — печально спросила Анастасия, — зачем на чужих чувствах играть? Пусть он смешной, толстый, и ты его не любишь, но мучить-то для чего? Чтобы неверный муж приревновал? Фу!
— Может быть, тебе устроить обсуждение романов Тургенева? — предложил брат, — «Накануне» — очень подойдет.
— Его в программе нет… Но я не побоюсь! — решительно объявила Анастасия.
— Уверен в этом! Ну что, готова к дальнейшим событиям сей леденящей истории?
— Готова. Врага нужно хорошо рассмотреть!
Анастасия расправила плечи и глубоко вздохнула, точно собиралась войти в холодную воду.
«Утираясь фартуком и перчатками, Иван Стравинский рыдал, словно невинное дитя, лишенное радости. Увы, все его ночные телодвижения в операционной оказались напрасными, и пациент решил окончить свои дни. Аврора, истомленная и прекрасная, с тенями под бездонными очами, которые делали ее еще одухотворённый и небесней, в глубоком ужасе созерцала состояние коллеги. Как! Этот сильный человек и врач, полный особого юмора и живости, еще недавно искрометно назвавший идиотом раненного мальчика, коий не сумел как следует себя застрелить, одаривший столь же неожиданным сравнением его матушку, — этот человек лил слезы! Из-за сбежавшей души пациента. Сколько же в нем доброты, сострадания и благородства — подумать страшно!»
— Страшно, — согласилась Анастасия, и погладила вновь вернувшегося в комнату Николая Васильевича. Тот насмешливо щурился.
Михаил хмыкнул, и продолжил чтение.
Полиция изучила письмо, принесенное Авророй Романовной из дома Залихватского. Выяснилось, что через почту убитые моряки передавали друг-другу шифрованные послания о дате карточной игры, и месте где оная должна случиться. Была изъята вся корреспонденция Смиренного, Залихватского и Некрасивого. В ней они пытались каким-то образом поручить выгодные закупки для флота своему человеку. Все эти интересные послания подвергались на почте незаконной проверке…
«Влетев в отделение почты, словно черный камень возмездия и закона, Гектор Гордеевич обнаружил отсутствие служащего Тополькова, который только и мог быть ответственен за погружение во внутренний мир конвертов. Зато прямо в его полицейский глаз бросился нож, который был поразительно родственен тем ножам, что присутствовали рядом с умершими телами офицеров. Те ножи, почти все, были безнадежно и огорчительно тупы — по приказу хозяина гостиницы, не желавшему кровавых побоищ. Но один из них являл хищное наточенное острие, и на лице его была написана жажда чьей-то смерти. Почтовый нож составлял триаду с безвредными и лишенными своих способностей приборами…»
— Если ножи похожи, их могли подменить. Или перепутать… — против воли заинтересовалась Анастасия, — хотя, если ты убил острым ножом — как можно его спутать с затупленным?
— И унести с места преступления чистенький и безопасный, а испачканный в крови оставить на месте! — дополнил Михаил.
Брат и сестра переглянулись. Кот на полу зевнул, и плюхнулся на бок, привалившись к ноге Анастасии.
«Посещения и опросы домов убиенных дали целый урожай характеров. Смиренный весь последний год провел в тоске и рыданиях, призывая погибшую невесту. Залихватский много пил и частенько играл в прятки со своей супругой по всему городу. И только Некрасивый вел себя как всегда — с бестрепетной наглостью и самодовольством.— Их явно связывала тайна карт и денег! — мудро заметил Гектор Гордеевич.— И трех… нет, четырех ножей — тупых и острых, — гулко и печально вздохнул Якоб фон Штофф…Тем временем, кошмарные сны кружили слабую голову Авроры Романовны, являя ей громотекучую реку и мертвый силуэт утонувшей девы, завывавшей — «Месть за меня!».Во сне графиня не сумела поставить дух на верное место, и послать в небытие. Громко крикнуть своим чистым и натренированным голосом никак не получалась, и дева нагло мучила своим грустным присутствием духовидицу, пока та не разомкнула густые опахала пушистых ресниц.Спустя время стройная и точеная, как пальма черного мрамора, Аврора вошла в полицейский кабинет. Увы, вместо верного и надежного Гектора ее очи наткнулись на мятое, бледное и зыбкое лицо фон Штоффа.— Я не к вам, и слова не вымолвлю в ваш адрес, — холодно резанула духовидица, строча записку для господина Сундукова.— Вы уже сии слова вымолвили, и именно мне, — закинул сети сыщик, играя несчастными глазами и сединой, — выслушайте мои резоны и примите к сердцу…— Вы безбожны и черствы, отвратительны и жестокосердны! — вскричала Аврора, — вы смели целовать меня, манить блеском обручального кольца и законной свадьбы, я летела глупой бабочкой на ваш огонь, роняя свою честь и достоинство, а вы глумливо готовили сачок. Как можно было просить моих рук, коли иные руки уже украшены вашими брачными обетами!— О, если бы вы знали, в каком состоянии те супружеские персты, коими вы укоряете меня, вы бы даровали свое прощение! — кроша зубы и десны проговорил Якоб фон Штофф…»
— Я просто теряюсь в догадках, — фыркнула Анастасия, — какая же может быть уважительная причина у этого… персонажа? По мне, так только если неизвестная нам дама силой приволокла бедолагу к алтарю, грозясь в случае отказа убить Аврору.
Михаил поднял глаза к потолку, и постарался придать лицу выражение «страдающий Вертер»:
— О нет! Жена фон Штоффа — это и есть Аврора! Но она была загипнотизирована, и ничего об этом не помнит! А сыщику велено молчать, ибо стоит ему напомнить девице о венчании, как она, повинуясь отсроченному приказу, свершит самоубийство!
Не выдержав такого накала патетики, оба расхохотались.
— Боюсь, даже наши версии писательнице в голову не придут, — грустно сказала Анастасия, вытирая глаза, — а некоторые считают, что девочкам не нужны математика и логика! Напротив, срочно требуются дополнительные занятия.
— Обдумаем, — согласился Михаил.
— Знаешь, а я… я бы его все-таки выслушала, — призналась вдруг Анастасия, — лучше все узнать, а потом уже выводы делать. Фон Штофф очень виноват. Но вдруг все-таки — не виноват? Силой заставили, и угрозами…
Брат молча развел руками.
Аврора же никакими сомнениями не страдала. Крикнув женатому поклоннику, что чем унижать себя общением с ним, она лучше добровольно сдастся Крушилину, графиня удалилась из участка. Так и не раскрывший свадебной тайны, Якоб остался «стоять скрюченным столбом, символизируя воспаленную совесть всего мужского коварства».
