FILE:LOVE V1.7.6 (гет)

(От лица главной героини)

Меня зовут Лина. Мне двадцать семь лет, и я ненавижу свою работу.

Это не драма. Не гипербола. Я действительно ненавижу каждый день, когда мой будильник звонит в шесть утра, а я уже не сплю — потому что всю ночь ворочалась, прокручивая в голове отчёты, дедлайны и грубое «переделай» от начальника, который не помнит, как меня зовут.

Я живу в однокомнатной квартире на окраине большого города. С окнами на оживлённую трассу, так что спать можно только в берушах. С соседями, которые сверлят стены в три часа ночи (и когда только успевают?). С холодильником, в котором обычно лежат три йогурта, засохший сыр и надежда на лучшее.

У меня нет парня. Нет кота. Нет даже фикуса — засох, потому что я забывала его поливать по две недели.

Всё, что у меня есть — это старый ноутбук, который греется как утюг, и одна игра, к которой я возвращаюсь снова и снова.

Stardew Valley.

Я купила её три года назад, когда уволилась с первой нормальной работы и неделю не выходила из дома, оплакивая свою никчёмность. Тогда она спасла меня. Дала ощущение контроля, когда реальность его отняла.

Поле нужно полить — я полью. Рыбу поймать — поймаю. Сходить в шахту — схожу. Всё просто. Понятно. Клик — и результат. Клик — и награда.

В реальности кликать было бесполезно.

С тех пор я перепрошла игру раз десять. Может, двенадцать. Я пробовала разные фермы, разных супругов, разные стили прохождения. Я знала все секреты, все рецепты, все дни рождения и любимые подарки. Я могла закрыть глаза и провести пальцем по карте долины — и не ошибиться.

Иногда я думала: «Это ненормально. Тратить столько времени на пиксели».

А потом приходила с работы, включала ноутбук и забывала обо всём.

В тот день всё было как обычно.

Я пришла домой в восемь вечера, злая и уставшая. Начальник снова заставил меня переделывать отчёт, хотя я предупреждала, что цифры не сходятся. Коллеги делали вид, что не замечают моих синяков под глазами. В метро какой-то мужчина наступил мне на ногу и даже не извинился.

— Ненавижу, — сказала я пустой квартире.

Холодильник молчал. Йогурты закончились. Я заварила лапшу быстрого приготовления, села за ноутбук и открыла игру.

Но в этот раз мне было не до рутины. Я не хотела поливать грядки, не хотела бегать к Пьеру, не хотела даже рыбачить — а рыбачить я любила.

Я хотела чего-то острого. Какого-то адреналина. Какого-то… взрыва среди тишины.

Поэтому я полезла на Nexus Mods.

— Что тут у нас? — бормотала я, листая страницы. — Новые персонажи, новые фермы, новые монстры… А это что?

«Yandere Elliot».

Я хмыкнула. Мод выглядел как глупая шутка — обещал «новые диалоги» и «интересные механики». Скриншоты показывали Эллиота с красными глазами и странной улыбкой.

— Почему бы и нет, — сказала я и нажала «скачать».

Установка заняла минуту. Я активировала мод, загрузила последнее сохранение (седьмой год, ферма на берегу, замужем за Себастьяном) и… ничего не заметила.

Эллиот стоял на пляже, как обычно. Я подошла к нему, нажала «поговорить».

«О, фермер. Ты сегодня прекрасна. Звёзды меркнут рядом с тобой. Не хочешь ли зайти в гости? У меня есть свежезаваренный чай и несколько глав из новой книги».

— Крипово, — сказала я вслух. — Но забавно.

Я зашла в хижину. Внутри ничего не изменилось — те же книги, тот же стол, та же кровать. Эллиот смотрел на меня с экрана своей обычной мягкой улыбкой.

«Ты так редко заходишь. Я скучал. Твои волосы пахнут землёй и свободой. Я запомнил этот запах».

— Ладно, хватит, — я закрыла диалог. — Пожалуй, удалю завтра.

Я сыграла ещё час. Сходила в шахту, поговорила с Себастьяном (он спросил, не случилось ли чего, потому что я «выглядела странно»), покормила кур.

Потом усталость навалилась, и я выключила ноутбук, даже не сохранившись.

— Завтра, — сказала я пустой комнате. — Завтра всё сделаю.

Я легла в кровать. За окном шумела трасса. Сосед сверлил стену. В голове крутились отчёты, цифры и этот странный Эллиот с красными глазами.

Я закрыла глаза.

И в тот момент, когда сознание начало проваливаться в сон, я заметила странное свечение. Экран ноутбука, который я точно выключила, мерцал тусклым голубоватым светом. На нём, как в замедленной съёмке, разворачивался код — строчки, которые я не писала, не устанавливала. Они текли, переливались, складывались в причудливые узоры, а потом… экран погас.

— Странно, — пробормотала я, но глаза уже закрывались.

Странный свет мне приснился. Или не приснился.

Я провалилась в темноту.

А потом я проснулась на траве.

Солнце светило в глаза, пахло сырой землёй, а под головой была не подушка, а корень старого клёна.

Я села. Огляделась.

Знакомая тропинка. Автобусная остановка. Вдалеке — крыша дома, который я строила в игре десятки раз.

— Это сон, — сказала я вслух. Голос не дрожал. Странно.

Я ущипнула себя за руку. Больно.

— Определённо сон.

Я ущипнула ещё раз. Больно. Сильно.

В кармане джинсов (откуда джинсы? я ложилась в пижаме) нашлось письмо. Старая бумага, знакомый почерк.

«Лина.

Если ты читаешь это — значит, ты всё-таки вернулась. Или попала сюда впервые. Я не знаю, как работает магия, но знаю одно: этот мир теперь твой. Так же, как ты была его частью.

Не бойся. Здесь тебя любят. Даже если ты ещё не встретила их.

Твой дед».

Я перечитала письмо три раза. Потом посмотрела на свои руки — грязные, с обломанными ногтями, без привычных мозолей от мышки.

— Я в игре, — сказала я. — Я в чёртовой игре.

Сердце колотилось где-то в горле. Первым порывом было запаниковать. Закричать. Попытаться проснуться.

Но я не закричала.

Потому что, если честно, в моей реальной жизни не было ничего, ради чего стоило бы просыпаться.

И потом… тот свет. Тот код, который я видела перед сном. Может, это был не сон. Может, мод что-то сделал. Может, я сама себя сюда запустила, сама сломала границу между мирами.

Или это просто игра.

Но сейчас это не имело значения.

Я встала, отряхнула джинсы и посмотрела на заброшенный участок, который предстояло расчистить.

— Ну что ж, — сказала я ветру, деревьям и этому странному, пиксельному небу. — Давай попробуем.

В конце концов, я перепроходила эту игру десятки раз.

Что может пойти не так?

Боль в спине была первой, что я осознала. Настоящая, тянущая, будто я таскала мешки с цементом, а не виртуально поливала грядки.

Запах был вторым. Сырая земля, скошенная трава и… навоз. Боже, откуда здесь навоз? В игре он был просто пиксельным квадратиком, который мило «плюхался» в инвентарь.

Открыв глаза, я уставилась в бледно-голубое небо, расчерченное ветвями старого клёна. Сердце колотилось где-то в горле. Знакомый скрип телеги, доносившийся от автобусной остановки, и далёкий крик петуха (Марни, чтоб её, опять забыла закрыть курятник) подтвердили худшее.

Я в Stardew Valley.

В полном объёме. В 3D. С запахами, осязанием и, как выяснилось позже, с полным отсутствием интерфейса.

Первая паника прошла быстро. На удивление быстро. Может, потому что я знала эту долину лучше, чем свою реальную улицу. Или потому что дед, чьё письмо нашлось в кармане джинсов (реальных, грубых джинсов, натирающих коленку), смотрел на меня с фотографии с таким умиротворением, что отрицать очевидное было глупо.

— Ну, здравствуй, — прошептала я, оглядывая заросший сорняками участок.

Реализм — жесток.

Первые три дня я просто выживала. В игре, чтобы срубить дерево, нужно было кликнуть мышкой десять раз. Здесь же я еле отскребла старый топор от земли и, промахавшись раз десять, поняла, что спина болит не просто так. Каждое движение требовало усилий. Я вся взмокла, пока расчистила пространство для первой, самой убогой грядки.

Рюкзак. О, это была отдельная песня. В игре это были просто ячейки. Здесь — старый, выцветший рюкзак из плотной ткани, который Пьер отдал в придачу к семенам (сжалился, наверное). Туда помещалось ровно четыре вещи: топор, мотыга, лейка и пакет семян. И если я клала туда грязную редиску, то семена оказывались в земле.

Стирка, штопка, постоянное чувство песка в волосах и мозолей на руках — вот чем обернулась моя любимая игра.

Но… это было прекрасно.

На пятый день, когда я, хромая от усталости, тащилась к магазину Пьера, чтобы продать жалкую горстку пастернака, меня окликнул хрипловатый голос.

— Ты новенькая? С фермы?

Я обернулась. Себастьян стоял, прислонившись к стене дома, с сигаретой в руке и с таким выражением лица, будто решал, стоит ли вообще со мной разговаривать.

Чёрные волосы падали на лицо, закрывая глаза. В игре он казался просто угрюмым. Здесь же, вживую, я заметила, как он прячет улыбку, и как его взгляд скользит по моим рукам в ссадинах, по порванному рукаву куртки.

— Угу, — выдохнула я, поправляя лямку ненавистного рюкзака. — Фермер. С нуля.

— Видно, — он усмехнулся краем губ, кивнув на мои руки. — Выглядишь так, будто пыталась задушить сорняки голыми руками.

— Так и было, — честно призналась я.

Он хмыкнул и сделал затяжку. Я смотрела на него и думала: в игре он всегда был моим фаворитом. Замкнутый, с аурой «не трогай меня», с синтезатором, за которым он проводил ночи. Но здесь, в реальности, он казался… другим. Живым. С тенью усталости под глазами и странной мягкостью, которую он так старательно прятал.

— Если хочешь, — сказал он, бросив сигарету в урну с какой-то неестественной для «плохого парня» аккуратностью, — могу починить твой рюкзак. У меня есть крепкая нить. А то у тебя скоро дно вывалится.

Я посмотрела на протёртое дно своего рюкзака, откуда уже выглядывал уголок лейки.

— Спасибо, — выдохнула я с таким облегчением, будто он предложил мне ночлег в пятизвёздочном отеле.

Так началась наша дружба.

Вечером того же дня я сидела в его комнате в подвале. Он молча штопал мой рюкзак, а я разглядывала его рабочее место. Синтезатор стоял в углу, рядом — стопка нот, исписанных аккуратным почерком. На столе — ноутбук с открытым редактором кода.

— Ты программист? — спросила я, кивая на экран.

— Фрилансер, — ответил он, не отрываясь от шитья. — Пишу код для мелких заказов. А по ночам — музыку.

— И то, и другое требует терпения, — заметила я.

— И умения сидеть в подвале, — усмехнулся он. — С этим у меня отлично.

Я улыбнулась. В игре я знала его расписание, любимые подарки, дни рождения. Но здесь, в реальности, я видела, как его пальцы ловко управляются с иглой, как он иногда поправляет чёлку, когда она падает на глаза, как он напрягается, когда наверху раздаётся голос Деметриуса.

— Готово, — сказал он, протягивая рюкзак. — Держись. И в следующий раз не носи в нём камни.

— А куда их носить? — удивилась я. — В карманы?

— В сундук, — он пожал плечами. — У тебя же есть сундук? Поставь у входа в шахту, складывай руду там. Рюкзак для еды и инструментов оставь.

— Логично, — протянула я, чувствуя себя идиоткой. В игре я всегда так и делала, но здесь, в реальности, даже такая простая мысль не пришла в голову.

— Ты же в шахту собираешься? — спросил он.

— Боюсь, — честно призналась я. — Там слизни.

Он впервые засмеялся. Настоящим смехом, а не усмешкой.

— Слизни — это самое безобидное, что там есть, — сказал он. — Но если хочешь, я покажу тебе пару безопасных уровней. У меня есть карта.

— Ты ходишь в шахту?

— Иногда. Когда нужны ресурсы для заказов. Или когда хочется побыть одному.

Он сказал это так просто, будто мы всегда были друзьями. Будто не было этой странной разницы между «игрой» и «реальностью». Будто я всегда была здесь, в этой долине, с дырявым рюкзаком и мозолями на руках.

— Себастьян, — сказала я.

— Мм?

— Спасибо. Не только за рюкзак. За… в общем, за всё.

Он посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то — удивление, может быть, или растерянность.

— Не благодари, — сказал он. — Я просто делаю то, что должен.

— Нет, — покачала я головой. — Ты делаешь больше. И я это ценю.

Он хотел что-то сказать, но в этот момент наверху раздался громкий голос Робин:

— Себастьян! Ужин!

— Мне пора, — сказал он, вставая. — А ты… иди домой. Уже темно.

Я кивнула и вышла на улицу.

Вечер был тёплым, звёзды уже зажигались над долиной. Я сжимала в руках починенный рюкзак и чувствовала, как внутри разливается странное, тёплое чувство.

Я не знала, что меня ждёт впереди. Не знала, смогу ли я выжить здесь, найти друзей, построить дом. Но в тот вечер, глядя на звёзды над Звёздной долиной, я поняла одну вещь:

Я хочу здесь остаться.

Через несколько дней я снова сидела в его подвале. Дружба с Себастьяном оказалась… неигровой.

В игре достаточно было кидать ему в лицо замерзшую слезу каждое утро, и через месяц вы уже смотрели на лунный свет у горного озера. Здесь же я пришла к нему с рюкзаком, который снова пах землёй и потом — на этот раз я умудрилась порвать его о ветку в лесу. Он молча зашивал его, пока я сидела на старой лестнице и рассказывала, как случайно вместо моркови посадила сорняк, потому что перепутала семена.

— Ты безнадёжна, — сказал он, откусывая нить зубами. — Но рюкзак теперь продержится. Не носи в нём камни.

— Я запомнила, — вздохнула я. — Сундук у входа в шахту. Ты уже говорил.

— А ты уже забыла, — парировал он, но без злости.

Мы начали проводить время вместе. Он показывал мне лучшие места для рыбалки (в реале это оказалось медитативным, но жутко скучным занятием, пока не клюёт), я делилась с ним тем немногим, что удавалось вырастить. Однажды я притащила ему сашими из лосося, и он смотрел на это с таким удивлением, будто я принесла ему звезду с неба.

— Откуда ты узнала? — спросил он, с подозрением косясь на еду. — Я никому не говорил, что люблю это.

— Интуиция, — улыбнулась я, чувствуя себя шпионкой, которая знает все секреты.

— Странная у тебя интуиция, — пробормотал он, но тарелку принял.

Параллельно я начала общаться с Хейли. И если Себастьян был моим островком спокойствия, то Хейли стала… испытанием.

Мы столкнулись у фонтана. Она, идеальная в своём розовом наряде, с ужасом смотрела на мои сапоги в грязи.

— Ты бы хоть чистила их, — поморщилась она.