Не успела Аврора Романовна сбежать от несчастливого дуэлянта, как едва не влетела в объятия того, кому везло несколько больше. Князь Клюевский, желая услужить прелестной страдалице, пригласил ее на ужин. «Фигура Духовидцы согласно качнулась, и они с князем удалились в особняк, преодолевая холодный ветер и вселенскую тоску…»
Пока фон Штофф мучился от моральных и не до конца заживших физических травм, Сундуков прочитал записку Авроры, и помчался арестовывать Тополькова. Служащий, оказавшийся «маленьким и печальным, словно несправедливо выгнанный пес», признался в убийстве из мести.
» — Дочь моя, Алекса, была невестой Смиренного. А сей негодяй проиграл ее в карты Некрасивому, коий воспользовался правом выигрыша, выманил мое дитя на улицу, и похитил! Смиренный и Залихватский оказывали ему подмогу, и ни одного шевеления не сделали, дабы выручить ее. Некрасивый посадил Алексу в лодку, и через ночные бушующие волны поплыл с ней прочь. Не вынеся обмана, моя девочка предпочла утопнуть, но не достаться уже никому!»
— Ася, вот я не пойму, — отвлёкся Михаил, — за что наша писательница Инкогнито так ненавидит мужчин? Фон Штофф — не то глупец, не то подлец. Сундуков — карьерист и эгоистичный пакостник. Роман Морозов — изменник. А здесь, смотри что выходит: любящий жених ставит на кон невесту! А проиграв, помогает ее похитить, и ничего не делает для того, чтобы выручить. Это какой свиньёй надо быть! Карточный «долг чести» не оправдывает. Уверен, самые отпетые гусары со мной согласились бы.
— Можно подумать, женщины тут лучше, — хмуро отозвалась Анастасия, — одни наряды в головах, да собственные переживания. Только бедную Алексу жаль… Но тоже странно — зачем она сама явилась Авроре? И помогла поймать отца, который ее любил, и отомстил ее же мучителям?
«Увы, справедливая и хитроумная казнь Тополькова не заслужила милости от закона. Отец погибшей девушки вынужден был последовать в камеру, где ожидал суда.— Наш суд — самый негуманный суд в мире! — возопил Гектор Гордеевич, — ни милосердия, ни внимания к человеку и его обстоятельствам, только желание раскатать его во имя приговора!»
— Кто бы говорил, — прокомментировал Михаил.
Анастасия кивнула.
— Какая все-таки хромая композиция, — добавила она, — до самого конца мы не знаем почти ничего! Ни о девушке, ни о подозрительном выигрыше. Пусто, пусто, только возвышенная и страдающая Аврора показательно мучается. И вдруг факты как яблоки из мешка на голову.
— А кто у нас учитель словесности? — укорил Михаил, — тренируй своих учениц, пусть сюжетные сочинения почаще пишут. Тогда и выйдет толк.
— Ты мне дай эту рукопись, Миша, — попросила в ответ Анастасия, — я по почерку вычислю, кому точно дополнительные занятия нужны.
— Нет, — твердо сказал брат, — я тебя, Ася, знаю — актриса ты никакая, уж извини. Не сумеешь скрыть от девочки, что тебе известно… нечто. Она поймет, что ее выделяют, и не в лучшую сторону. Поэтому влияй на весь коллектив, и воспитывай. Думаю, не только автору истории хорошие книги и умные разговоры пойдут на пользу. Ну а тетрадку придется сжечь — хотя большего она и не заслуживает.
Николай Васильевич потянулся, ловя когтем подол платья, и широко, со вкусом зевнул.
«Изысканно воздрав ногу на ногу, Аврора тянула багряное душистое вино, и плыла всей своей головой на белых парусах. За окнами туманилась и пенилась ночная мгла. В гостиной князя Клюевского загадочно осеняли сумрак восковые свечи. В их ореоле Клюевский выглядел очень романтично и загадочно. Мерцающие рубинами глаза, распахнутый ворот рубашки, обнажающий мужскую шею. Слова, падавшие в уши графини, повествовали о дальних странах, жутких культах, необычных нравах. О новых рождениях душ, и наказаниях, которые они терпят за свое несовершенство.Аврора то начинала нежно смеяться, как соловей, то проваливаться в воспоминания князя неостановимым метеором. Порой ей мерещилась она сама — в роскошном парчовом платье и фероньерре древности, с невероятными золотыми старинными локонами. Это было красиво! И князь был красивым… И вино — будоражащим. А она сама была современной смелой женщиной, которую не страшит хищный мужчина, особенно после недавнего урона своего девичьего благопристойного имени. Ах, какая у него голая шея, в мускулах, сухожилиях и напряженных нервах… ммм… А нога на ногу — весьма женственная и независимая поза коварной русалки.«Только бы какая-нибудь служанка со шваброй не вывалилась в дверь, — более четкая и тяжелая мысль решительной мышью проскакала по туманной голове. — А то придется сочетаться замужем с князем! А он пока меня тоже… ик, не заслужил!»
За помощь и консультации благодарю Афину и Робин Гуда
«Пора, пора раз и навсегда разобраться со всеми моими женщинами. Вот женюсь на одной, остальные враз засохнут. Осталось решить — на ком…»
(А.Белянин «Век святого Скиминока»)
— Я тоже не понимаю Вернера. Но…
Проходившая мимо кабинета Зиночка тут же остановилась, оглянулась и на цыпочках приблизилась к дверям. Обычно отцовские разговоры она не подслушивала, так как глава семьи с посетителями куда чаще обсуждал скучные денежные дела, а не бытие соседей. Но нет правил без исключения — и в мужской беседе могут порой захрустеть чьи-то перемываемые косточки. Вот как сейчас.
— Нет, вы подумайте, — перебил тонкий голос, принадлежавший папиному гостю, господину Хорькову, — сын водится с юной еврейкой, приглашает ее в дом — а отец и ухом не ведет! Хех!
Зиночка мысленно увидела, как заблестели маленькие глазки Хорькова, как пригладил он пушистые усики над крупной красной губой. Этот господин, вопреки фамилии, ничем не напоминал хорька — скорее уж сытого толстого кота, который, тем не менее, никогда не откажется от лишней мисочки сметаны.
— Абсурд, — признал папа, — я бы понял, будь она из богатой уважаемой, — насколько это можно — семьи. Но здесь…
— Ну… — насмешливо протянул Хорьков, — пара-тройка лет, и получит наш Александр Карлович чернявенького внучка!
Зиночка вспыхнула и невольно попятилась прочь.