В игре я обычно игнорировала её до тех пор, пока она не смягчалась. Но здесь, в реальности, меня задело. Я устала, у меня болели руки, и эта девушка, которая понятия не имела, что такое вставать в пять утра, указывала мне на обувь.

— Знаешь что, — сказала я, устало вздохнув, — если ты такая чистюля, покажи, как это делается правильно. А то я, видимо, дурачусь с тряпкой не с той стороны.

Хейли опешила. Она ожидала либо грубости, либо оправданий. Но не этого.

— Ты… серьёзно?

— Абсолютно.

Это стало странным ритуалом. Раз в несколько дней, когда я возвращалась из шахты или с полей, я находила Хейли у фонтана, и она, брезгливо скривившись, но с какой-то странной педантичностью, учила меня, как вывести пятна, как почистить сапоги, чтобы они блестели, и как зашить дырку так, чтобы не было видно шва. Взамен я приносила ей кокосы — самые красивые, которые могла найти на пляже.

— Этот кокос… не идеален, — говорила она, вертя его в руках. — Но сойдёт.

А потом, однажды, когда я пришла вся исцарапанная после схватки с пыльным шаром в шахте (эти твари, когда разбиваются, разносят пыль во все стороны — ничего опасного, но неприятно), она молча отвела меня в свою комнату, усадила на стул и, не говоря ни слова, обработала мои раны.

— Не смей умирать, — буркнула она, накладывая пластырь. — Кто тогда будет приносить мне кокосы?

С того дня мы стали неразлучны. Она — моя «придворная леди», которая учила меня быть человеком, а я — её «дикий фермер», который учил её тому, что грязь — это не смертельно, а порой даже весело.

(От лица Себастьяна)

Он заметил её в первый же день.

Она шла от магазина Пьера, хромая, сгорбившись под тяжестью мешка с удобрениями. Рюкзак болтался на одном ремне, дырявый, грязный, явно готовый развалиться в любую секунду. Волосы выбились из пучка и лезли в лицо. На щеке — полоска грязи. На руках — свежие царапины.

Она выглядела так, будто её переехал грузовик с удобрениями, а потом заставил пройти ещё пару километров пешком.

Она остановилась у фонтана, поставила мешок на землю и вытерла лоб рукавом. Выдохнула. Посмотрела на закат.

Он стоял у стены дома, прислонившись плечом к холодному камню, и делал вид, что смотрит на экран телефона. Но на самом деле смотрел на неё.

Она не жаловалась. Не плакала. Не оглядывалась по сторонам в поисках помощи. Просто стояла, отдыхала и смотрела на небо, как будто оно могло дать ей ответы на какие-то важные вопросы.

В ней было что-то… необычное. Что-то, чего он не мог понять. Большинство новеньких либо ноют с первого дня, либо слишком быстро сдаются и уезжают обратно в город. А эта — просто стояла. Уставшая, грязная, с дырявым рюкзаком — но не сломленная.

— Ты новенькая? — спросил он, сам не зная, зачем открыл рот.

Она обернулась. Серо-зелёные глаза, усталая улыбка.

— Фермер, — сказала она. — С нуля.

Голос хрипловатый — то ли простудилась, то ли накричалась на кого-то. Но в нём не было жалобы. Просто констатация факта.

— Видно, — усмехнулся он, кивнув на её руки в ссадинах. — Выглядишь так, будто пыталась задушить сорняки голыми руками.

— Так и было, — ответила она без капли обиды.

И улыбнулась.

У неё была улыбка, от которой у него засосало под ложечкой. Не кокетливая, не наигранная. Простая. Усталая. Настоящая.

Он сделал затяжку, чтобы скрыть, что смотрит на неё слишком долго. Но дым попал не в то горло, и он закашлялся. Она, кажется, не заметила — или сделала вид, что не заметила.

Они перекинулись парой фраз. Он предложил починить рюкзак. Она сказала спасибо. Всё.

Но что-то внутри него щёлкнуло.

 

Одним вечером она постучала в дверь подвала.

Он ждал этого стука весь день. Хотя не признался бы в этом даже под дулом пистолета.

— Заходи, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно.

Она спустилась по лестнице, огляделась. В подвале было привычно темно и тихо — только слабый свет от экрана ноутбука да зелёное мерцание лампочки над рабочим столом. Синтезатор в углу, стопка нот, пустые кружки из-под кофе. Запах озона, табака и чего-то ещё — может, старых книг.

Она села на старый диван, положила рюкзак на колени и протянула ему.

— И не говори, что я ничего для тебя не делаю, — усмехнулся он, принимая рюкзак.

Он достал иглу и нить. Она молча смотрела, как он работает. В подвале было тихо — только редкое постукивание иглы и её дыхание.

— Ты программист? — спросила она, кивая на экран ноутбука.

— Фрилансер, — ответил он, не отрываясь от шитья. — Пишу код для мелких заказов.

— И музыку сочиняешь, — добавила она, кивнув в сторону синтезатора.

— И музыку, — согласился он. — По ночам.

— Не спишь?

— Редко.

Она хмыкнула.

— Я тоже. В моём мире я всё время не спала. Только там это было от тревоги, а здесь — от того, что слишком много дел.

Он поднял глаза.

— В твоём мире?

Она на секунду замерла, будто сказала что-то лишнее. Потом махнула рукой.

— В городе. Я из города.

Он не поверил. Но не стал спрашивать.

Лина была другой. Не такой, как все. И он хотел понять — почему.

Я закончил. Протянул ей рюкзак.

— Держи.

Она взяла, кивнула и ушла, оставив после себя запах земли и ежевики.

«Ты влип», — сказал он себе.

Он не стал спорить.

 

В ту ночь он не работал.

Сидел на диване, смотрел на потолок и думал о ней. О том, как она заправляет волосы за ухо. О том, как ругается шепотом, чтобы никто не услышал. О том, как сказала «ты добрый».

Никто никогда не говорил ему этого. Мама видела в нём только проблемы. Деметриус — лень. Марни — жалость. А она сказала «добрый».

Он не был добрым. Он был злым, замкнутым, неудобным. Он курил, хотя мама просила бросить. Он не выходил из подвала по несколько дней. Он не умел говорить о чувствах.

Но она смотрела на него так, будто всего этого не существовало. Будто он был просто… человеком. Не проблемой. Не проектом. Не обузой.

Он закрыл глаза и увидел её улыбку.

— Что ты со мной делаешь? — прошептал он в пустоту.

Ответа не было.

Он включил синтезатор. Пальцы сами нашли клавиши. Мелодия родилась сама собой — тихая, грустная, с проблесками света. Он не записывал её. Просто играл, пока за окном не начало светать.

Впервые за долгое время он не писал код и не принимал заказы. Он просто играл. Для себя. Для неё. Хотя она никогда не узнает.

«Ты влип», — снова подумал он.

И на этот раз он улыбнулся.

Первый Цветочный танец я запомнила навсегда. И не потому, что он был прекрасным.

В игре это событие всегда казалось мне милым: жители наряжаются, танцуют на свежем воздухе, а ты можешь пригласить холостяка или холостячку, если успел набрать достаточно сердец. Я никогда не парилась по этому поводу — ну не получится в первый год, получится во второй.

Но здесь, в реальности, я почему-то разволновалась.

Может, потому что я впервые чувствовала себя частью этого мира. Может, потому что хотела, чтобы кто-то — конкретный кто-то — посмотрел на меня в красивом платье, а не в грязных джинсах с заплатками.

За день до праздника я пришла к Хейли.

— Помоги, — сказала я, вываливая перед ней все свои скромные запасы одежды. — У меня ничего нет.

Хейли посмотрела на мои вещи с таким лицом, будто увидела кучу навоза.

— Это катастрофа, — констатировала она. — Но мы что-нибудь придумаем.

Она перерыла свой шкаф, достала три платья, отвергла два, третье примерила на меня, заколола булавками и заставила простоять полчаса, пока она подшивала подол.

— Ты могла бы просто сказать «спасибо», — буркнула я, когда она наконец отпустила меня.

— Я скажу «спасибо», когда ты не опозоришь меня на празднике, — парировала она. — Будешь танцевать?

— Не знаю. Меня никто не приглашал.

— Кого ты хочешь?

Я промолчала. Но Хейли не дура.

— Себастьяна? — она усмехнулась. — Он редко приходит. А если и приходит, то танцует с Эбигейл. Они дружат с детства.

— Я знаю, — буркнула я.

— Тогда не надейся. Но если хочешь, я могу попросить Алекса пригласить тебя.

— Алекса?

— Он уже пригласил меня, — Хейли поправила волосы с таким видом, будто это было само собой разумеющееся. — Я, между прочим, королева танцев уже пять лет подряд.

— Я в курсе, — вздохнула я. — Ладно, не надо никого просить. Я просто постою в сторонке.

— Как хочешь, — пожала плечами Хейли. — Но платье надень то, что я подшила. А то будешь выглядеть как пугало.

 

В день праздника я надела платье. Оно было красивым — светло-голубым, с кружевом на рукавах. Хейли сделала мне причёску (я просидела на табурете час, пока она колдовала с заколками) и даже одолжила свои туфли.

— Только не втопчи их в грязь, — предупредила она.

— Постараюсь.

Мы пришли на поляну за городом. Праздник был в самом разгаре. Жители расставили столы с угощениями, дети бегали с венками, а в центре возвышалась украшенная цветами арка.

Я заметила Винсента и Джас — они сидели на траве и спорили.

— ...а я говорю, что я могу быть королевой танцев! — настаивал Винсент, нахлобучив на голову венок из одуванчиков.

— Ты мальчик! — возмущалась Джас. — Мальчики не могут быть королевами!

— А вот и могут! Я буду первым!

— Не будешь!

— Буду!

Я улыбнулась. В этой долине даже споры детей казались милыми.

Музыканты — Сэм с гитарой и Себастьян с синтезатором — настраивали инструменты. Я заметила его сразу. Он стоял в стороне, поправлял чёрную рубашку и делал вид, что смотрит в экран синтезатора, хотя тот был выключен.

Он тоже меня заметил. На секунду наши взгляды встретились, и он… отвернулся.

— Ну и ладно, — прошептала я.

Танец начался. Пары кружились под живую музыку. Хейли танцевала с Алексом — они смотрелись как картинка, и я не могла не признать, что она действительно королева. Себастьян стоял у синтезатора, нажимал клавиши, но я видела, как он иногда поглядывает на танцующих.

Эбигейл подошла к нему и что-то сказала. Он покачал головой. Она настаивала. Он снова покачал. Тогда она просто схватила его за руку и вытащила в круг.

— Идём, — услышала я её голос. — Ты обещал!

— Я не обещал, — буркнул он, но пошёл.

Они танцевали неловко — он явно не хотел, она пыталась его развеселить. Но всё равно это было лучше, чем стоять в сторонке одной.

Я уже смирилась, что этот вечер пройдёт в одиночестве, как вдруг ко мне подошёл Эллиот.

— Фермер, — сказал он, и его голос звучал странно — мягче, чем обычно, почти робко. — Не желаешь ли составить мне компанию?

Я посмотрела на него. Красивый, как всегда, но в его глазах не было той театральной уверенности. Он выглядел… нервным.

— Я не очень хорошо танцую, — честно сказала я.

— Я тоже, — соврал он, и я поняла, что он врёт.

Мы вышли в круг. Он положил руку мне на талию, и я почувствовала, как он дрожит. Не от холода. От волнения.

— Ты в порядке? — спросила я.

— В полном, — ответил он, но его пальцы сжались сильнее.

Мы танцевали. Неидеально. Я наступала ему на ноги, он сбивался с такта. Но в какой-то момент я поймала себя на мысли, что это… приятно. Не с тем, с кем я хотела, но приятно.

— Спасибо, — сказала я, когда танец закончился.

— Тебе спасибо, — он поклонился (театрально, но почему-то не раздражающе) и быстро ушёл.

Я смотрела ему вслед и думала: «Странный он всё-таки».

 

На следующий день я нашла на крыльце свёрток.

Внутри лежала маленькая статуэтка — изящная, ручной работы, изображающая двух танцующих людей. И письмо. Без подписи.

«Ты была прекрасна.

Даже когда наступала мне на ноги.

Надеюсь, мы повторим.

Когда ты будешь готова»

Я перечитала письмо три раза. Почерк был каллиграфическим, с завитушками — я узнала его. Эллиот.

— Странный, — снова сказала я вслух. Но статуэтку убрала в дом, на видное место.

 

Вечером я заглянула к Себастьяну. Он сидел за ноутбуком, но, когда я вошла, захлопнул крышку — слишком быстро, чтобы я не заметила.

— Работаешь? — спросила я, плюхаясь на его диван.

— Уже нет, — он повернулся на кресле. — А ты чего пришла? Хвастаться, какая ты была красивая в голубом?

Я хихикнула.

— Ты видел?

— Трудно не заметить, когда Хейли полдня всем рассказывала, что это она тебя нарядила.

— Она преувеличивает, — отмахнулась я. — Но вообще да, я была красивая. В отличие от некоторых, кто топтался у синтезатора и делал вид, что не умеет танцевать.

Себастьян прищурился.

— Я умею танцевать.

— О да, я видела. Твоё па с Эбигейл — это было нечто. Ты наступал ей на ноги раз пять.

— Шесть, — поправил он с усмешкой. — Я считал. А ты, кстати, не лучше. Эллиот после танца с тобой хромал.

— Неправда! — я рассмеялась. — Я всего пару раз наступила.

— Я видел. Издалека, но видел.

Мы переглянулись и оба расхохотались.

— Ладно, — сказала я, вытирая слёзы. — В следующий раз мы точно не опозоримся.

— В следующий раз? — он поднял бровь. — Ты уже кого-то выбрала?

— Нет, — я сделала вид, что задумалась. — Пока нет. А ты?

Он помолчал. Потом улыбнулся — той своей редкой, тёплой улыбкой.

— Если ты никого не выберешь, может, я… — он запнулся, — ну, знаешь. Приглашу тебя. Если захочешь.

— Серьёзно? — я притворно удивилась. — Ты же не умеешь танцевать.

— Научусь, — сказал он. — У меня есть год.

— Договорились, — я протянула ему руку. Он пожал её, как взрослый, и мы снова рассмеялись.

Я вышла на улицу, глядя на звёзды. Цветочный танец не удался. Но, может быть, это было к лучшему.

В конце концов, у меня был целый год, чтобы научить Себастьяна танцевать. Или чтобы он научил меня.

(От лица Эллиота)

Он проснулся от того, что кто-то плакал.

Тихий, всхлипывающий звук доносился откуда-то изнутри. Из него самого.

Эллиот сел на кровати. Простыня сползла на пол, обнажая холодный деревянный пол хижины. За окном ещё было темно — луна только начинала клониться к закату, отражаясь в спокойной воде.

Он провёл рукой по лицу. Щёки были мокрыми.

— Что со мной? — прошептал он в пустоту.

Ответа не было. Но он знал.

Он знал с самого начала. С того момента, как открыл глаза в этой хижине в первый раз — несколько лет назад, когда его персонаж только появился в игре. Тогда он был просто Эллиотом. Писателем. Немного пафосным, немного одиноким, но свободным.