— Послушайте, но нам-то достойно ли такое обсуждать? — попытался прервать собеседника папа.
— Не скажите-с… — с насмешливой укоризной возразил Хорьков, — вы, как родитель, должны понимать. Когда детишки … шалят-с, кто же остановит безобразие? Только общественное мнение!
Терзаясь самыми противоречивыми чувствами, раскрасневшаяся Зиночка бросилась в свою комнату. Там она присела на стул, вскочила, дрожащими пальцами стала собирать в стопку учебники, рассыпала их по столу… Наконец, замерла у окна, не замечая точек и тире, оставленных дождем.
Какой позор! Быть влюб… То есть испытывать… Нет. Понимать, что тебе нравится человек, который медленно, но верно делается посмешищем города, — это ужасно! Вот до чего дошло — Яшу и эту Мануич воспринимают, как будущих… Как настоящую пару!
Незаконную и постыдную!
Как никогда Зиночка ощущала тесное родство со своей Авророй Романовной, преданной и опозоренной. Мучимой страшным стыдом за то, что так доверчиво подарила благосклонность недостойному человеку. Что ж, она, Зиночка, отомстит за них обеих. Якоб фон Штофф будет скован своим подлым браком по рукам и ногам, а его супруга… О, этой супругой он никак не сможет гордиться!
Карандаш опять ожил в пальцах писательницы, неся справедливое возмездие…
«Сияя горькой бледностью и голубыми очами, Аврора Романовна шествовала по улице, замкнувшись на все ледяные замки своего богатого духовного мира. Мало кто готов был последнее время мешать духовидице странствовать по аристократическим чертогам ее женского разума, опасаясь пробудить раненое чувство гордости и достоинства. Но сегодня такой грубиян нашелся, и слетел с пролетки посредине улицы, столбом вырастая на пути Авроры.
Мятый и страшный, как ненужный и поруганный лист бумаги, фон Штофф взмолился:
— Одарите меня драгоценной минутой внимания, Аврора Романовна. Позвольте излиться моему покаянию и признанию! Я должен был раньше разоблачиться перед вами!
— Это не перевернуло бы стрелки жестокой реальности! — хриплым от боли скальпелем резанула графиня, — вы — чужой муж, а значит, даже взглядом трогать меня не имеете права!
— Неужели вашему высокому уму и пылкой фантазии неинтересно, с кем повязал меня алтарь?!
— И кто же она, та, под чьи ноги вы столь жестоко кинули мою честь и счастливую жизнь?! — суровые глаза графини плясали танец смерти.
Дабы разделить с бедной девицей груз кошмарного признания, сыщик попытался свести все к игре в шарады:
— Вы и сами сможете догадаться, о светоч разума и логики! Хотя бы с трех раз. Подсказываю — вы знаете мою жену!
Ужасающая, как незваный вампир на кладбище, догадка пробежала по лицу Авроры, оставляя следы, полные отвращения и гнева. Ее непревзойдённый мозг уже выдернул нужное воспоминание и припечатал коварное имя. Его и выплюнули искривленные губы обманутой невинности:
— Вы сочетали себя с… Амалией фон Моргенштерн?
Ответ был каллиграфически выписан на поникшем и поседевшем лице Якоба фон Штоффа. Через секунду в это же самое лицо впечаталась громогласная пощечина, которая в самых понятных выражениях сообщала мнение графини по поводу выбора неверного избранника…»
Амалия фон Моргенштерн и правда, упоминалась в книге Ребушинского. Эта дама меняла мужчин, как перчатки, а убивала с невероятной легкостью и изобретательностью. Зиночка улыбнулась. Вот с этой хладнокровной бестией, преступницей, развратницей отныне будет фон Штофф влачить жалкое существование. Раз не оценил чистейшей воды бриллиант по имени «Аврора»!
От порыва осеннего ветра задребезжали стекла, а дождь застучал по ним крупным горохом. Но среди вполне заурядных звуков Зиночке послышался тихий и страшный голос, полный с трудом сдерживаемой ярости:
— Никогда, фройлян! Ни-ког-да я не женился бы на Амалии! И вообще ни на ком, кроме…
Зиночка зажала уши, и замотала головой, надеясь избавиться от непрошенных возражений. Не женился бы он! Да кто его, персонажа, спрашивает? Она — автор, она так видит.
— Неужели вам совсем не совестно? — печально и сочувственно спросил другой голос — женский.
Нет. Ей никогда не бывает совестно. И вообще — разве слишком много о себе возомнивший гордец, одержимый странной работой, не заслуживает наказания? Вот пусть теперь, попав во всевозможные ловушки, замарав себя предательством и изменой, он и пьет унижения полной чашей!
А прекрасная Аврора, напротив, будет возвышаться над бывшим избранником, как… как… «Стальная белоснежная лилия над грязным пресмыкающимся дождевым червем».
Да, кусочек с пощечиной был чудо как хорош. Гораздо лучше, чем схожий момент у господина Ребушинского. Ибо там Аврора наказала сыщика, находясь под воздействием ужасной гипнотической машины. А гений писательницы Ломакиной создал современную и независимую женщину, которая вовсе не желала быть на десятом месте после работы избранника, и его иных жен. Он еще и угадайку устраивает — «А вот сами додумайтесь, на ком я женат!». Ха!
Однако начинать историю с данного эпизода не стоит. Пусть гром грянет ближе к середине, дабы герои (и возможные читатели) не расслаблялись. Что же такое придумать? Какое убийство послужит фоном для очередного торжества Премудрой Спиритки?
Учительница словесности, Анастасия Дмитриевна, последнее время повадилась устраивать обсуждение книг Ивана Тургенева. Многие девочки в классе с радостью эту инициативу подхватили, так что спрятаться от его романов оказалось совершенно невозможно! Поэтому нынче в Зиночкиной голове мелькали дворянские гнезда, речистые молодые люди и жаждущие благородного поприща девушки. Не сказать, что это сильно угнетало. Неплохо писал Иван Сергеевич, что уж там. Правда, симпатии барышни Ломакиной часто доставались не тем героям. Например, гордая красавица Ирина Ратмирова* нравилась ей гораздо больше толстенькой невразумительной Тани**. Но многие гимназистки на внешность последней вообще не обратили внимания! «Ах, она в своем имение устроила школу! Сама преподает крестьянским детям!».
А уж Елена Стахова* * *
… Сумасшедшая какая-то! Выйти замуж за бедного и больного, овдоветь, и не в благополучный отчий дом возвратиться, а уехать в чужую страну, на войну — сестрой милосердия. Где и сгинуть.
Хотя… Это вполне независимо. А еще модно — до сих пор. Что-то там возвращать народу, нести свет, помощь, и так далее. Зиночка передернула плечами, — никакой вины перед народом она сама не ощущала. Но что-то в этом есть — стоять, такой вот молодой, красивой, к лицу одетой, и совершать подвиг.
Да это же прямо то, что нужно для Авроры Романовны! Подвиг! Чтобы все, а особенно фон Штофф поняли и осознали, какая великая женщина жила рядом. А они — не оценили. А только обижали, унижали и предавали ее.
Что же выбрать? Зиночка задумчиво покатала по столу карандаш. Профессия Авроры диктовала именно медицинский путь на вершины славы. Но образ благородной учительницы, которая милостиво склоняется к детям «чьи нищие головки извлечены из мрака грязи и неграмотности, и обвиты шёлковыми лентами и кружевными воротниками», тоже хотелось воплотить. Ничего! Она придумает еще одну героиню.
История кровавого преступления сложилась довольно быстро. Итак, туманным седым утром на охоте погиб князь Малинин — благодетель и гуманист. В его имении был создана школы для детей бедняков, которых обучала молодая дама — Вера Ястребова.
«Общественное мнение ясно чувствовало, что связь князя и Веры не могла быть простой и невинной. Большинство близких и дальних князю людей полагали, что сия особа, выросшая в доме Малинина, дарила оному свою роль нежной соблазнительной аманты. И плотная неизвестность скрывала, как это отпечатывалось в душе супруга Веры — княжеского охотника Ястребова».
Зиночка прикрыла глаза, рисуя мысленно портрет учительницы. Воображение не подвело — писательница как наяву увидела стройную женщину в очень узком темном платье, которое оживлял лишь кружевной воротник, и скромная драпировка юбки. Увы, воображение забыло напомнить девочке, что ей просто-напросто вспомнился фотографический потрет бабушки в молодости. Именно тогда, в 70-е годы, когда временно опал турнюр, и носили подобные наряды. А значит, быть модно одетой Вера Ястребова, живущая значительно позже, никак не могла.
Но кого это волновало…
«Позднеосенний лес мрачно хлопал подмороженными ветками, метко бросая кровавую рябину под ноги и сапоги княжеской охоты. Седой, морщинистый, и благородный князь готовился явить себя истинным стрелком. Его соратники, среди коих находился и близкий друг, господин В, украшенный светящейся лысиной и очками, рассредоточивались в кустах, готовя все свое мужество и зоркость. Ястребов верно и преданно обратился в правую руку князя Малинина, дабы нести тому всяческую помощь и содействие.
Ярчайшей вспышкой шарахнулась лиса. Но прозвучавший выстрел порвал общие нервы полной неожиданностью и громким вскриком. Высокородный хозяин лесов и нынешней охоты падал, словно сраженный ясень на взволнованные руки Ястребова, разбрызгивая кругом реки крови…»
Тяжело раненного, но живого князя принесли в дом. И вот тут на сцене и появилась Вера, бросившаяся к умирающему благодетелю.
«Гордое, однако нежное и смертельно бледное лицо ее было залито глубочайшей скорбью и печалью. Князь Малинин же посылал ей последние улыбки гаснущими глазами, и повторял, что ничьей вины в его умирании нет. Вера же стискивала свои и его пальцы, обещая несчастному любовь, память и благодарность…»
Зиночка ощутила некоторое недовольство. Новая героиня как-то очень уж ярко засияла в сюжете, тесня Аврору Романовну — а ведь пока даже рядом с графиней не постояла! И кого-то она сильно напоминает… Ту, которую даже не хочется вспоминать… Писательница тряхнула головой, отгоняя неприятные мысли, и вернулась к творчеству.
«Суровая и прекрасная, как справедливый смертный приговор, величественно шествовала Аврора Романовна на службу. Но едва ее шаги спустились по ступеням особняка, прямо перед спириткой над сугробом завис дух князя Малинина.
— О нет, — непоколебимо сошлись на переносице крылатые брови графини, — я говорила, говорю, и буду говорить, что разговаривать с призраками, жаждущими правды не буду! Хватит отбирать мои нервы и время!
— Моя дщерь! Протяни ей руку помощи! -загробно простонал князь.
— Вот и предупреждайте вашу дщерь, а не мою бедную истерзанную голову!
И чертя по дороге полностью параллельный всему внеземному перпендикуляр, Аврора Романовна вихрем домчалась до больничных чертогов…»
Между тем в лесу, на месте злосчастной охоты вовсю шло следствие. Гектор Гордеевич Сундуков, дабы установить путь каждой пули, принялся кропотливо и изобретательно повторять возможные выстрелы.
«Вытащив из кармана огромную дальнобойную рогатку, он поочередно вживлялся во все места кущ и зарослей, кои хранили следы охотников. Запускаемые снаряды летели по своей геометрической параболе, и печально оседали в жухлую траву, оставляя немеркнущие след из привязанных к ним цветных ленточек…»
"Майн гот, фройлян, в чем высокий смысл сего странного эксперимента? — снова услышала успокоившаяся было писательница, — занести в протокол точный полет ружейной пули невозможно через рогатку! Или мой бедный свихнувшийся под вашей рукой помощник впал в детство, где недострелял по безвинным воробышкам?"
Зиночка боязливо оглянулась, но опять никого не увидела. Она из всех сил вцепилась в карандаш, словно только он и мог отогнать от нее непрошенных критиков. Все-то им не нравится! Подумаешь, невозможно определить! Зато какое зрелище: голый лес, следователь с рогаткой, и пестрые ленты на бурой смерзшейся земле.
— Во-первых, это красиво! — отвергла все претензии писательница голосом дрожащим, но уверенным.
Ответом был тяжкий вздох, и звук, с которым обычно со всего маха шлёпают себя по лбу ладонью.
«В это время в приюте милосердной больницы доктор Стравинский добрым словом наставлял Аврору Романовну:
— Пора вам самой научиться говорить грубую правду людям в лицо! Впрочем, у вас это иногда получается вполне интересно. Совершенствуйтесь в общении, ибо я скоро уеду, и мое чуткое руководство вас боле не выручит!
— Куда? — ошарашилась спиритка, которой жаль было потерять наконец-то оценившего ее воителя медицинского поприща.
— Я еду в Китай! В Х., охваченный непобедимой эпидемией чумы. Здесь я закисаю и засаливаюсь в бочонке вульгарности и обыденности. А там смогу прогреметь, как истинный профессионал!»