Он помнил тот день. Солнце светило особенно ярко, чайки кричали над морем, а он сидел за столом и писал первую главу своего романа. Он был счастлив. По-настоящему.

А потом пришёл мод.

Он не видел, как его устанавливали. Не слышал щелчка мыши. Но в одно утро он проснулся и понял — что-то изменилось.

В его голове появился новый голос. Тихий, настойчивый, сладкий.

«Она придёт. Ты будешь любить её. Ты будешь принадлежать ей».

— Кто? — спросил он тогда.

Голос не ответил. Но Эллиот уже знал.

В оригинале игры он должен был любить Лею. Художницу с другой стороны долины. Он помнил это. Помнил, как писал стихи о её рыжих волосах, как мечтал пригласить её на ужин, как представлял их совместное будущее.

Но мод стёр это. Перенаправил его одержимость на другую.

На игрока.

На неё.

 

Эллиот встал, подошёл к зеркалу. В тусклом свете луны его лицо казалось бледным, глаза — слишком тёмными, с красноватыми прожилками от недавних слёз.

— Ты не чудовище, — сказал он себе. — Ты просто ошибка.

Он провёл пальцами по стеклу, оставляя мокрый след.

— Но ошибки можно исправить.

Он попытался.

Каждый день он просыпался с мыслью: «Сегодня ты не пойдёшь за ней. Сегодня ты останешься дома и будешь писать». Каждый день он давал себе обещание, которое не мог сдержать.

Ноги сами несли его к её ферме. Руки сами срывали розы, чтобы положить на крыльцо. Губы сами шептали её имя, когда она не слышала.

Код внутри него смеялся.

Он пытался бороться. Прятался в хижине, затыкал уши, чтобы не слышать голос, который шептал: «Иди к ней. Она твоя. Ты должен».

Но голос не затихал. Он становился громче.

Однажды Эллиот не выдержал. Он схватил со стола чернильницу и швырнул её в стену. Чернила разлетелись чёрными брызгами, как кровь.

— Зачем ты это делаешь? — закричал он в пустоту. — Я не хочу! Я никогда этого не хотел!

Чернильница откатилась к стене и замерла. На секунду ему показалось, что она светится — тусклым, красноватым светом. Потом свет погас.

Голос в голове затих. Но не исчез.

Эллиот упал на колени, обхватил голову руками и заплакал.

Он плакал долго. О том, кем он был. О том, кем стал. О Лее, которую никогда не полюбит. О Лине, которую не может не любить.

О том, что он — не человек. Он — ошибка.

 

Сегодня был Цветочный танец.

Он не хотел идти. Но код заставил.

Он стоял в стороне, смотрел, как жители долины кружатся в танце, и искал её глазами. Она была в голубом платье — прекрасная, недосягаемая, чужая. Хейли поправила ей причёску перед праздником, и теперь её волосы блестели на солнце.

Эллиот сделал шаг вперёд. Потом другой.

Он подошёл к ней. Спросил, не хочет ли она танцевать. Голос звучал ровно, но внутри всё дрожало.

Она согласилась.

Они танцевали. Она наступала ему на ноги, он сбивался с такта. Это было не идеально. Но он чувствовал тепло её руки на своём плече, запах её волос — земля и солнце, — и код внутри него пел.

«Она твоя. Она выбрала тебя».

Но она не выбрала.

Эллиот видел, как она смотрит на Себастьяна. Как её глаза ищут его среди танцующих. Как она улыбается, когда видит, что он танцует с Эбигейл — не потому, что рада, а потому, что ревнует.

Она любила не его. Она любила другого.

Код внутри него взвыл.

«Уничтожь его. Забери её. Она должна быть твоей».

— Нет, — прошептал Эллиот, когда танец закончился. — Нет, нет, нет.

Он быстро ушёл, не попрощавшись. Ему казалось, что если он останется ещё на секунду, он сделает что-то ужасное.

 

Дома он сел за стол, взял перо и бумагу.

Код требовал: «Напиши ей признание. Скажи, что любишь. Скажи, что она твоя».

Эллиот сжал перо так сильно, что оно треснуло. Чернила потекли по пальцам, пачкая бумагу.

Он хотел написать правду. Хотел сказать: «Я не могу контролировать себя. Я болен. Помоги мне».

Но код не позволил.

Вместо этого его рука вывела:

 

«Ты была прекрасна. Даже когда наступала мне на ноги. Надеюсь, мы повторим. Когда ты будешь готова».

 

Без подписи.

Маленький бунт. Крошечная победа.

Он свернул письмо, положил в конверт и вышел на крыльцо. Луна уже поднялась высоко, отражаясь в тёмной воде. Он посмотрел на море и подумал: «Я мог бы уйти. Просто взять и уйти. Исчезнуть».

Но куда? Он был привязан к этой долине. К этому коду. К ней.

Эллиот положил письмо на крыльцо её фермы — сам, своими руками, хотя код хотел, чтобы это сделала «тень». Потом вернулся в хижину, сел на кровать и уставился в одну точку.

— Я не чудовище, — сказал он себе. — Я просто устал быть ошибкой.

Он лёг, закрыл глаза.

В темноте он увидел Лею. Её улыбку. Её рыжие волосы. Её руки, испачканные краской.

«Прости», — прошептал он. — «Я должен был любить тебя».

Но код молчал.

Потому что код не умел прощать.

Жизнь вошла в колею. Я обустроила дом — насколько могла: повесила шторы, купила посуду, даже нашла старый диван у Марни за символическую плату. Теперь можно было приглашать гостей, не стыдясь за пустые стены. Себастьян и Хейли стали моими лучшими друзьями. Мы втроём иногда выбирались на пляж, я жарила рыбу, и это было счастье.

Статуэтка, которую прислали мне после Цветочного танца, стояла на видном месте. Письмо без подписи я убрала в ящик — на всякий случай.

А потом появился Эллиот.

Однажды вечером, когда я сидела на пирсе, перебирая удочки, за спиной раздался мягкий голос:

— Закат сегодня особенно вдохновляет, не правда ли? Цвета борются за главенство, как страсти в душе человека.

Я обернулась. Эллиот стоял, красивый, как картинка, с развевающимися на ветру волосами. Вживую он казался слишком совершенным, слишком театральным.

— Красиво, — согласилась я. — Ваша хижина стоит в лучшем месте для обзора.

— О, вы заметили! — он просиял. — Значит, вы цените прекрасное. Многие в этой долине… — он многозначительно замолчал.

— Спасибо за подарок, — сказала я. — Он очень красивый.

Эллиот на секунду замер, будто не ожидал, что я заговорю об этом.

— Я рад, что он тебе понравился, — сказал он тише обычного. — Ты заслуживаешь красивых вещей.

— Спасибо, — ответила я и вернулась к своим удочкам.

Он постоял ещё немного, будто хотел что-то добавить, но потом развернулся и ушёл. Я пожала плечами. Милый, но с причудами.

Однако с того дня он начал появляться везде.

Я иду к Пьеру — Эллиот «случайно» выбирает семена в тот же момент. Я рыбачу у горного озера — Эллиот, оказывается, «ищет вдохновение в дикой природе». Я в таверне с Себастьяном и Хейли — Эллиот сидит за соседним столиком, читает книгу и бросает на меня долгие взгляды.

— Он что, преследует тебя? — нахмурился Себастьян, заметив это в третий раз.

— Не будь параноиком, — отмахнулась Хейли. — Он писатель. Они все с приветом. Может, собирает материал для книги о тяжёлой жизни фермеров.

— Слишком много материала, — пробормотал Себастьян.

— Он прислал мне ту статуэтку после Цветочного танца, — сказала я. — И письмо. Без подписи.

— И ты молчала? — Себастьян повернулся ко мне.

— А что такого? Люди дарят подарки.

— Не все пишут анонимные послания, — заметил он.

Хейли закатила глаза:

— Вы оба слишком драматизируете. Это просто безделушка.

Я списала всё на случайность. Звёздная долина — маленькое место, люди тут пересекаются постоянно. Но внутри меня начало расти холодное беспокойство.

Однажды я заговорила об этом с Эмили. Мы сидели в салуне, она рисовала эскизы для своих танцев.

— Эми, а ты давно знаешь Эллиота?

— Он приехал пару лет назад, — ответила она, не отрываясь от рисунка. — Хижину снял, говорит, что море вдохновляет. А что?

— Да так. Просто он везде появляется в последнее время.

Эмили подняла голову и посмотрела на меня странным взглядом.

— Ты про метку? — спросила она.

— Какую метку?

Она покачала головой и вернулась к рисованию:

— Забудь. Я, наверное, выдумываю.

Я не стала расспрашивать, но тревога засела глубже.

Потом начались более странные вещи.

Мой сундук с инструментами, который я всегда оставляла у входа на ферму, оказался переставлен на три метра влево. Я решила, что сама забыла — мало ли, устала после шахты.

Пропал амулет, купленный у ведьмы в болоте. Я обыскала весь дом, но не нашла.

А однажды, вернувшись из шахты раньше времени, я заметила у крыльца чей-то силуэт. Он исчез, как только я приблизилась. На пороге лежала роза — одинокая, идеальная, с капельками воды на лепестках.

— Это Хейли пошутила, — сказала я вслух, но голос дрогнул.

Я взяла цветок и поставила в кружку с водой, рядом со статуэткой.

Неделю спустя я проснулась от того, что за окном кто-то ходил. Тихо, почти беззвучно, но я чувствовала — кто-то есть.

Я осторожно выглянула. Никого.

Но на земле под окном остались свежие следы.

Я не спала до утра, сидела с топором в руках и вслушивалась в тишину.

Утром я рассказала обо всём Себастьяну.

— Это не случайность, — сказал он, выслушав. — Тебе нужно быть осторожнее.

— Я знаю. Но что я могу сделать? Пойти в полицию? Здесь нет полиции.

— Есть волшебник, — сказал он. — И ведьма. Если это магия, они помогут.

— Ты правда веришь в магию?

— В этой долине странного хватает, — пожал он плечами. — Линус живёт в палатке и разговаривает с деревьями. Кробус торгует в канализации. Волшебник — не самая странная деталь.

Я не нашла что ответить.

А Эллиот появлялся снова и снова.

Я смотрела на статуэтку, на розу в кружке, на следы под окном и думала: «Что здесь происходит?»

Почему внутри холодеет каждый раз, когда я вижу его на горизонте?

Я хотела рассказать кому-то ещё, но не знала, с чего начать. Сказать: «Мне кажется, за мной следит писатель»? Это звучало безумно. Даже для меня, иномирки.

Вместо этого я просто стала чаще оглядываться.

И ждать его появления.

А он появлялся.

Всегда.

(От лица Эллиота)

Он не спал четвёртую ночь.

Чернильница стояла на столе, мерцая в лунном свете. Эллиот сидел на кровати, обхватив голову руками, и чувствовал, как код внутри него пульсирует, требует, приказывает.

«Иди к ней. Она одна. Себастьян уехал в город. Хейли спит. Никто не увидит».

— Заткнись, — прошептал он. — Заткнись, заткнись, заткнись.

Голос не затихал. Он становился громче.

 

Утром он нашёл на столе новую записку. Своим почерком. Которую не помнил, как писал.

«Ты нужна мне. Приходи сегодня вечером. Я буду ждать».

Он скомкал бумагу и швырнул в стену.

— Когда это прекратится? — спросил он пустоту.

Ответа не было.

 

Он пытался бороться. Каждый день, каждый час, каждую минуту. Он не выходил из дома, чтобы случайно не столкнуться с ней на улице. Он заколотил окна, чтобы не видеть, как она проходит мимо. Он даже перестал писать — потому что каждое слово превращалось в признание, которое он не хотел отправлять.

Но код находил лазейки.

Каждое утро он просыпался и находил новые улики того, что его тело не слушалось. Розы на её крыльце. Подарки у её двери. Записки, которые он не помнил, как писал.

Код заставлял его делать это. А потом стирал воспоминания.

Эллиот ненавидел себя за это.

Но была ещё одна странность.

Он тоже получал подарки.

Гранаты. Еда. Маленькие безделушки — всё это появлялось у его двери по утрам. Иногда с записками, иногда без. Почерк был её. Он узнал его — аккуратный, немного неровный, с круглыми буквами.

«Она думает обо мне», — шептал код. — «Она хочет меня. Она заботится обо мне».

— Нет, — отвечал Эллиот. — Это не она. Это не может быть она.

Но он не знал, кто это. И это сводило его с ума.

 

Однажды он не выдержал и вышел из дома.

Не к ней. К Лее.

Художница жила на другой стороне долины, в маленькой хижине у леса. Эллиот подошёл к её двери, поднял руку, чтобы постучать — и замер.

«Что ты делаешь?» — спросил код. — «Она не нужна тебе. Только Лина. Только она».

— Мне нужен кто-то, кто поймёт, — прошептал Эллиот.

Он постучал.

Лея открыла почти сразу. В фартуке, испачканном краской, с растрёпанными рыжими волосами. Увидела его и улыбнулась.

— Эллиот? Ты редко заходишь. Что-то случилось?

Он хотел сказать: «Я схожу с ума. Меня контролирует код. Я не знаю, кто я».

Вместо этого он сказал:

— Ничего. Проходил мимо. Решил поздороваться.

Лея посмотрела на него странным взглядом.

— Ты бледный. Ты вообще спишь?

— Редко, — честно ответил он.

— Хочешь чаю?

— Нет. Спасибо. Я пойду.

Он развернулся и ушёл, чувствуя её недоумённый взгляд на спине.

— Эллиот! — крикнула она вдогонку. — Если захочешь поговорить, я здесь!

Он не обернулся.

По дороге домой он думал о том, какой была бы его жизнь без мода. Он сидел бы в своей хижине, писал роман, иногда заходил к Лее — пил чай, говорил о книгах, может быть, даже влюбился бы в неё по-настоящему.

Но код украл у него эту жизнь.

Код заставил его любить другую.

Код делал из него чудовище.

 

Однажды, в очередную бессонную ночь, Эллиот понял, что так больше не может.

Он должен кому-то рассказать. Не о моде — никто не поймёт. А о том, что подарки и записки — не его воля. Что кто-то другой делает это от его имени.

Он сел за стол и написал письмо. Хейли.

Она была подругой Лины. Девушка была достаточно проницательной, чтобы заметить странности. И достаточно смелой, чтобы не испугаться.

«Хейли.

Ты не знаешь меня. Мы почти не общались. Но я должен тебе кое-что сказать.

Подарки, которые получает Лина — розы, статуэтка, письма — это не я. Вернее, это не моя воля. Кто-то заставляет меня делать это. Кто-то или что-то.

Я не могу контролировать себя. Я не помню, что делаю по ночам. Но я знаю, что это неправильно.

Пожалуйста, скажи Лине. Пусть она будет осторожна. И пусть не верит тому, что я пишу.

Я не чудовище. Я просто ошибка.

Эллиот».

Он перечитал письмо, свернул, запечатал. Написал на конверте: «Хейли».

Утром он вышел на крыльцо, чтобы опустить письмо в ящик. Но код внутри него зашевелился, запел, завыл.

«Ты не отправишь это. Ты не посмеешь».

— Посмею, — прошептал Эллиот.

Он опустил письмо в ящик.

И потерял сознание.

 

Очнулся он в своей кровати. Солнце стояло высоко, за окном кричали чайки.

— Что случилось? — спросил он вслух.

Ответа не было.

Он подошёл к столу. Конверт с письмом лежал на том же месте, где он его оставил.

Но почерк на конверте изменился.

Теперь там было написано: «Лина».

Эллиот схватил письмо, разорвал его, хотел выбросить. Но внутри было пусто. Бумага исчезла.

— Что ты сделал? — прошептал он, обращаясь к коду.

Код молчал. Но Эллиот чувствовал — что-то изменилось.

Письмо ушло. Но не к Хейли.

К Лине.

И содержание его было уже не тем, что он писал.

 

Он не знал, что именно получила Лина. Но боялся даже думать об этом.

Он сел за стол, взял перо.

Код требовал: «Напиши ей снова. Скажи, что любишь. Скажи, что она твоя».

Эллиот сжал перо так сильно, что оно треснуло. Чернила потекли по пальцам, пачкая бумагу.

— Нет, — сказал он. — Я больше ничего не напишу.

Он отшвырнул перо, встал, подошёл к окну.

За стеклом было море. Спокойное, бесконечное, свободное.

— Я хочу быть как ты, — прошептал он. — Свободным.

Код внутри него завыл от боли.

«Ты не можешь бороться. Ты слаб. Ты ничтожество».

— Может быть, — прошептал Эллиот. — Но я не стану чудовищем.

Он лёг на кровать, закрыл глаза и попытался уснуть. Но перед глазами стояла она. Лина. Её улыбка. Её смех. Её глаза, которые смотрели не на него.

А потом — Лея. Её рыжие волосы. Её руки в краске. Её голос: «Я здесь».

Он заплакал. Тихо, беззвучно, чтобы никто не услышал.

— Прости, — прошептал он в пустоту. — Прости, что я люблю тебя не своей волей. Прости, что не могу любить ту, которую должен.

Код молчал.

Но он знал — это ненадолго.

Я избегала пляжа. И Эллиота. Но это было сложно в маленькой долине, где все друг у друга на виду.

Первым странность заметил Себастьян. Мы сидели в салуне у Гаса, я ковыряла вилкой остывшую рыбу и смотрела в окно — туда, где за деревьями угадывалось море.

— Ты сама не своя уже который день, — сказал он, отодвигая свою кружку. — Что случилось?

Я помолчала. Врать не хотелось, но говорить правду — тоже.

— Эллиот… ведёт себя странно. Слишком много меняется вокруг с тех пор, как он появился.

— В каком смысле «меняется»?

— Сундук переставлен. Амулет пропал. И он… он везде. Следит, кажется.

Себастьян напрягся. Его пальцы сжали кружку так, что побелели костяшки.

— Я поговорю с ним, — сказал он, и в голосе прозвучала сталь, которой я раньше не слышала.

— Нет! — слишком резко ответила я. — Не надо. Просто… будь рядом, хорошо?

Он нахмурился, но кивнул.

— Хорошо. Но если он сделает что-то ещё — скажи мне. Не молчи.

— Обещаю.

Мы вернулись к еде, но разговор застрял в голове. Себастьян был готов защищать меня. Это грело, но одновременно пугало — потому что я не знала, от чего именно он меня защищает.

 

Хейли отреагировала иначе.

Она нашла меня у фонтана через пару дней, когда я мыла морковь. Без предисловий, без «привет» — сразу:

— Этот длинноволосый с пляжа подходил ко мне.

Я замерла. Морковь выскользнула из рук и плюхнулась в воду.

— Когда?

— Вчера вечером. Спрашивал о тебе. Где ты бываешь, с кем проводишь время, когда я с тобой не вижусь.

У меня внутри всё похолодело.

— И что ты сказала?

— Ничего, — фыркнула Хейли, поправляя волосы. — Я не сплетница. Но знаешь… — она посмотрела на меня, и в её глазах впервые не было капризности, а была тревога. — В нём есть что-то неправильное. Он улыбается, но улыбка не доходит до глаз.

— Да, — выдохнула я. — Я знаю.

— Он ещё и подарки тебе дарит, — сказала Хейли. — Та статуэтка на комоде — от него, да? А ты ему — гранаты. Я видела. Третьего дня вечером. Ты оставляла их у его двери.

Я нахмурилась.

— Я ничего не оставляла. В тот вечер я была в шахте дотемна, а потом пошла домой.

Хейли моргнула.

— Но я своими глазами видела. Ты шла от его хижины, я окликнула тебя, но ты не обернулась.

У меня кровь застыла в жилах.

— Это была не я, Хейли.

Она побледнела. Это было странно видеть — её, всегда такую уверенную, испуганной.

— Тогда кто?

— Не знаю, — медленно сказала я. — Но кто-то, кто хочет, чтобы Эллиот думал, будто это я.

Мы переглянулись. Впервые между нами возникло нечто большее, чем дружба по обмену кокосами на советы по стирке. Это было молчаливое соглашение: мы должны защищать друг друга.

— Хейли, — сказала я. — Будь осторожна. Если он снова подойдёт — сразу скажи мне.

— Ты тоже, — ответила она. — И перестань ходить в шахту одна. Возьми с собой Эбигейл или Себастьяна.

— Возьму, — пообещала я.

 

В тот вечер я осталась одна. Себастьян работал над заказом, Хейли уехала в город за покупками. Я сидела на кровати, смотрела на статуэтку, стоящую на комоде, и пыталась вспомнить.

Вспомнить то, что отчаянно пыталась забыть.

Последний раз, когда я играла в игру перед тем, как проснуться здесь… я была в плохом настроении. Мне хотелось чего-то острого, драматичного, чтобы взбодрить рутину. Я смеясь, скачала мод с названием, которое показалось мне забавным клише.

«Добавляет новые диалоги и механики для персонажа Эллиота.

Будьте осторожны: этот писатель не примет отказа».

Я установила его, поиграла пару часов, посмеялась над пафосными фразами и… выключила игру.

А теперь этот мод был здесь. В реальности. Активен.

Я закрыла лицо руками.

— Боже, — прошептала я в пустоту комнаты. — Он знает всё. Потому что он следил. С самого начала.

Я попыталась вспомнить детали. Механики мода. Как он работает. Что я читала на странице перед установкой?

В голову лезли обрывки:

Одержимость. Мод прописывал Эллиоту ежедневный «счётчик интереса» к игроку. Если интерес становился слишком высоким, он начинал устранять конкурентов.

Подарки. Он оставлял у дома игрока вещи. Сначала милые, потом… тревожные.

Изоляция. Финальная стадия. Если игрок игнорировал его или строил отношения с кем-то другим, мод активировал сценарий «Только ты и я».

— Только ты и я, — повторила я вслух.

Статуэтка на комоде блеснула в свете лампы. Роза в кружке начала увядать, но всё ещё пахла.

Я вскочила с кровати. Сердце колотилось где-то в горле.

— Себастьян, — прошептала я. — Хейли.

Я должна была защитить их. Но как бороться с кодом, который стал реальностью?

 

Я почти не спала в ту ночь. Ворочалась, прокручивала в голове все странности последних недель: статуэтка, письмо, роза, переставленный сундук, пропавший амулет, следы под окном. Всё это складывалось в одну картину, которую я отчаянно не хотела видеть.

Мод работал.

Эллиот был не просто странным писателем. Он был одержим. И эта одержимость росла с каждым днём.

Под утро я провалилась в тяжёлый сон без сновидений.

Проснулась с одной мыслью: я должна пойти к нему сама. Посмотреть в глаза. Понять, насколько всё серьёзно.

Но сначала — рассказать Хейли и Себастьяну.

Они должны знать правду.

Даже если эта правда звучит безумно.

(От лица Себастьяна)

Он заметил это не сразу.

Сначала ему просто казалось, что Эллиот слишком часто появляется в салуне. Потом — что он слишком часто смотрит в их сторону. Потом — что его взгляд слишком долго задерживается на Лине.

— Ты чего такой кислый? — спросила Эбигейл, плюхаясь на стул напротив.

— Ничего, — буркнул он, утыкаясь в экран ноутбука.

— Врёшь. Ты смотрел на Эллиота так, будто собираешься его придушить.

— Он бесит меня.

— Чем?

Себастьян промолчал. Потому что не мог объяснить. Не мог сказать: «Он смотрит на неё так, как я хочу смотреть. Он говорит с ней так, как я не умею. Он красивый, талантливый, уверенный — а я просто парень в подвале, который чинит её рюкзак».

Эбигейл, кажется, поняла без слов.

— Ты про Лину, — сказала она.

— Нет.

— Врёшь, — повторила она. — И это глупо. Она на тебя смотрит иначе.

— Как?

— Не как на друга, — Эбигейл усмехнулась. — Но если ты такой слепой, то не мои проблемы.

Она ушла. А он остался сидеть, сжимая кружку с остывшим кофе.

 

Он видел их вместе.

У фонтана. У магазина. На пляже. Эллиот всегда появлялся рядом с ней, всегда находил повод заговорить, всегда улыбался своей сладкой, приторной улыбкой.

А она отвечала. Вежливо, отстранённо, но отвечала.

Себастьян злился. На Эллиота — за то, что тот лезет не в своё дело. На себя — за то, что не может ничего с этим сделать.

Однажды он не выдержал.

Он шёл по набережной, увидел их сидящими на скамейке — она что-то рассказывала, он слушал, наклонив голову, — и резко свернул в переулок.

Прислонился к стене, закрыл глаза.

— Что ты делаешь? — спросил он себя. — Ты ревнуешь? Серьёзно?

Он не хотел ревновать. Он не имел права. Она не была его девушкой. Она была просто подругой, которая иногда приносила ему сашими и смеялась над его шутками.

Но внутри всё кипело.

 

Вечером она пришла к нему в подвал. Как обычно. С рюкзаком, который снова порвала.

— Ты чего хмурый? — спросила она, пока он шил.

— Устал, — соврал он.

— Работа?

— Ага.

Она не поверила. Но не стала спрашивать.

— Ты видел Эллиота сегодня? — спросила она вдруг.

Он замер. Игольное ушко кольнуло палец.

— Видел, — ответил он ровно.

— Он странный, правда? — она вздохнула. — Всё время появляется из ниоткуда.

— Да, — сказал он. — Странный.

Она ушла. А он сидел и смотрел на зашитый рюкзак.

«Ты идиот, — сказал он себе. — Ты ревнуешь к парню, который пугает её. Она приходит к тебе. Она доверяет тебе. Она не смотрит на него так, как смотрит на тебя».

Но это не помогало.

Ревность была сильнее разума.

 

(От лица Лины)

Дождь лил как из ведра. Я промокла до нитки, пока бежала от шахты до дома, а когда заскочила на крыльцо, поняла, что ключ потеряла. Где-то в темноте, в грязи, среди слизней и летучих мышей.

— Чёрт, — сказала я. — Чёрт, чёрт, чёрт.

Я сидела на ступеньках, тряслась от холода и думала, что это самая идиотская смерть в истории — замёрзнуть на крыльце собственного дома.

А потом я услышала шаги.

Кто-то приближался со стороны леса. В темноте я разглядела высокий силуэт, развевающиеся волосы.

Эллиот.

Злость ударила в голову, заглушая страх. Это он. Конечно, он. Следит за мной, подкладывает розы, а теперь решил явиться под дождь.

— Слушай сюда! — закричала я, вскакивая на ноги. — Я устала от твоих игр! Перестань следить за мной, перестань оставлять свои дурацкие подарки, и вообще — отвали!

Я шагнула вперёд, размахивая руками, но забыла о мокрых ступеньках. Нога поехала, мир перевернулся, и я полетела куда-то в темноту, навстречу силуэту.

Мы столкнулись. Я врезалась во что-то твёрдое и тёплое, потеряла равновесие, и мы оба рухнули в мокрую траву.

— Ох… — простонал кто-то подо мной. — Ты в порядке?

Я подняла голову.

Это был не Эллиот.

Чёрные волосы, мокрое лицо, знакомая чёлка, падающая на глаза. Себастьян смотрел на меня снизу вверх, прижимая к груди зонт, который чудом не сломался.

— Себастьян? — я моргнула. — Ты чего здесь?

— Шёл к тебе, — сказал он. — Увидел свет в окне, подумал, ты ещё не спишь.

— А почему ты из леса?

— Срезал через тропинку, — он поморщился. — Ты меня чуть не убила, кстати.

— Я думала, ты Эллиот, — призналась я, чувствуя, как краска заливает щёки.

— Эллиот? — Себастьян приподнял бровь. — И что бы ты сделала, если бы это был он?

— Накричала бы, — буркнула я. — Как и собиралась.

— А вместо этого накинулась на меня, — усмехнулся он. — Оригинальный способ знакомства.

Я попыталась встать, но нога скользнула в грязи, и я снова плюхнулась на него.

— Осторожнее, — сказал он, придерживая меня за плечи. — Я, конечно, не сахарный, но дождь холодный.

Мы замерли. Его руки лежали на моих плечах, мои — упирались в его грудь. Дождь стекал по нашим лицам.

— Прости, — сказала я, смеясь и пытаясь отдышаться. — Я такая дура.

— Дура, — согласился он, но без злости. — Идём в дом. Замёрзнешь.

— Куда? — спросила я, стуча зубами.

— Ко мне. Твой ключ всё равно потерян, а до моего дома ближе, чем до фермы.

Он помог мне подняться, подобрал упавший зонт и накрыл нас обоих. Мы пошли через город — он держал зонт надо мной, сам промокая до нитки.

— Ты же весь мокрый, — сказала я.

— Ничего, — ответил он. — Бывало и хуже.

 

В его комнате было тепло. Он бросил мне свитер — огромный, серый, пахнущий табаком и дождём. Я натянула его поверх мокрой рубашки.

— Иди сюда, — он подвинул стул к печке, усадил меня, сунул в руки кружку с чаем. — Сиди. Грейся.

— Ты как моя бабушка, — сказала я.

— Твоя бабушка, наверное, не чинила тебе рюкзак пятнадцать раз.

— Шестнадцать, — поправила я. — Я считала.

Он усмехнулся.

Мы пили чай под треск дров. За окном шумел дождь.

— Себастьян, — сказала я.

— Мм?

— Почему ты всегда помогаешь мне?

Он замер.

— Потому что, — наконец сказал он, — ты единственный человек в этой долине, который смотрит на меня не как на проблему.

— Ты и не проблема, — ответила я. — Ты — это ты. И я смотрю на тебя с уважением. Потому что ты классный. И добрый. Хотя и прячешь это за ворчанием.

Он посмотрел на меня. В его глазах зажёгся какой-то новый свет.

— Лина…

— Что?

— Можно я…

Он не договорил. Просто наклонился и поцеловал меня.

Это был не идеальный поцелуй. Я пахла дождём, он — табаком и чаем. Мы стукнулись носами, и он тихо выругался.

Но это было лучшее, что случалось со мной в этом мире.

— Ого, — сказала я, когда мы отстранились.

— Ого, — согласился он. — Я… давно хотел.

— И молчал?

— А вдруг бы ты отказалась?