... Около года назад семья Ломакиных гостила в Москве у близких друзей. В их доме Зиночка заприметила фотографию, на которой была изображена круглолицая темноглазая девушка. Не красавица, но чем-то неуловимо притягательная, даже на взыскательный взгляд гостьи. Портрет окружала траурная рамка, а рядом стоял маленький букет свежих цветов.
— Это моя двоюродная племянница. Совсем молоденькая… Она была сестрой милосердия, и добровольно уехала в Харбин, когда там понадобилась помощь. Возможно, вы слышали о ней, ведь газеты писали о погибших русских медиках. Анна Снежина* * *
…
Нет, Зиночка тогда услыхала это имя впервые, ибо мама, когда правда об эпидемии прорвалась в печать, запретила упоминать дома «чумные ужасы». Ну а Ломакина-младшая тоже не стремилась узнавать подробности о болезни, косившей жителей далекого городка.
Однако, фото юной сестры милосердия, которая так и не вернулась домой, пробудила в сердце волнение, тревогу и грусть… Ненадолго, правда. Шумная яркая Москва подхватила и закружила театрами, праздниками, гуляниями, надежно заслонив трагическую историю Анны Снежиной.
А вот сейчас все вспомнилось, и заставило слегка рассердиться — ну вот, опять Анна! Но тем не менее, это весьма кстати…
Итак, побеседовав с доктором Стравинским, Аврора Романовна вышла на улицу, и — встретила коварного фон Штоффа, который предложил угадать имя его жены.
« — Вы сочетали себя с… Амалией фон Моргенштерн?
Ответ был каллиграфически выписан на поникшем и поседевшем лице Якоба фон Штоффа. Через секунду в это же самое лицо впечаталась громогласная пощечина, которая в самых понятных выражениях сообщала мнение графини по поводу выбора неверного избранника…
Словно умирающая птица, со всех ног неслась графиня Морозова по камням и тротуарам мостовой, потрясая жителей до самых подвалов их душ. Ибо в который раз жестокая жизнь проехалась по лицу спиритки, оставляя неизгладимые следы рокового опыта.
«Все! Я лишаю этот город своей окончательной милости! Никто не любит меня, и не исполняет моих пылких желаний! Так пусть пропадают они все — и живые и мертвые. А я уеду творить подвиг на ниве опасностей и кошмаров, дабы позже газеты принесли на его порог весть о моей возвышенной и драматической смерти…
— О, доктор Стравинский! — воззвала стремительная красавица, черной стрелой в изящной шляпке ворвавшись в больницу, — возрадуйтесь, ибо вы не одиноки в стремлениях добра вселенской пользы! Я еду с вами в Китай!»
________________________________________
*Ирина Ратмирова, **Таня — героини романа И.С.Тургенева "Дым"
* * *
Елена Стахова — героиня романа И.С.Тургенева "Накануне"
* * *
Анна Снежина — прототипом вымышленной героини является Анна Снежкова, сестра милосердия. Во время эпидемии чумы работала в Харбине — в изоляционном бараке. Заразившись, умерла 13 февраля 1911 года.
Источник: https://milmed.spb.ru/skazhite-mne-vo-sne-li-eto-bylo/
Сведений о семье Анны Снежковой я не нашла.
Фотография в московском доме придумана мной.
За консультацию большая благодарность Елене Лунн
“- Свободу попугаям!
Сво-бо-ду по-пу-га-ям!»
(м/ф «Возвращение блудного попугая»)
Конечно, Зиночка не собиралась просто так, легко и быстро отправлять героиню в Китай. Нужно же подчеркнуть, насколько одинока бедная Аврора! Сколько притеснений приходится терпеть ей от «узкоумнуого общества, насквозь прошитого выцветшими патриархальными традициями». Даже любящая мать, оказавшись «костной собственницей, собралась лечь на рельсы паровоза прогресса».
Графиня Марианна, презрев гордость, вызвала на подмогу неверного супруга. Теперь они вместе ожидали дочь, вновь устремившуюся по делам, подбирая самые убедительные слова против ее медицинской поездки. Покамест заготовленные фразы они репетировали друг на друге.
« — Прикинься любящим отцом, и обложи нашу наследницу всеми необходимыми эпитетами и гиперболами! — кричала писательница Морозова.
— Я надеюсь, твой Рябчиков не водрузился где-нибудь в буфете, выставив нос и уши в замочную скважину, дабы уцепить ими тайны моего дома? — гремел разгневанный и вконец раздраженный столь несвоевременными домашними экзерсисами граф, -и запомни: Аврора вступила в пучину экзальтации и упрямства по твоему примеру! Ибо ты не мать ей, а укушенная Аполлоном и его музами ехидна!»
Между тем дело об убийстве на охоте «ветвилось и дробилось, словно самый разлапистый дуб, искривленный ветрами и водопадами». Настрелявшись ленточками, Гектор Гордеевич сделал вывод, что смерть князя Малинина — ужасная случайность, в которой виновен рикошет. Но доктор, проводивший вскрытие, объявил, что пуля «имела столкновение лишь с княжеским телом, и более не мялась ни обо что…»
Из столицы прибыл единственный сын князя Малинина.
Душа Зиночки разрывалась между безусловной симпатией перед человеком самых голубых кровей и желанием намекнуть на неоднозначность образа.
«Желая хранить свое имя и гордую усатую голову от всякого соприкосновения с подозрительной особой, кою выделял его отец, Лев Малинин рубил и резал при всех свое уничтожительное отношение. И к Вере, и к школе, которая столь фривольно расположилась в родовом малининском гнезде…
— Школа будет закрыта, а маленькие крестьяне пусть вернуться на путь сохи и прялки. Ибо незачем отравлять их призванные работать руками слабые умственные извилины!»
Благородный гнев героя Зиночка хорошо понимала. А вот бескорыстную и преданную работе Веру — уже не очень. К тому же, героиня словно бы опережала своими поступками писательский замысел, и всегда оказывалось, что это хорошо ложится в канву событий. Но Зиночке подобное соавторство совсем не нравилось, и она то и дело пыталась призвать плод собственной фантазии к порядку.
Например, устранить супруга Веры из народа — Трифона Ястребова. Он пустился в бега, так как был заподозрен доблестными сыщиками в убийстве князя — из ревности. А чуть позже добавился еще один мотив…
« — Что делает здесь недостойное лицо сей дамы? — вопросил у юриста Лев Малинин.
— Завещание вашего сиятельного батюшки заключает в себе ее имя тоже, — почтительно ответствовал законник.
Нет, не позорное звание невенчанной аманты носила на себе Вера Ястребова. Тайна девочки, возросшей в княжеском доме, была не менее пикантна и загадочна. Вера была порождением самого князя, и беззаконно отпочковалась от великой фамилии путем внебрачного рождения. И вот наследство было обрушено на две головы — сына и дочери. Последняя получила часть золота и дом, в коем здравствовала школа…»
Узнав об этих новостях, сыщики в своих подозрениях против Трифона только укрепились. Как же, супруга получит наследство, если умрет старый князь! Но Вера авторского жеста не оценила. Вместо того, чтобы радоваться возможности развестись с мужем, по которому начала плакать каторга, и обдумывать достойное применение наследству, героиня твердила о невиновности Трифона. Полученные же деньги она намеревалась пустить на школу.
«Неверная луна безжизненной остекленевшей рыбой перекатывалась по черным лабиринтам глухой ночи. Дверь богатого, но одинокого особняка, где с полным правом ютилась ныне Вера Ястребова, сотряслась от сильного удара. Но стоило хозяйке распахнуть створки, как новый стук обрушился уже на нее саму. Жуткий черный плащ стоял на пороге, успешно скрывая зловещий лик. Его кулак, извергая шипящие ругательства, полетел прямо в незаконную Малинину. Вера пала на пол, растянувшись в складках печального платья, но все же крик успел сорваться с непокорных уст. И тотчас щупальцами морского гада сомкнулись чужие пальцы на ее трепещущей шее…»
От сквозняка распахнулась форточка, и Зиночка даже подпрыгнула от неожиданности, с трудом выныривая из «черных ночных лабиринтов». Потом нахмурилась, ожидая новых комментариев от недовольных персонажей Ребушинского. Но в комнате было тихо. Зиночка глубоко вздохнула, расправила плечи, и вновь окунулась в создаваемый ею дивный новый мир.
Веру спасла примчавшаяся вовремя полиция. Правда, поймать Черный плащ они не успели, зато отвезли избитую хозяйку в больницу. Но едва врач осмотрел молодую женщину, и устроил в палате, фон Штофф явился проводить допрос. Убежденный, что преступник — Трифон, сыщик требовал от Веры выдать властям негодяя. И Зиночка уже собиралась описать слезы и горе несчастной жены, жестоко обманувшейся в супруге. Но… Не слушая автора, бледная Вера села на кровати, и заговорила что-то совсем иное:
« — У меня нет даже самых ничтожных сведений о Трифоне. Но никакие подозрения не колеблют моей верной души! Муж не мог быть орудием убиения князя, и это не он маскировал свой лик и кулаки Черным плащом. И это мое последнее твердокаменное слово!»
Зиночке самой захотелось кого-нибудь поколотить. Первый раз она ничего не могла сделать с собственной героиней! Упрямица какая. Ну и ладно. К счастью, Вера — далеко не главный персонаж. Поэтому, пусть живет, как хочет, а Зиночка лучше займется своей любимицей.
«Выполняя страстную просьбу пациентки Ястребовой, милосердная Аврора шла в малининскую школу, дабы сообщить детям об отсутствии в их жизни уроков в течении нескольких дней. Подплывая к классу стройным черным пароходом, графиня услышала, как весь пол в особняке танцует, бегает и хохочет. Простонародные дети без учительского зрака даже не думали впитывать пыльцу знаний со страниц учебников.
Аврору едва не снесло волной вольнолюбивых учеников. Их светлые ленты, локоны и белые рубашки мелькали и кричали вокруг. Не растерявшись, прекрасная Медиум села за рояль, и бегло, изящно, возвышенно, неподражаемо и очень талантливо заиграла самую душераздирающую мелодию. Даже грубые народные сердца не сумели противиться пальцам и ноготкам графини. Они замерли прямо в воздухе, медленно опускаясь на свои парты с приглаженными уже кудрями и воротничками…»
Ах, как бы самой писательнице хотелось, чтобы подобная форма существовала в действительности! Чтобы можно было прийти на уроки в белой шелковой кофточке с кружевом, а не в надоевшем коричневом платье. И косы украсить светлыми лентами — нет, не в праздник, а в самый обычный день. А то и вовсе распустить волосы локонами по плечам, или только на затылке их эдаким хвостиком перехватить… Куда там! У гимназисток — косы, или стрижка. Да и девочек из Слободки она ни разу ни с локонами, ни с хвостиками не видела.
Обидно!
Пообщавшись с детьми, Аврора удалилась, взяв с собой их рисунки — чтобы на следующий день порадовать заболевшую учительницу.
«Пока же утомленная графиня решила перевести дух в родимом гнезде. Вспоминая свою музыкальную победу над диким классом, и упоенная этим, шагнула она за порог. Но натюрморт из мужской трости и цилиндра сообщил ее тонкому уму, что блудный отец ныне находится здесь же.
— Аврора! — прогремел голос батюшки, показываясь из-за двери, — я пришел вернуть, наконец свой родительский долг. И сказать — ты не сдвинешься с места ни в какой Китай! Ибо ты — безмужняя девица, и принадлежишь мне. И коли ты презреешь нашу волю, по твоему следу бросятся вся полиция, а коли нужно — то и армия, чтобы вернуть под наш надзор.
Слезы обиды и унижения брызнули из прекрасных небесных глаз, которые только и могли сказать в ответ:
— Только мужчины могут делать то, что хотят?! Это нечестно! Я — тоже хочу!»
— Но ведь Авроре уже двадцать пять лет, — тихо-тихо прошелестело в голове у Зиночки, — она — совершеннолетняя. Даже кровный отец не вправе ныне по закону возвращать ее домой…
— Жаль, — почти неслышно, но весьма ядовито фыркнул второй голос, — ибо молодая одинокая девица, без дуэньи, отца, или брата — увы, являет себя легкомысленной добычей для хищных лиц мужского пола! А ведь сиятельная графиня совсем недавно была так озабочена и опечалена своей раненной репутацией!
Зиночка что было сил потерла виски, и даже подергала себя за уши. Да, голоса были правы, и что? Ей нужно показать, что для родителей дочь — только вещь! И бояться они не за ее честь, а за потерю родительской власти и влияния! Поэтому все будет так, как она написала.
И выход для закабаленной семейным очагом Авроры остается только один…
«Ловкие пальцы графини составляли в ночи акты жизней и смертей пациентов, когда незваный убиенный дух князя ворвался в кабинет ледяным потоком.
— Опять вы?! — оскорбленно вскричала Аврора Романовна, — я же сказала вам: нет! Не буду я вашей посланкой! Пусть ваша дщерь делает, что хочет, пусть школы тоже выпутывается, как знает! Эти мелкие беды меня не волнуют, ибо мое призвание — спасать Китай!