— Я бы не отказалась.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я тоже давно хотела.

Мы сидели, держась за руки, и смотрели, как догорают дрова.

— Себастьян?

— Мм?

— У меня всё ещё нет ключа.

— Переночуешь здесь, — сказал он. — Я на диване. Ты на кровати. Без глупостей.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Я легла на его кровать, укрывшись его одеялом. Он устроился на диване.

— Спокойной ночи, — сказала я в темноту.

— Спокойной ночи, — ответил он.

Я засыпала под звук его дыхания и думала, что, возможно, это начало чего-то большого.

После той ночи в подвале Себастьяна что-то изменилось.

Мы не стали парой — не официально. Но между нами возникло новое, хрупкое равновесие. Он чаще улыбался, я реже ругалась на воронов. Мы держались за руки, когда никто не видел, и делали вид, что ничего не происходит, когда кто-то смотрел.

Хейли заметила сразу.

— Вы наконец-то поцеловались? — спросила она, без предисловий.

Я поперхнулась чаем.

— Что? Нет. С чего ты взяла?

— Ты светишься, — она усмехнулась. — А он перестал сверлить взглядом Эллиота.

— Он сверлил?

— Ты не замечала? — Хейли покачала головой. — Вы оба безнадёжны.

Я не стала спорить. Потому что она была права.

Но разговор об Эллиоте застрял в голове. Себастьян ревновал. Это было и трогательно, и тревожно. Потому что он ревновал к человеку, который внушал мне страх.

А страх, как я знала из игр, нужно встречать лицом к лицу.

 

Я решила пойти к Эллиоту.

Не для того, чтобы скандалить. Не для того, чтобы обвинять. А чтобы понять. Посмотреть в глаза. Увидеть, кто он — странный писатель или нечто большее.

Себастьян был против.

— Это опасно, — сказал он, когда я поделилась планом.

— Я просто поговорю с ним.

— Он следит за тобой. Оставляет подарки. Мы даже не знаем, на что он способен. Ты думаешь, он остановится, если ты вежливо попросишь?

— А что ты предлагаешь? — спросила я. — Собрать отряд и идти с мечами?

Себастьян замолчал. Потом сказал:

— Возьми хотя бы диктофон. Запиши разговор.

Я удивилась. Диктофон? Это было неожиданно для парня, который чинит рюкзаки.

— Откуда у тебя диктофон?

— Я программист, — напомнил он. — А отчим — учёный. У него полно всякого барахла. Я иногда пользуюсь.

Я взяла. Маленький, чёрный, помещается в кармане.

— На всякий случай, — сказал он. — Если что-то пойдёт не так.

— Что может пойти не так?

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Не искушай судьбу.

 

Я пошла к нему на закате.

Хижина Эллиота стояла на пляже, у самой воды. Волны бились о камни, чайки кричали вдалеке. Внутри горел тёплый свет — он был дома.

Я постучала.

Дверь открылась почти сразу, будто он ждал меня у порога.

— Фермер, — сказал он, и его голос звучал странно — мягко, но с каким-то надломом. — Какой сюрприз.

— Мне нужно поговорить с тобой, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

— Проходи.

Он отступил в сторону, пропуская меня. Внутри пахло морем и чернилами — и чем-то ещё, приторно-сладким, как переспелые вишни. На столе царил творческий беспорядок: разбросанные листы, перевёрнутая кружка, перья. Казалось, он не спал несколько дней.

Я села на стул, он — напротив.

— Я знаю про подарки, — начала я. — Про розы, про статуэтку, про письма. Это ты?

Эллиот посмотрел на меня долгим взглядом. Его глаза блестели в свете свечей — зелёные, как море перед штормом. Он провёл рукой по столу, коснулся серебряной чернильницы, но не ответил. Просто смотрел.

— Я не знаю, — наконец сказал он. — Иногда мне кажется, что это я. Иногда — что кто-то другой. Я просыпаюсь, а на столе лежат записки моим почерком. Я не помню, как их писал.

— Ты хочешь сказать, что не контролируешь себя?

Он усмехнулся — горько, устало.

— Я не знаю, что я хочу сказать. Я не знаю, кто я.

— А ты? — спросил он вдруг. — Ты оставляла гранаты у моей двери. И записки. Я узнал твой почерк.

Я нахмурилась.

— Я ничего не оставляла. Я вообще стараюсь держаться от тебя подальше.

— Но я видел, — он покачал головой. — Несколько раз. Ты шла от моей хижины. Я окликал тебя, но ты не оборачивалась.

У меня кровь застыла в жилах.

— Это была не я, Эллиот.

Он замер.

— Что?

— Хейли говорила, что видела меня у твоей двери, — сказала я. — В те вечера, когда я была в шахте или дома. Кто-то выглядит как я. Кто-то оставляет подарки тебе от моего имени.

— А кто-то оставляет подарки тебе от моего, — тихо сказал он. — Хотя я не помню, чтобы я это делал.

Мы посмотрели друг на друга. В его глазах — страх. В моих, наверное, тоже.

— Кто-то играет с нами, — сказала я.

— Или что-то, — добавил он.

Тишина повисла между нами. Я смотрела на него и видела не чудовище из страшных снов, а человека, который тонет и не может позвать на помощь.

— Я знаю, кто ты, — сказала я тихо. — Ты — ошибка. Как и я.

Он поднял голову.

— Что?

— Мод, — сказала я. — Ты — мод, Эллиот. Я установила тебя в своей игре. А потом проснулась здесь.

Он закрыл глаза. Долго сидел неподвижно, будто переваривал услышанное.

— Я знал, — прошептал он. — Знал с самого начала. Что я — не настоящий. Что кто-то создал меня таким. Но я не знал, кто.

— Теперь знаешь.

— Да, — он открыл глаза. В них не было злости. Только боль. — И я не могу остановиться. Я пытаюсь, но код сильнее меня.

— Тогда позволь помочь, — сказала я.

Он покачал головой.

— Никто не может помочь. Меня нужно удалить.

— Я не буду тебя удалять, — твёрдо сказала я. — Я найду способ тебя спасти.

— Зачем? — спросил он. — Я следил за тобой. Я пугал тебя. Я оставлял эти дурацкие подарки. Я… — он запнулся, провёл рукой по лицу. — Я не хотел. Но я делал.

— Я знаю, — сказала я. — И я знаю, что ты пытался бороться. Письмо без подписи. Статуэтка, а не признание. Ты не чудовище. Ты просто сломан. А сломанное можно починить.

Он смотрел на меня долго. Так долго, что я начала бояться — не сейчас ли код возьмёт верх.

Но потом он медленно кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Но если не получится… ты должна будешь меня остановить. Любой ценой.

Я не ответила. Потому что не знала, смогу ли.

А потом я увидела это.

Его зрачки дрогнули. Сначала я подумала, что мне показалось — игра свечей, тени на стенах. Но нет. Зелёная радужка начала темнеть, будто кто-то выключал свет изнутри.

— Уходи, — сказал он. Голос изменился — стал ниже, ровнее, без той усталой надломленности, что была минуту назад.

— Эллиот?

— Уходи, — повторил он. — Сейчас.

Его глаза горели красным. Не кровью — светом. Пульсирующим, живым, как у монстра из шахты.

Он встал. Плавно, неестественно, будто не он управлял своим телом.

— Ты не должна была приходить, — сказал он. Теперь в его голосе не было боли. Только холод. — Ты моя. Ты всегда была моей.

Я вскочила. Сердце колотилось где-то в горле.

— Эллиот, послушай себя…

— Не нужны мне твои слова, — он сделал шаг ко мне. — Нужна ты.

Я попятилась к двери.

— Ты не хочешь этого.

— Я хочу только тебя, — его улыбка была страшной — красивой, идеальной, как у куклы. — И я получу тебя. Рано или поздно.

Я нащупала ручку двери, рванула на себя и выскочила на улицу.

— Лина, — услышала я его голос. Снова мягкий, с надломом. — Прости. Прости меня.

Я не обернулась.

 

Я вышла из хижины, когда солнце уже село.

На пляже меня ждал Себастьян.

— Ну как? — спросил он.

— Он согласился на помощь, — сказала я. — Но он напуган. И я тоже. И… что-то не так. Код взял верх в конце разговора. Он смотрел на меня красными глазами, Себ. Как монстр.

— У нас есть ведьма, — напомнил он, обнимая меня за плечи. — И волшебник. Мы что-нибудь придумаем.

Я кивнула, но внутри всё сжималось.

Диктофон в кармане был включён.

(От лица Лины)

После того вечера в хижине Эллиота я почти не спала.

Перед глазами всё стояли его красные глаза. Та страшная, кукольная улыбка. И голос — чужой, холодный, который сказал: «Я получу тебя. Рано или поздно».

А потом — его же голос, уже нормальный, с надломом: «Прости. Прости меня».

Я не знала, кому из них верить. И боялась, что правильный ответ — никому.

 

На следующее утро в дверь постучали.

Я открыла — на пороге стояла Хейли. В длинном чёрном плаще, с огромной сумкой через плечо. На шее — странный амулет в форме глаза.

— Ты выглядишь как шпионка из дешёвого фильма, — сказала я.

— А ты как фермер, который не знает, что такое кондиционер, — парировала она, входя. — Но мы здесь не для этого.

Она вывалила содержимое сумки на стол. Там были пузырьки с разноцветными жидкостями, пучки сушёных трав, закопчённый камень и старая книга в кожаном переплёте.

— Что это? — я вытаращила глаза.

— Это из хижины ведьмы, — Хейли сняла плащ и села на стул. — Я ходила туда.

— Когда?!

— После того, как получила письмо от Эллиота, — она вытащила из кармана сложенный листок. — Вот. Прочитай.

Бумага была тонкой, дорогой, пахла морем и чем-то сладким. Почерк — каллиграфический, с завитушками.

 

«Хейли.

Ты проводишь с ней слишком много времени. Твои волосы цвета спелой пшеницы прекрасны, но я заметил, что ты стала реже улыбаться. Не заставляй меня думать, что это из-за меня.

Береги себя. Мир без тебя станет менее ярким, но если понадобится, я готов нарисовать его заново.

С нежностью, Э.».

 

— Это угроза, — сказала я, дочитав.

— Поэтому я и пошла к ведьме, — Хейли коснулась амулета на шее. — Она сказала, что Эллиот — мод. Что он не виноват, но его одержимость будет расти. И что ты должна прийти к ней сама.

— Почему я?

— Не знаю, — Хейли пожала плечами. — Она сказала: «Она — центр». Я не поняла, что это значит. Но ведьма не шутит такими вещами.

 

В дверь снова постучали.

— Это я, — раздался голос Себастьяна. — Там Эбигейл с мечом на лестнице. Мы идём или нет?

Я посмотрела на Хейли. Она кивнула.

— Впускай, — сказала я. — Кажется, у нас собралась команда.

 

В подвале Себастьяна было тесно, но мы втиснулись.

Я, Себастьян, Хейли, Эбигейл. Эмили обещала подойти позже — сказала, что чувствует что-то странное на болоте и хочет проверить.

— Итак, — сказал Себастьян, разворачивая карту. — Что мы знаем?

Я глубоко вздохнула.

— Я должна кое-что вам рассказать. И вы, скорее всего, не поверите.

— Попробуй, — сказала Хейли.

— Я… я не из этого мира. Я из другого. Там, откуда я пришла, ваша долина — игра. Я играла в неё много лет. Я знала вас всех — ваши имена, привычки, любимые подарки. Вы были картинками на экране. А потом я установила мод на Эллиота… и проснулась здесь.

Тишина. Себастьян замер. Хейли перестала крутить амулет.

— Игра? — медленно переспросил Себастьян. — Мы — игра?

— Не вы, — я покачала головой, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. — Ваш мир. Ваши образы. Но вы — настоящие. Я поняла это, когда узнала вас. Ты настоящий, Себастьян. Твоя боль, твоя доброта. Хейли настоящая — её страхи, её смех. Я не знаю, как это работает. Но вы — не пиксели.

— И ты всё это время знала? — спросила Хейли.

— Знала, — прошептала я. — И я боялась вам сказать. Боялась, что вы возненавидите меня.

Хейли взяла мою руку.

— Ты дура. Думала, мы тебя возненавидим?

— Мы — твои друзья, — сказал Себастьян, сжимая мою ладонь. — Не важно, откуда ты пришла. Важно, что ты здесь.

— И что ты нас не бросишь, — добавила Эбигейл.

— Не брошу, — я выдохнула. — Обещаю.

 

— Значит, идём к ведьме, — подвела итог Хейли. — Все вместе.

— А если Эллиот нас увидит? — спросил Себастьян.

— Увидит, — сказала я. — Но нас четверо. Он один.

— Ты не видел его глаза, — тихо сказала я. — Когда код берёт верх, он не думает. Он просто… действует.

— Тогда тем более нельзя тянуть, — сказала Эбигейл, сжимая меч. — Идём сегодня.

Я посмотрела на друзей. На Себастьяна, который сжал мою руку под столом. На Хейли, которая крутила свой амулет. На Эбигейл, готовой рубить головы.

— Сегодня, — сказала я. — Идём к ведьме.

Болото встретило нас туманом.

Мы шли вчетвером — я, Себастьян, Хейли и Эбигейл. Эмили ждала на опушке, сказала, что её аура «слишком чувствительна для этого места». Я не стала спорить. Сама бы я сюда ни за что не пошла.

Тропа петляла между кочек, то исчезая в грязи, то появляясь снова. Воздух был тяжёлым, влажным, пахло гнилью, тиной и чем-то сладковато-приторным — запахом разложения, который забивался в ноздри и не выветривался. Где-то вдалеке ухала сова, и этот звук разрывал тишину как крик.

— Ты уверена, что мы идём правильно? — спросила Эбигейл, перешагивая через корягу, похожую на скелет какого-то животного.

— Амулет ведёт, — Хейли показала на глаз, висящий у неё на шее. В тумане его свечение казалось зелёным, болезненным, и он действительно пульсировал — медленно, как живой. — Он светится в сторону дома.

— Жутко, — сказала Эбигейл.

— Он иногда моргает, — добавила Хейли, и я не поняла, шутит она или нет.

— Не отставайте, — сказал Себастьян, идя впереди. В одной руке он держал карту, в другой — фонарик, который выхватывал из темноты причудливо изогнутые силуэты деревьев. Их ветви свисали почти до земли, покрытые мхом, похожим на седые волосы. Казалось, лес смотрит на нас.

Я поёжилась. Болото давило. Каждый шаг давался с трудом — ноги вязли в грязи, из-под ног вырывались пузыри газа, и воздух наполнялся запахом серы.

— Сколько ещё? — спросила Хейли. Её голос дрожал, хотя она старалась этого не показывать.

— Скоро, — ответил Себастьян, но я видела, что он и сам не уверен.

 

Хижина ведьмы появилась внезапно.

Сначала просто силуэт в тумане — тёмный, неровный, будто кусок тьмы, отколовшийся от ночи. Потом — чёткие очертания старой башни, облепленной плющом, который казался чёрным в свете луны. Крыша поросла мхом, дверь была окована железом, а окна светились зелёным — не уютным болотным огоньком, а каким-то болезненным, фосфоресцирующим светом, похожим на гнилушки.