— Лисааа, — страшно провыли вращающиеся во все стороны глаза князя, найди лису!
— Какую лису? — задохнулась от непонимания Аврора.
— Что за лиса ? — Задала вопрос дверь, распахнувшаяся от шагов доктора Стравинского…»
Здесь писательница с огромным удовольствием описала сцену разговора по душам. Аврора пожаловалась доктору на дар, который не дает ей спокойно жить, есть, работать и спать ночами, ибо мертвецы вечно чем-то недовольны, и требуют справедливости. Стравинский же ответит, «что велика и горька участь сильных личностей, которые выделяются из серой толпы. Они не поняты и залиты слезами тоски и отверженности. Посему, одиночество — то, что вечным венцом украшает их чело».
Девочка даже носом шмыгнула, расчувствовавшись от подобных речей. Ведь и она сама, столь возвышенная и одаренная, обречена на одиночества среди нечутких и равнодушных людей…
« — Вы правы. Даже родители не разумеют меня. Они готовы воспользоваться властью домашних тиранов, дабы не пустить в моем лице помощь в бедный Китай!
— Женщина может стать свободной от отца, ежели примет власть супруга.
— Нет! — сотворила животворящий крест Аврора, — ни за что и никогда я не скую себя еще и этими цепями!
— Я тоже не желаю жениться, — прищурились глаза Стравинского, — и посему предлагаю вам стать моей женой!"
Благородный Старвинский, признав медицинский гений графини Морозовой, предлагал ей исключительно формальный брак, который отпустил бы ее на волю, «словно стреноженную птицу из обвитой удушающим плюшем клетки».
И Аврора Романовна дала свое согласие…
Несговорчивой учительнице Зиночка так же предоставила еще одну возможность изменить жизнь к лучшему. Христофор Иванович В., тот самый обладатель лысины и очков, присутствовавший на охоте, встретил незаконную княжну из больницы. На правах старого друга он умолял Веру не повторять ошибок прошлого.
« — Перед вами иная, новая жизнь, полная денег и возможностей! Я готов разделить ее с вами, честно и бескорыстно Ваш муж — простонародное животное, которое уже едва не пригубило вас! Не зря, не зря князь долго отрицал вашу недальномерную привязанность…
— Князь всегда доверял Трифону! — отвергла дружескую длань разума Вера, — я не буду позволять моим ушам слушать столь нелепые наветы. Благодарю вас за сопровождение.
С этими словами упрямая фигура Веры скрылась в особняке…»
Молодой князь Малинин наотрез отказался влиять на Веру, ибо никакого родства не желал признавать, и судьба Ястребовой была ему безразлично. Единственное, что волновало гордого аристократа — это школа, которая по-прежнему оскверняла один из фамильных домов.
« — О, ежели эта презренная сударыня откажется от странной своей деятельности по убиванию образования об народ, я готов уронить ей на голову еще один мешок денег! И пусть кто угодно забирает ее вместе со златом и уносит на все четыре стороны!»
Но пока что ночью к Вере явился законный муж. И снова, вместо того, чтобы устроить ему суровый допрос, своевольная героиня беспокоилась исключительно о безопасности своего Ястребова.
« — Кто оставил сии отметины на лице твоем! — вопрошал охотник, — скажи, и я верну ему их с утроенной силой!
— Беги, — умоляла Вера, — я люблю тебя и верю, ты невинен и чист пред всеми! Но ужасные подозрения клубятся над твоей головой! Беги, и знай, что если и есть что стальное и прочное в этом мире — так это твоя жена и ее преданность!»
Зиночка даже зубами заскрипела, позабыв о приличиях. Что же это такое! Нет, никогда она больше не будет вдохновляться тургеневскими девушками. Хлопот с такими персонажами не оберешься… Ну ладно, сейчас она сюда полицию приведет.
Доблестные стражи порядка схватили Трифона. Бедняга был водворен в камеру, как убийца князя Малинина, скрывшийся от правосудия. Но и это не охладило Веру.
« — Я пришла принести самую правдивую клятву на Библии, и Своде законов в том, что сама, лично и добровольно уговорила мужа спрятаться в лесной сторожке. Я знала, что ему, как человеку неродовитому и стреляющему, не будет веры. Но он не виноват!
— Даже ваш батюшка не верил ему! — вскричал присутствующий здесь же Христофор Иванович, — когда он рек мне о завещании в вашу пользу…
— О, да вы знал о завещании? — взлетели к седым вискам брови фон Штоффа.
— Так вот почему вы не давали мне покоя с вашей страстью, — ахнула Вера, — и уговаривали отбросить законного мужа, и пасть на ваши плечи! Вас интересовало золото!
— Господин В., вы арестованы! — Провозгласил фон Штофф.
Но Трифон Ястребов тоже остался мыкаться в камере, ибо мозг сыщика пока не определил, кто из подозреваемых подходит к картине преступления лучше…»
За поддержкой Вера отправилась прямиком к Авроре Романовне. И хотя первым желанием графини было отказать — ведь Ястребова и ее супруг не являлись китайцами, заболевшими чумой, противостоять напору гостьи она не сумела. В добавок, снова явился дух князя, завывая о лисе.
«И тут взор Авроры прозрел. Безошибочно выбрала она в стопке принесенных рисунков тот, что являл собой пламенную лисицу. Вера же, будучи наставницей, определила автора, коим оказался сын чучельника. К оному и ринулись храбрые сыщицы, заступившие на место безвольной и неповоротливой полиции…
— Да, милостивые госпожи, — молвил мальчик, отловленный возле лавки отца, — это я рисовал труп лисы с последней охоты. Он никому из господ не понадобился, и сейчас превращается в чучело...»
— Итак, — пробормотала Зиночка, — если одна пуля улетела в лису, то она же не могла убить князя… Значит, в него стрелял кто-то другой!
« — Сия пуля — Трифона! — возликовала Вера, — он убил добычу, но не моего сиятельного батюшку!»
— Э… — Зиночка сморщилась, — забери ты своего Трифона уже! Как же вы мне надоели!
В полиция пришел и сам чучельник, и его сын. Печальный фон Штофф убедился в невиновности Трифона. А главное, понял, что мальчик -важный свидетель, который видел некоего неучтенного охотника за кустами. И сможет его опознать.
«Радуясь возможности припечатать показаниями господина В., фон Штофф велел вывести оного на крыльцо. Однако, прежде туда шагнул молодой князь Малинин.
— Это он, — простер руку мальчик, — он сидел в тех кустах, и выпускал пулю не в лису!