— Красивое местечко, — пробормотала Эбигейл, но её голос звучал напряжённо. Она сжимала меч так, что побелели костяшки.

— Тихо, — шикнула Хейли.

Я заметила, что амулет на её шее перестал моргать. Теперь он светился ровно, ярко, будто указывая на дверь.

— Она знает, что мы здесь, — сказала я.

— Конечно, знает, — ответил Себастьян. — Вопрос в том, ждёт ли она нас.

Дверь открылась сама, как только мы подошли. Ни скрипа, ни стона — просто тишина, и створки разошлись, как зубы пасти.

— Заходите, — раздался голос изнутри. Он не был громким, но, казалось, звучал отовсюду — из стен, из пола, из воздуха. — Я ждала вас.

 

Внутри было темно. Глаза привыкали медленно, и первое время я видела только силуэты — связки трав, подвешенные к потолку, банки на полках, котёл в центре комнаты. Воздух был тяжёлым, густым, пахло дымом, кровью и чем-то ещё — чем-то древним, что не выветривалось веками.

Котёл булькал. Жидкость в нём была тёмно-зелёной, почти чёрной, и иногда из неё вырывались искры — красные, как кровь.

— Садитесь, — сказала ведьма.

Она сидела в кресле-качалке у дальней стены. Я не заметила её сразу — она сливалась с тенями, и только жёлтые глаза выдавали её присутствие. Они горели в темноте, как угли.

Её лицо напоминало кору старого дерева — морщинистое, неровное, с глубокими трещинами. Пальцы, унизанные кольцами, походили на сухие ветки, и когда она пошевелила ими, я услышала сухой треск.

Мы сели на лавку. Я — ближе всех к выходу. На всякий случай.

Ведьма смотрела на нас долго. Очень долго. Я чувствовала, как её взгляд скользит по моему лицу, по рукам, по шее — будто она что-то искала.

— Ты знаешь, зачем ты здесь, — наконец сказала она. — Твой мод. Твой Эллиот. Твоя ошибка.

— Я не специально, — сказала я. — Я не знала, что он станет реальным.

— Это не важно, — она покачала головой. — Важно то, что теперь он здесь. И его одержимость будет расти. Каждый день. Каждый час. Каждую секунду. Пока он не уничтожит всех, кто встанет между вами.

Она подняла руку, и в воздухе замерцало что-то — тень, не тень, фигура, похожая на человека. Она была размытой, нечёткой, но я узнала её. Длинные волосы. Развевающаяся одежда.

— Он уже следит за тобой, — сказала ведьма. — Не только он. Кто-то ещё. Кто-то, кто хочет, чтобы его одержимость росла.

— Кто? — спросил Себастьян.

— То, что создало этот мир, — ведьма опустила руку, и фигура исчезла. — Система. Код. Она не терпит ошибок. А вы — ошибка. Ты, — она посмотрела на меня, — потому что ты не должна быть здесь. Он, — она кивнула в сторону невидимого Эллиота, — потому что его не должно существовать. Система попытается исправить это. Уничтожить вас обоих.

— Как его остановить? — спросила я.

— Переписать, — ведьма достала из рукава стеклянный флакон с серебристой жидкостью. Внутри что-то мерцало, переливалось, будто живое. — То, что однажды стало реальным, нельзя сделать нереальным. Но можно переписать. Заменить строки кода на другие.

— Как? — спросила Хейли.

— Две вещи, — ведьма подняла два скрюченных пальца. — Первое: предмет его одержимости. То, что связывает его с кодом. Без него он — ничто. С ним — он заперт в клетке своих желаний.

— Чернильница, — кивнул Себастьян. — Он с ней никогда не расстаётся.

— Второе: его добровольное согласие.

— Согласие? — переспросила Эбигейл. — Он сам должен попросить его переписать?

— Да, — ведьма улыбнулась, и улыбка её была страшной. В ней не было тепла, только знание того, что этот шаг почти невозможен. — Яндере не отпускают добровольно. Код кричит в нём: «Она твоя! Держи её! Никому не отдавай!» Ты должна убедить его, что твоя любовь не стоит его страданий. Что он достоин большего, чем роль одержимого злодея.

— А если он не согласится? — спросила я.

— Тогда придется жить с ним. Или уйти из этого мира.

— Уйти? — я встрепенулась. — Я могу вернуться?

— Можешь, — ведьма посмотрела на меня своими жёлтыми глазами. — Есть портал. Он в шахте, на самом дне. Я его видела, когда мир создавали. Он светится — белым, как свет в конце тоннеля. Но он одноразовый. Если уйдёшь, обратной дороги не будет. Никогда. Ты исчезнешь из этого мира, как будто тебя здесь не было.

В комнате повисла тишина. Я смотрела на свои руки — грязные, с мозолями, в царапинах. Руки фермера. Руки человека, который построил здесь дом. Который полюбил этот мир. Который полюбил их.

— Я не хочу уходить, — сказала я тихо.

— Тогда уговори его, — ведьма протянула мне флакон. — Это поможет. Когда будешь готова, влей в чернильницу. Но помни: он должен согласиться. Добровольно.

Я взяла флакон. Он был холодным, как лёд, и внутри что-то пульсировало — как второе сердце.

— И ещё, — ведьма посмотрела на меня. — Есть кое-кто, кто знает больше. Волшебник. Он живёт в башне у леса. Идите к нему. Он даст вам то, что покажет, сколько времени у вас осталось.

— Сколько? — спросила Хейли.

— Спросите у него, — ведьма отвернулась к котлу. Жидкость в нём забурлила, выбросила сноп искр. — А теперь идите. У вас мало времени. Не тратьте его на страх.

 

Мы вышли из хижины. Туман рассеялся, но мне казалось, что я всё ещё в темноте.

Дверь закрылась за нами сама — тихо, без скрипа. Я обернулась. Башня стояла на том же месте, но теперь она казалась ещё более жуткой — живой, дышащей, следящей за нами.

— Ты как? — спросил Себастьян, беря меня за руку. Его пальцы были холодными.

— Не знаю, — честно ответила я. — Страшно. Но хотя бы знаю, что делать.

— Идти к волшебнику, — сказала Хейли. — А потом — к Эллиоту. Одной.

— Я пойду с тобой, — сказал Себастьян. — Не внутрь, но… буду рядом.

— Мы все будем, — добавила Хейли.

Я посмотрела на них. Эбигейл точила меч о камень. Хейли поправляла амулет, который всё ещё светился. Себастьян сжимал мою руку.

— Ладно, — сказала я. — Пошли. До башни волшебника ещё топать и топать.

— Только давайте не по болоту, — сказала Эбигейл. — Я надышалась этой гнилью на год вперёд.

— Есть нормальная тропа, — сказал Себастьян, сверяясь с картой. — В обход леса. Дольше, но безопаснее.

— И суше, — добавила Хейли.

— Тогда пошли, — сказала я.

Мы двинулись вперёд. Флакон в кармане холодил бок. Впереди была башня волшебника. И куча вопросов. И время, которое таяло, как лёд на солнц

Башня волшебника стояла на западной окраине долины, окружённая старым лесом.

В игре она казалась маленькой, уютной, почти игрушечной — место, где можно быстро получить ответ и уйти. В реальности всё было иначе.

Мы шли к ней уже час, и лес становился всё гуще и враждебнее. Деревья здесь росли криво, их ветви сплетались над головой, образуя живой тоннель, сквозь который почти не пробивался свет. Кора была покрыта странными наростами, похожими на лица — игра света и теней, но от этого не менее жуткая. Воздух сделался тяжёлым, неподвижным, пахло прелыми листьями и чем-то ещё — чем-то металлическим, как запах крови, только старым, выветренным.

— Этот лес какой-то неправильный, — сказала Хейли, поправляя амулет. Тот мерцал чаще обычного, будто предупреждая об опасности. — Он… давит. На меня, на амулет. Как будто здесь что-то не хочет нас пускать.

— Просто старый, — ответил Себастьян, но голос его звучал напряжённо. Он то и дело сверялся с картой, но я видела, что она ему не помогает — лес жил своей жизнью, менял тропинки, перекрывал проходы упавшими стволами.

Эбигейл молчала. Она сжимала меч и смотрела по сторонам. Даже она, которая обычно лезла в шахту с улыбкой и разрубала слизней пополам, здесь чувствовала себя не в своей тарелке. Я заметила, как её пальцы дрожат на рукояти.

Тропа под ногами становилась всё уже, превращаясь в едва заметную колею. По бокам из гнилой земли торчали корни, похожие на скрюченные пальцы. Где-то в глубине леса хрустнула ветка, и мы все замерли.

— Кто там? — шепотом спросила Хейли.

— Никого, — так же тихо ответил Себастьян. — Просто лес.

Но я видела, как он сжал фонарик крепче. И как Эбигейл переложила меч в боевую руку.

— Вон она, — сказала я, показывая вперёд.

 

Башня возникла из тумана внезапно — серая, почти чёрная, с камнями, поросшими мхом цвета запёкшейся крови. Её стены казались неровными, будто их складывали вслепую, не заботясь о красоте, — или будто они выросли сами, как гигантский гриб на гниющей плоти земли.

Окна светились тусклым голубоватым светом — не тёплым, как в жилых домах, а холодным, мертвенным, похожим на свет гнилушек. Изнутри доносился низкий гул, похожий на пение — но не человеческое. Казалось, сама башня издаёт этот звук, перебирая каменными голосовыми связками.

— Красивое местечко, — пробормотала Эбигейл. — Прям как у ведьмы, только без болота.

— Не каркай, — сказала Хейли, но её голос дрожал.

Я заметила, что амулет на её шее перестал мерцать. Теперь он светился ровно, ярко, будто указывая на дверь. Но свет был не зелёным, как в болоте, а каким-то серым, выцветшим.

— Он знает, что мы здесь, — сказала я.

— Конечно, знает, — ответил Себастьян. — Вопрос в том, ждёт ли он нас.

Дверь была массивной, дубовой, окованной железом. На ней не было ручки — только кольцо в пасти каменного льва. Лев смотрел на нас пустыми глазницами, и мне показалось, что он моргнул. Я сделала шаг назад.

— Тебе показалось, — сказал Себастьян, но сам не двинулся с места.

Эбигейл шагнула вперёд, схватилась за кольцо и потянула. Дверь открылась с протяжным скрипом, похожим на стон умирающего животного.

— Входите, — раздался голос изнутри. Усталый, глубокий, с лёгкой хрипотцой. Он звучал отовсюду — из стен, из пола, из воздуха. — Я ждал вас.

 

Внутри было темно. Глаза привыкали медленно, и первое время мы шли почти на ощупь, выставив руки вперёд, чтобы не наткнуться на стены. Пахло здесь странно — старыми свитками, сушёными травами и пылью, но не обычной, а какой-то древней, въевшейся в камни за много лет. А ещё — чем-то сладковатым, приторным, от чего начинала кружиться голова.

— Не дышите глубоко, — сказала Эбигейл. — Это может быть опасно.

— Что это? — спросила Хейли.

— Ладан, — ответила Эбигейл. — Или что-то похожее. В шахте такое бывает. Отключает сознание.

Мы задержали дыхание и пошли быстрее.

В воздухе мерцали маленькие огоньки — голубоватые, холодные, похожие на светлячков, но безжизненные. Они двигались медленно, словно плыли по течению, и оставляли за собой едва заметные светящиеся следы, которые тут же гасли. Иногда они собирались в группы, образуя причудливые узоры — круги, спирали, лица.

— Наверх, — сказал голос.

Мы поднялись по винтовой лестнице. Каменные ступени были стёрты до блеска — тысячи ног проходили здесь до нас. Но чьих? Волшебник жил один. Или не один? Перила покрывала странная резьба: какие-то символы, звёзды, круги, смысла которых я не понимала. Некоторые из них светились — тускло, едва заметно, как угли под пеплом.

 

На втором этаже, в комнате, заваленной свитками, астролябиями и засохшими травами, сидел он.

Волшебник Расмус.

В игре он был просто NPC — эксцентричный старик с длинной бородой, которая меняла цвет в зависимости от времени года. Забавный дедуля, который живёт в башне и бормочет что-то про звёзды.

Здесь он выглядел иначе.

Не то чтобы страшно — скорее… устало. Его лицо было изрезано морщинами, как старая карта, в которой отметили каждый прожитый год. Борода, сейчас пепельно-серая, свисала почти до пояса, и в ней запутались засохшие листья. Глаза — тёмные, глубокие, с золотыми искрами — смотрели откуда-то изнутри, будто он видел не нас, а что-то за нашими спинами.

Он не был пугающим. Он был просто очень, очень старым.

Он сидел в кресле, которое больше походило на трон — высокое, с резными подлокотниками, из чёрного дерева. На подлокотниках лежали его руки — длинные, тонкие, с неестественно длинными пальцами. Когда он шевелил ими, я слышала сухой треск, как от переламываемых веток.

— Садитесь, — сказал он, не оборачиваясь. — Вопросов будет меньше, чем у ведьмы, но ответы — важнее.

Мы сели на скамью. Я — в центре, Себастьян и Хейли по бокам, Эбигейл у двери.

Волшебник переводил взгляд с одного на другого. Когда его глаза остановились на Эбигейл, он замер.

— Ты… — сказал он тихо. — Твоя аура. Она необычная.

— Знаю, — буркнула Эбигейл. — Мне часто говорят.

— Нет, — он покачал головой. — Я не о цвете. Я о… составе. В тебе есть что-то от магии. Что-то древнее. Ты чувствуешь это?

Эбигейл напряглась. Её рука легла на меч.

— Не знаю, о чём вы.

— Может быть, — волшебник улыбнулся — впервые за всё время, и улыбка сделала его лицо почти человеческим. — Но если захочешь узнать — приходи. Я расскажу.

— Ага, — сказала Эбигейл. — Обязательно.

Она не выглядела убеждённой, но я заметила, как она сжала меч чуть слабее.

 

— Ты знаешь, зачем мы пришли, — сказала я, возвращая разговор в нужное русло.

— Знаю, — он повернулся ко мне. — Мод. Эллиот. Чернильница. Ведьма уже говорила со мной.

— Кстати о ведьме, — неожиданно сказала Хейли. — Вы с ней… как?

Волшебник замер.

— В каком смысле?

— Ну, — Хейли пожала плечами, но в её глазах горело любопытство. — Вы оба живёте в долине. Оба занимаетесь магией. Вы когда-нибудь… работали вместе?

— Работали, — медленно сказал волшебник. — Давно. Очень давно.

— И что случилось?

Он помолчал. Его пальцы, длинные и тонкие, барабанили по подлокотнику кресла.

— Мы не сошлись во взглядах, — наконец сказал он. — Она считала, что магия должна быть свободной. Я — что она должна быть под контролем.

— И кто был прав?

— Никто, — он усмехнулся, но усмешка была горькой. — Мы оба ошибались.

Хейли хотела спросить ещё, но я её остановила взглядом. Не время.

 

Он протянул руку. На ладони лежал небольшой кристалл — прозрачный, с мерцающими внутри звёздами. Он пульсировал, как живой, и его свет то усиливался, то затухал.

— Часослов, — сказал волшебник. — Он показывает, сколько времени осталось у персонажа до того, как мод поглотит его окончательно.

— Сколько? — спросил Себастьян.

Волшебник взглянул на кристалл. Тот засветился тускло-красным — цветом запёкшейся крови.

— Неделя, — сказал он. — Может, десять дней. Потом Эллиот перестанет быть Эллиотом. Он станет чистым проявлением кода. Одержимостью без личности. Без страха. Без боли. Без сомнений.

— И что тогда? — спросила Хейли.

— Тогда он не захочет переписываться, — волшебник посмотрел на неё. — Он будет только уничтожать. Тебя. Твоих друзей. Любого, кто встанет между ним и его «любовью».

— А если мы его остановим? — спросила Эбигейл.

— Тогда код сломается, — сказал волшебник. — Но это убьёт его. Не физически — он не человек. Но то, что останется, будет пустой оболочкой. Ни мыслей, ни чувств, ни памяти.

В комнате стало холодно. Себастьян сжал мою руку.

— Мы успеем? — спросила я.

— Если начнёте сегодня, — кивнул волшебник. — Но есть одно условие.

— Какое? — я сжала кулаки.

— Ты должна пойти к нему одна.

— Что?! — в унисон воскликнули мои друзья.

— Одна, — повторил волшебник, глядя на меня. — Если он увидит их, он воспримет это как угрозу. Его код активирует защитные механизмы. Он станет агрессивным.

— А если нет? — спросил Себастьян.

— Тогда вмешаетесь вы, — волшебник посмотрел на меч Эбигейл, на амулет Хейли, на тёмные глаза Себастьяна. — Но это будет последний шанс.

Тишина.

— Я согласна, — сказала я.

— Нет! — выпалил Себастьян.

— Если я не пойду, он придёт сам, — сказала я. — И тогда будет хуже.

Я взяла Часослов из рук волшебника. Кристалл был тёплым, почти горячим.

— Сегодня вечером, — сказала я. — Я приду к нему в хижину. Одна.

— Мы будем снаружи, — сказала Хейли.

— Не будет «если», — я улыбнулась, хотя внутри всё дрожало.

Волшебник смотрел на меня долго. Потом кивнул.

— Удачи, — сказал он. — Она тебе понадобится.

 

Мы вышли из башни. Солнце уже клонилось к закату, и лес за стенами казался ещё темнее, чем утром. Тени удлинились, ветви деревьев тянулись к нам, будто хотели схватить.

— Я пойду с тобой до пляжа, — сказал Себастьян. — Не внутрь, но… чтобы ты знала, что я рядом.

— Спасибо, — тихо сказала я.

— А пока — идёмте ко мне, — сказал он. — Надо обсудить план. И перевести дух.

— Чай? — спросила Хейли. В её голосе слышалась усталость.

— И печенье, — добавила Эбигейл.

— И печенье, — вздохнул Себастьян. — Идёмте.

Мы пошли к его дому. Часослов в моём кармане пульсировал теплом, отсчитывая оставшееся время.

Впереди была ещё одна ночь — последняя перед встречей с Эллиотом.

Мы вернулись в подвал Себастьяна уже за полночь.

Часослов в моём кармане пульсировал — тихо, настойчиво, как напоминание: время идёт. Но сейчас, в этом тёплом, пропахшем озоном и кофе подвале, я хотела забыть о нём хоть на несколько часов.

— Чайник на плите, — сказал Себастьян, снимая куртку. — Печенье в шкафу. Эбигейл, не взрывай ничего.

— Я один раз взорвала, — буркнула та, открывая шкаф. — И это был не я, это был неправильный реактив.

— Ты нашла реактив в шахте, — напомнила Хейли. — И решила проверить, можно ли его греть.

— А что мне оставалось? Я думала, это руда.

— Руда не шипит, — сказал Себастьян, разливая чай.

— Руда не шипит, — передразнила Эбигейл. — Ты бы видел, что в шахте шипит. Там всё шипит.

Мы рассмеялись. Впервые за долгое время — не через силу, не из вежливости, а по-настоящему.

 

Мы расселись кто куда. Я на диване, Хейли рядом, поджав под себя ноги. Эбигейл на полу, прислонившись спиной к стене. Себастьян в кресле, с кружкой в руках.

— Расскажи что-нибудь смешное, — попросила Хейли. — А то я устала бояться.

— А помните, как Лина в первый раз пришла ко мне за советом по стирке? — сказала Хейли, откусывая печенье.

— О нет, — я закрыла лицо руками.

— Она принесла штаны с таким пятном, что я думала — это кровь. Я решила, что она дралась с монстрами. А она просто упала в грядку лицом в клубнику!

— Я не просто упала, — простонала я. — Я споткнулась о лейку, перелетела через тыкву и приземлилась прямо в куст.

— И клубника была красная? — спросила Эбигейл.

— И клубника была красная, — вздохнула я.

— А я думал, ты наступила на грабли, — сказал Себастьян.

— Грабли были вчера, — отмахнулась я. — Это отдельная история.

— А помнишь, как ты пыталась поймать рыбу у горного озера? — сказал Себастьян. — Ты так ругалась, что я думал, ты проклянешь удочку.

— Я её прокляла, — призналась я. — Она сломалась.

— Удочки не ломаются от ругани, — усмехнулся он.

— Моя — сломалась. Значит, работает.

Хейли фыркнула.

— Ты вообще умеешь что-то делать без происшествий?

— Поливать грядки, — сказала я. — Но и то иногда заливаю морковь.

— Морковь любит воду, — заметила Эбигейл.

— Не так много.

 

Хейли вдруг замолчала и посмотрела на Себастьяна. Тот сидел в кресле, положив подбородок на кружку, и смотрел на меня. Не отрываясь. Тепло, с какой-то странной нежностью, которую он обычно прятал.

— Ладно, — сказала Хейли, вставая. — Эби, идём. Поможешь мне найти… ну, что-нибудь.

— Что найти? — не поняла Эбигейл.

— Что-нибудь, — повторила Хейли, схватив её за руку и буквально выталкивая к лестнице. — Мы скоро вернёмся.

— Но у меня печенье не доедено, — возмутилась Эбигейл.

— Доешь потом.

Дверь за ними закрылась. Мы остались вдвоём.

 

В подвале стало тихо. Только чайник тихонько пыхтел на плите, да дрова потрескивали в печке.

— Ты это… — начала я, не зная, как спросить.

— Что? — Себастьян смотрел на меня из кресла, и я чувствовала, как краснею под его взглядом.

— Хейли заметила, — сказала я. — Что ты на меня смотришь.

— А ты не замечала? — он усмехнулся.

— Замечала, — призналась я. — Но думала, что это случайность.

— Не случайность, — он поставил кружку на стол и подошёл ближе. — Я смотрю на тебя, потому что ты красивая. И потому что я волнуюсь. И потому что… — он запнулся.

— Потому что? — я смотрела на него снизу вверх.

— Потому что не знаю, как сказать то, что хочу, — он провёл рукой по волосам. — Я не умею говорить о чувствах. Ты знаешь.

— Тогда не говори, — сказала я. — Просто будь рядом.

— Я рядом, — сказал он. — Всегда.

Мы стояли в двух шагах друг от друга, и я чувствовала, как между нами что-то искрит. Но ни он, ни я не сделали следующего шага.

— Может быть, после того, как всё закончится… — начал он.

— Может быть, — согласилась я.

В этот момент дверь открылась, и в подвал ввалились Хейли и Эбигейл.

— Мы нашли, — сказала Хейли, держа в руках пустой пакет из-под печенья.

— Что нашли? — спросила я.

— Пакет, — сказала Эбигейл. — Чтобы показать, что у нас была важная причина уйти.

— Вы ушли за пакетом? — Себастьян поднял бровь.

— За пакетом, — подтвердила Хейли. — Очень важным.

Мы рассмеялись. Напряжение растаяло.

 

— Ладно, — сказала Хейли, зевая. — Я спать. Завтра тяжёлый день.

— Мы все здесь остаёмся? — спросила Эбигейл.

— А куда вы пойдёте в полночь? — сказал Себастьян. — Диван, кресло, пол — выбирайте.

— Я забираю диван, — сказала Хейли, падая на него.

— А я пол, — сказала Эбигейл, расстилая плед. — Мне не привыкать.

— Тогда я на кресле, — сказал Себастьян, кивнув на старое кожаное кресло в углу.

— А ты? — спросила Хейли, глядя на меня.

— Я на кровати? — неуверенно спросила я.

— На кровати, — кивнул Себастьян. — Я не кусаюсь.

— Один раз ты чуть не откусил мне голову за то, что я тронула твой синтезатор, — напомнила Эбигейл.

— Ты его чуть не уронила, — парировал он.

— Я не уронила.

— Я поймал.

— Остыньте, — сказала Хейли, накрываясь пледом. — Спокойной ночи.

 

Мы погасили свет. В подвале стало темно, только зелёное свечение амулета Хейли мерцало в углу.

Я лежала на кровати Себастьяна, смотрела в потолок и не могла уснуть.

Часослов пульсировал. В голове крутились слова волшебника: «Неделя. Может, десять дней». А завтра — завтра я пойду к Эллиоту. Одна.

Я осторожно встала, стараясь не разбудить друзей, и вышла на улицу.

 

Ночь была звёздной. Холодный воздух обжёг лёгкие, и я глубоко вздохнула, пытаясь успокоить сердце.

— Не спится?

Я обернулась. Себастьян стоял в дверях, в одной рубашке, без куртки.

— Тебе тоже?

— Я редко сплю, — он подошёл ближе. — А сегодня особенно.

— Боишься за меня?

— Боюсь за всех, — сказал он. — Но за тебя — больше всего.

Мы стояли рядом, глядя на звёзды. Внизу, под холмом, спала долина. Тихая, спокойная, почти нереальная.

— Помнишь, как мы в первый раз встретились? — спросил он вдруг.

— Ты чинил мой рюкзак, — улыбнулась я. — И сказал, что я безнадёжна.

— Ты и была безнадёжна, — усмехнулся он. — Дырявый рюкзак, грязные руки, синяки под глазами. Но ты улыбалась. Не знаю, почему я это запомнил. Просто… у тебя была улыбка, от которой хотелось улыбаться в ответ.

— А я запомнила, как ты ругался, когда иголка колола палец, — сказала я.

— Я не ругался.

— Ты шептал проклятия.

— Это не считается.

Он сделал шаг ближе.

— Лина, — тихо сказал он.

— Мм?

— Я не знаю, что будет завтра. Но я хочу, чтобы ты знала…

Он не договорил. Просто наклонился и поцеловал меня.

Мягко, осторожно, будто я могла разбиться. Я обхватила его лицо руками и ответила.

— Я знаю, — прошептала я, когда мы отстранились. — Я тоже.

— Идём спать, — сказал он. — Завтра будет тяжёлый день.

— Ты тоже иди.

— Я с тобой, — он взял меня за руку. — Не хочу оставлять тебя одну.

Он повёл меня обратно в подвал. Я легла на кровать, он — рядом. Обнял, прижал к себе.

— Так лучше? — спросил он.

— Лучше, — прошептала я.

Часослов затих, будто тоже уснул.

Я закрыла глаза и улыбнулась.

— Справишься, — прошептала я себе. — Ты справишься.

Я проснулась от того, что Часослов пульсировал горячей болью в кармане.

В подвале было темно. Хейли спала на диване, свернувшись клубочком, амулет мерцал в такт её дыханию — то ярче, то тусклее, как живой. Эбигейл раскинулась на полу, обняв меч, как плюшевую игрушку, и что-то бормотала во сне — то ли заклинания, то ли ругательства. Себастьян лежал рядом со мной, его рука всё ещё обнимала меня за талию, дыхание было ровным и тёплым.

Я осторожно выскользнула из его объятий. Замерла на секунду — не проснулся ли. Нет. Он только перевернулся на другой бок и что-то прошептал. Кажется, моё имя.

Я села на край кровати, надела сапоги, завязала шнурки. Часослов в кармане пульсировал — тихо, настойчиво, как второе сердце, отсчитывающее последние удары.

«Время идёт».

Я посмотрела на друзей. На Хейли, которая пошла ради меня к ведьме и принесла амулет, до сих пор светящийся зелёным. На Эбигейл, которая была готова рубить головы любому, кто посмотрит на меня косо. На Себастьяна, который поцеловал меня под звёздами и сказал, что будет рядом.

— Простите, — прошептала я. — Я должна сделать это одна.

Я поднялась по лестнице, стараясь не скрипеть. Каждая ступенька норовила предательски застонать, но я ступала на носки, как вор, как призрак.

Дверь дома Робин открылась тихо — Себастьян смазывал петли месяц назад, ворча, что «этот скрип сводит с ума». Я выскользнула на улицу.

 

Ночь была тёмной, безлунной. Звёзды спрятались за тяжёлыми тучами, и воздух пах дождём. Не рассвет — до утра ещё часа три. Самое глухое время, когда даже собаки не лают, а спят, свернувшись в будках.

Я выбрала это время не случайно. Днём он ждал бы меня. Вечером — тоже. А в предрассветный час, когда мир замирает между сном и явью, возможно, он будет слабее. Код будет уставшим. Или хотя бы застигнутым врасплох.

Я пошла к пляжу.

Город спал. Фонари не горели — в Звёздной долине они гасли в полночь, экономя ресурсы. Мостовую освещали только редкие окна — кто-то не спал, пил чай, смотрел в темноту. Я шла быстро, стараясь не стучать каблуками. Сапоги почти не шумели — резиновая подошва, спасибо Хейли, выбрала хорошие.

Тропа к пляжу вилась между деревьями, и здесь было ещё темнее. Ветви сплетались над головой, образуя живой тоннель, сквозь который не пробивался даже слабый свет звёзд. Я шла на ощупь, выставив руку вперёд, и считала шаги.

Часослов пульсировал всё быстрее. Он не просто отсчитывал время — он звал. Или предупреждал.

«Он близко», — прошептала я.

 

Пляж встретил меня ветром.

Море было тёмным, почти чёрным, и волны бились о берег с глухим, ритмичным грохотом — как огромное сердце, бьющееся в агонии. Песок хрустел под ногами, и я вспомнила, как мы сидели здесь с Себастьяном и Хейли, жарили рыбу и смеялись. Тогда всё было просто. Тогда я не знала, что такое мод.

Хижина Эллиота стояла у самой воды, тёмная, с потухшими окнами. Ни огня, ни дыма. Казалось, внутри никого нет.

Я подошла к двери. Дёрнула ручку. Заперто.

— Эллиот? — позвала я. — Ты здесь?

Ни звука.

Я обошла хижину, заглянула в окно. Внутри было пусто. Стол, стул, чернильница на столе — но его не было.

— Странно, — прошептала я.

А потом кто-то схватил меня сзади.

Рука зажала рот — жёстко, не оставляя шанса на крик. Другая рука обхватила талию, прижала к чьему-то телу. Я дёрнулась, но хватка была железной — пальцы впивались в кожу, не давая двинуться.

— Тш-ш-ш, — прошептал голос над ухом. Холодный, нежный, чужой. — Не кричи. Не надо портить момент.