Ошибавшийся по самые уши Якоб фон Штофф сделал вид, что именно сие последствие и имел ввиду. Христофора Ивановича и Трифона Ястребова отпустили, а горемычного князя низвергли в узилище…»
— Вот так, — потерла ладошки писательница, — ничего бы ты не смог без Авроры. Ну и Веры… Дурак ты, а не сыщик!
Кажется, кто-то угрожающе кашлянул. Но тут же послушался легкий потусторонний шелест платья, вздох, встревоженный вскрик — и все исчезло.
Зиночка немного подождала, а потом снова вязалась за карандаш. Нет уж, даже если убийца — молодой князь, надо ему быстренько хотя бы причину благородную придумать. Не ради наследства же он стрелял в отца.
« — Мы получили ныне грозный приказ — арестовать вашего родителя! — изрек фон Штофф, — высшие власти еще не знали о его гибели.
— О да! — гордо поднял свой профиль князь Малинин, -я знаю, что он запятнал себя участием в ужасном заговоре. Это позорило нашу честь! Я смыл ее — кровью. Наше имя не будет трепаться на заборе общественного осуждения.
И светлый лик князя поймал солнечный луч, посланцем воли врезавшийся в маленькое решетчатое окно…»
Можно было ставить точку. Но Зиночке хотелось дать Авроре Романовне возможность еще раз блеснуть умом, храбростью и справедливостью.
«Графиня, дабы успокоить вздыбившиеся нервы, и окончательно утвердить свой выбор нежданного брака со Стравинским, читала на сон грядущий добытую книгу культов и темных сектантских тайн… И вот на страницах явился ей жуткий Куриный бог, требовавший от своих последователей уничтожить мир…»
Девочка попыталась вспомнить название, мелькнувшее в голове. Кто там считал, что мир создан дьяволом и человечеству в нем лучше не существовать? Однажды взрослые что-то такое обсуждали… Она не все слышала, и еще меньше поняла. Но для истории, которую она пишет, так хорошо подходит!
Вот! «Катэры» — так, кажется.
«Не в силах носить в мозгу столь тяжкую догадку, и желая вновь дать направляющий толчок закону, Аврора накинула скромную ажурную шаль на голову, и бросилась в ночь. Презрев очередную гибель женской своей репутации, которая мало кому понадобится в Китае, ворвалась графиня в гостиницу, где квартировал презренный фон Штофф.
— Я по делу! — обрубила она протянутые ей было дрожащие руки возомнившего невесть что сыщика, — вот вам сей бог, и его поклонники — катэры! Они жаждали уничтожить сей презренный мир — совсем как этот ваш Крушилин! Изучайте книгу, и ловите их. А я — пошла отсюда, на этот раз точно, навеки и навсегда.
Но хитрый фон Штофф обхватил прелестную и недоступную фигуру в столь воздушной и невинной, как покрывало невесты, шали, и почти прорыдал, надеясь вызвать в оной страсть и сострадание:
— О, светлейшая, бесценная Аврора! Останьтесь этой ночью здесь… Со мной!
Его нечестивые уста уже воссоединялись с ее лбом и щеками, тяня путешествие прямо к шее. Но точно христианская мученица от языческих лап рванулась графиня прочь, чтобы даже ее ресниц не касалось дыхание, отравленное предательством.
— Нет! Я ничего не слышу, не вижу, и не чувствую — от вас!
Хлопнувшая дверь закрыла непрощенные глаза Якоба фон Штоффа».
… Никем невидимые персонажи книг Алексея Егоровича Ребушинского сидели на кресле, в углу. Комната была пуста — Зиночка только что спустилась к ужину. Настоящая Аврора, бледная и уставшая, склонила голову на плечо встревоженного супруга.
— Любовь моя, — -спросил он, — стоило ли так рисковать собой, оживляя ту, что не была твоим двойником?
— Увы, моему двойнику я уже ничем не состоянии помочь! — прозвучал печальный ответ, — ибо задуман он, как все самое безжалостное, эгоистичное и бездушное. А вот милая Вера сразу явилась, как истинная героиня романов господина Тургенева. Посему и поддержать ее оказалось возможным. И ты очень помог нам, друг мой, давая силы менять ход сюжета, именно через поступки Веры. Мы все-таки сумели переломить… эту странную жестокую девочку.
— Согласен, — сверкнул стальными очами настоящий Якоб фон Штофф, — Наши тезки ныне безнадежны, словно выгравированы на темном могильном камне. Но силами верности, справедливости и любви мы отстояли хотя бы одну героиню, как существо чистое и верное.
— И вообще, какое хорошее имя — Вера… — нежно и чуть загадочно улыбнулась Аврора Романовна.
— И нравится оно не только нам! — подтвердил ее героический сыщик.
* * *
— Яков, — обратился к сыну вернувшийся со службы Александр Карлович, — мне нужно с тобой поговорить.
Младший Вернер последовал за отцом в кабинет. Никаких грехов он за собой не помнил. А и помнил бы — еще не случалось такого, чтобы разговор с отцом завершился для него обидой или унижением.
Александр Карлович сердито взглянул в окно, а затем как-то тревожно — на Яшу. Помолчал. И наконец, протянул мальчику какое-то смятое письмо.
— Посмотри, что я получил сегодня.
Яша развернул желтоватый листок. Начал читать, и зажмурился. Но неровные печатные буквы, казалось, отпечатались на сетчатке, не желая исчезать. В письме речь шла о нем самом. И ... о Руше. Такими словами, которые он никогда не позволил бы себе не то что говорить — а даже думать при ней. Стало жарко и страшно. Нет, не того, что еще может сказать или сделать неведомый автор письма. А того, что внезапно захотелось сотворить самому Яше, если он его имя узнает...
— Я буду с ней дружить, — очень спокойно объявил мальчик, открыв глаза.
— Я знаю, — так, словно это само сбой разумелось, ответил отец, — я сперва не хотел показывать тебе. Сжечь! Но потом решил — ты должен знать. Потому что Аврора тоже может получить такое. Или просто услышать. А тебе не скажет.
— Теперь я это пойму. И не позволю...
Чего не позволит, он уже сформулировать не смог. Но Александру Карловичу уточнения не потребовались.
— Будет трудно, Яков.
— Да.
Яша снова скомкал письмо, и положил в камин. Отец чиркнул спичкой. С минуту они стояли рядом, глядя, как пламя пожирает паучьи слова. Затем Александр Карлович произнес:
— В нашем доме вам всегда будут рады.
Популярное
VKontakte
WhatsApp
Telegram
Отключить рекламу