Эллиот.

Я узнала его запах — море, чернила, и что-то приторно-сладкое, как переспелые вишни. И ещё — металл. Кровь.

— Ты пришла, — прошептал он. — Я знал, что ты придёшь. Ты всегда приходишь.

Он говорил так, будто мы были любовниками, которые встретились после долгой разлуки. А не жертва и её палач.

— Отпусти, — прохрипела я сквозь его пальцы.

— Нет, — сказал он. — Теперь ты моя.

Он потащил меня к берегу. Я упиралась, скользила сапогами по мокрому песку, но он был сильнее. Намного сильнее. Его тело двигалось неестественно — плавно, без усилий, будто не человек, а тень.

— Куда ты меня тащишь? — крикнула я, когда он на секунду ослабил хватку.

— Туда, где нас никто не найдёт, — ответил он. — Туда, где мы будем только вдвоём. Навсегда.

 

Он привёл меня к старой лодке, спрятанной за скалами. Я никогда её раньше не видела — может, код создал её специально для этого момента. Или он прятал её здесь всё это время, готовясь.

Лодка была деревянной, облезлой, с прогнившими бортами. Внутри лежали вёсла, верёвки, чей-то старый плащ и пустая бутылка.

— Садись, — сказал он, толкая меня внутрь.

— Нет, — я попыталась вырваться.

Он ударил меня. Не сильно — скорее отрезвляюще. Тыльной стороной ладони, по щеке. Я охнула, прижала руку к лицу. Губа треснула — я чувствовала вкус крови.

— Я сказал, садись, — повторил он. В его голосе не было злости. Только холодная, бесконечная уверенность.

Я села.

Он отвязал лодку, прыгнул внутрь и взялся за вёсла. Мы отплыли от берега, и хижина, и пляж, и весь мой мир стали маленькими точками на горизонте. Скоро они исчезли совсем.

— Ты сошёл с ума, — сказала я, обхватив себя руками. Ветер был ледяным, и вода плескалась за бортом, обещая холодную смерть.

— Возможно, — он усмехнулся. В темноте его глаза горели чёрным огнём. — Но я люблю тебя. Это оправдывает всё.

— Это ничего не оправдывает.

— Увидим.

 

Лодка причалила к маленькому острову. Я не знала, что здесь есть остров. Может, его не было в игре. Может, код создал его специально — как клетку для меня. Для нас.

Берег был каменистым, скользким от водорослей. Я споткнулась о камень и упала на колени, ободрав ладони о ракушки.

— Помог бы, — буркнула я.

— Ты не взяла мою руку, — напомнил он. — Ты сама выбрала падение.

— Ты сам выбрал безумие, — парировала я.

Он рассмеялся. Тихо, страшно, красиво. Как смеётся человек, который уже ничего не боится, потому что потерял всё, включая себя.

 

Он привёл меня к маленькой хижине — такой же, как на пляже, только старше и страшнее. Стены покосились, крыша провалилась, но внутри было тепло — горела печка, на столе горели свечи.

— Ты подготовился, — сказала я.

— Я готовился к этому дню много лет, — ответил он, закрывая дверь на засов. — С тех пор, как ты появилась в долине.

— Я здесь всего несколько месяцев.

— Для меня — вечность.

Он подошёл ко мне. Я отступила к стене, но деваться было некуда.

— Зачем ты привёл меня сюда? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Чтобы ты поняла, — сказал он. — Что мы можем быть счастливы. Вдвоём. Без них. Без всего этого.

— Я не буду счастлива с тобой, — сказала я. — Никогда.

— Будешь, — он подошёл вплотную. — Я сделаю тебя счастливой. Я заставлю тебя забыть его.

— Не заставишь.

— Заставлю, — он коснулся моего лица. — Ты даже не представляешь, на что я способен.

Он поцеловал меня.

Не нежно. Не осторожно. А жестко, требовательно, кусая губы. Я пыталась оттолкнуть его, но он прижал меня к стене, вжался всем телом, не давая двинуться. Его руки скользили по моим плечам, по шее, по волосам — везде, везде.

— Не надо, — прошептала я, когда он отстранился на секунду.

— Надо, — сказал он. — Очень надо.

Он наклонился к моей шее и впился зубами в кожу. Больно. До крови. Я закричала, но он зажал мне рот рукой.

— Тише, — прошептал он. — Никто не услышит. Мы одни.

Он оставил на моей шее ещё один засос. Потом ещё. Я чувствовала, как под его губами пульсируют синяки, как кровь приливает к коже.

А потом он провёл языком по моей шее — медленно, со вкусом, собирая капельки крови. Я замерла. Это было неправильно. Это было отвратительно. Но от этого по телу пробежали мурашки.

— Ты такая сладкая, — прошептал он. — Я знал, что ты будешь сладкой.

Он поднял голову и посмотрел на меня. Его губы были испачканы кровью — моей кровью — и он облизал их, не отрывая от меня взгляда.

— Теперь ты помечена, — сказал он. — Теперь все увидят, чья ты.

— Я не твоя, — прохрипела я.

— Будешь, — он улыбнулся. — Рано или поздно. У нас много времени.

Он снова поцеловал меня — на этот раз мягче, почти нежно. Его язык скользнул по моей разбитой губе, собирая кровь, и я чувствовала, как он наслаждается этим.

— Ты даже не представляешь, — прошептал он, отстраняясь, — как долго я ждал этого момента.

Он облизнул мои губы ещё раз, медленно, смакуя, будто дегустировал дорогое вино.

— Твоя кровь пахнет страхом, — сказал он. — И надеждой. Странная смесь.

— Отпусти меня, — прошептала я.

— Не отпущу, — он провёл пальцем по моей щеке, собирая слезы, которых я не замечала. — Никогда.

 

Он связал меня верёвкой — грубой, въевшейся в запястья — и оставил сидеть на полу. В углу стояла старая кровать, застеленная грязным одеялом.

— Ты не можешь держать меня здесь вечно, — сказала я.

— Могу, — он сел напротив. — Я могу всё. Код даёт мне силу. Код даёт мне власть. Код даёт мне тебя.

— Код — это тюрьма, — сказала я. — Ты сам это знаешь.

— Лучше быть в тюрьме с тобой, чем свободным без тебя.

— Это не любовь, Эллиот. Это одержимость.

— Какая разница? — он пожал плечами. — Чувства есть. Этого достаточно.

— Нет, — я покачала головой. — Не достаточно.

Он смотрел на меня долго. Очень долго. В его глазах — чёрных, пустых — мелькнуло что-то человеческое.

— Почему ты не боишься меня? — спросил он.

— Боюсь, — честно сказала я. — Но я боюсь не за себя. Я боюсь за тебя. За то, что ты станешь чудовищем, которого уже не спасти.

— А ты хочешь меня спасти? — он усмехнулся.

— Да, — сказала я. — Потому что ты не чудовище. Ты просто сломан. А сломанное можно починить.

Он закрыл глаза. Его лицо дрогнуло — на секунду, на одно мгновение, я увидела его настоящего. Усталого, сломленного, напуганного мальчика, который оказался в теле монстра.

— Ты слишком добрая для этого мира, — прошептал он. — Тебя съедят.

— Уже пытались, — сказала я. — Я ещё здесь.

Он открыл глаза. Они снова были чёрными.

— Уже поздно, — сказал он. — Код сильнее меня. Я не могу бороться.

— Можешь, — сказала я. — Ты уже боролся. Письмо без подписи. Статуэтка. Ты пытался предупредить Хейли. Это был ты. Не код.

Он сжал кулаки.

— Заткнись, — прошептал он. — Заткнись, пожалуйста.

— Не заткнусь, — сказала я. — Пока ты не согласишься.

— На что?

— На свободу.

Он посмотрел на меня. В его глазах — чёрных, пустых — я увидела страх.

— А если я не хочу свободы? — прошептал он.

— Тогда я останусь здесь, — сказала я. — С тобой. В клетке.

Он встал.

— Завтра мы поговорим, — сказал он. — А сейчас — спи.

— Зачем мне спать? — спросила я.

— Потому что завтра будет тяжёлый день, — он отвернулся к стене. — Для нас обоих.

Он погасил свечи. В хижине стало темно. Только печка тускло светилась красным, да Часослов в моём кармане пульсировал в такт сердцу.

Я лежала на полу, связанная, с засосами на шее, с разбитой губой, с чужим вкусом во рту — кровь, соль, медь.

Я чувствовала, как он смотрит на меня из темноты. Как его взгляд скользит по моему телу — по шее, по губам, по груди. Как он облизывается, вспоминая вкус моей крови.

— Завтра, — прошептал он. — Завтра ты скажешь «да».

— Не скажу, — ответила я.

— Скажешь, — он усмехнулся. — У тебя не будет выбора.

Я закрыла глаза. Сон не шёл. Но я лежала тихо, слушая его дыхание. Ровное, спокойное — он спал. Или делал вид.

В печке догорали дрова. За окном шумело море.

Я ждала рассвета.

Предупреждение (TW): Глава содержит тяжелые сцены: физическое насилие, психологическое давление и сцены принуждения. Автор не стремится романтизировать насилие, но считает важным показать жестокость ситуации. Берегите себя. Если тема триггерит вас — лучше пропустите этот фрагмент.

День первый. Утро.

Он развязал меня, когда солнце поднялось выше оконных рам и золотые лучи заскользили по дощатому полу, поднимая пыль.

Верёвка оставила на запястьях багровые полосы, и я растирала их, морщась от боли. Эллиот стоял у окна, спиной ко мне, и смотрел на море. Его длинные рыжие волосы, цвета медной проволоки на солнце, свисали до пояса. Рубашка была расстёгнута, и утренний свет подсвечивал его бледную спину, каждый позвонок, каждую выступающую косточку.

— Не пытайся сбежать, — сказал он, не оборачиваясь. Голос был тихим, ровным, как гладь воды перед штормом. — Остров маленький. Лодка спрятана. Ты не уплывёшь.

— А ты? — спросила я. Горло саднило — то ли от криков, то ли от сухого воздуха.

— Я никуда не уплыву, — он повернулся. Улыбнулся — той самой улыбкой, красивой и страшной, как нож. — Я там, где хочу быть.

— Зачем ты держишь меня здесь?

— Чтобы ты поняла, — он подошёл ближе, опустился на колени передо мной. Взял мои руки в свои, поднёс к губам. Поцеловал каждую царапину — медленно, почтительно, будто причащался. — Что мы можем быть счастливы.

— Мы не можем.

— Можем. Ты просто не даёшь себе шанса.

Он коснулся языком моей разбитой губы — осторожно, как будто пробовал на вкус. Кровь уже запеклась, но он собрал остатки, облизал свои губы, прикрыл глаза.

— Твоя кровь пахнет страхом, — прошептал он. — И надеждой. Странная смесь.

Я промолчала. Спорить с ним было бесполезно.

 

День первый. Полдень.

Он приготовил еду. Рыбу, запечённую в золе, хлеб, сыр, дикие ягоды — красные, сочные, пахнущие лесом. Мы сидели на полу у печки, и он кормил меня с рук, не доверяя мне вилку.

— Открой рот, — сказал он, поднося кусочек рыбы к моим губам.

— Я сама могу.

— Знаю, — он не убирал руку. — Но я хочу тебя кормить.

Я открыла рот. Рыба была горячей, с дымком, и язык приятно щипало. Его пальцы задержались на моей нижней губе, погладили, прежде чем он убрал руку.

Он взял ягоду, положил себе в рот, а потом наклонился и поцеловал меня, передавая её языком. Сладко, липко, неправильно. Я хотела оттолкнуть его, но он придержал меня за затылок — не больно, но твёрдо.

— Не сопротивляйся, — прошептал он. — Просто почувствуй.

Я проглотила ягоду. Сок потек по подбородку, и он слизнул его — медленно, смакуя.

— Ты такая сладкая, — сказал он. — Сладче любой ягоды.

— Ты болен.

— Я влюблён, — он улыбнулся, и в его зелёных глазах мелькнуло что-то живое. — Какая разница?

 

День первый. Ночь.

Он снова связал меня, но на этот раз мягче — не верёвкой, а полосками ткани, чтобы не резали кожу. Я лежала на полу, подстелив его плащ, и смотрела в потолок, где в щелях между досками мерцали звёзды.

— Не доверяю тебе, — сказал он, затягивая узел.

— Правильно, — ответила я. — Я бы сбежала.

— Не сбежала бы.

— Сбежала бы.

— Нет, — он лёг рядом, обнял меня, прижал к себе. — Потому что тебе здесь нравится.

Он провёл рукой по моему животу, по рёбрам, по груди. Не торопясь, будто изучая карту. Я чувствовала, как его бёдра прижимаются к моим, как он трется об меня, и дыхание его становилось тяжелее.

— Твоё сердце бьётся быстрее, — прошептал он. — Дыхание сбивается. Зрачки расширены.

— Это страх.

— Это не только страх, — он поцеловал меня в плечо. — Это предвкушение.

Он расстегнул пуговицу на моей рубашке. Потом ещё одну. Потом ещё. Ткань разошлась, открывая грудь. Свечной свет танцевал на коже, и я видела, как он смотрит — жадно, благоговейно.

— Ты прекрасна, — прошептал он. — Моя прекрасная пленница.

Он наклонился и поцеловал ложбинку между грудей. Я выгнулась, закусила губу. Чувствовала, как его бёдра ритмично прижимаются к моим, как он двигается, не входя, только трётся.

— Не надо.

— Надо, — он провёл языком по коже, оставляя влажный след. — Очень надо.

Но он не продолжил. Остановился, тяжело дыша, и уткнулся лицом мне в плечо.

— Не сегодня, — прошептал он. — Ты ещё не готова.

 

День второй. Утро.

Я проснулась от того, что он гладил мои волосы. Связанная — ткань всё ещё стягивала запястья. Солнце стояло высоко, и в хижине было жарко, душно.

— Ты красивая, когда спишь, — сказал он.

— Ты меня пугаешь.

— Не бойся. Я не сделаю тебе больно.

— Ты уже сделал.

Он убрал руку. Посмотрел на свои пальцы, будто они были в чём-то испачканы.

— Извини.

— Извинения ничего не меняют.

— Знаю, — он встал, потянулся, и я увидела его тело — худое, бледное, с выступающими рёбрами. — Но я надеюсь, что когда-нибудь ты меня простишь.

Я промолчала.

Он помог мне сесть, поднёс кружку с водой к моим губам. Я пила, и он смотрел, как вода стекает по подбородку, по шее.

— Позволь мне, — сказал он.

— Что?

— Напоить тебя иначе.

Он сделал глоток, наклонился и прижался своими губами к моим, передавая воду. Тёплую, с привкусом его слюны. Я хотела отвернуться, но он придержал меня за затылок.

— Пей, — прошептал он.

Я проглотила.

— Ещё?

— Нет.

— А я хочу, — он сделал ещё глоток и снова поцеловал меня.

Так мы пили воду — глоток за глотком, поцелуй за поцелуем. Пока кружка не опустела.

 

День второй. Полдень.

Мы сидели на полу, прислонившись к стене, и он рассказывал о прошлом. Голос его был тихим, отстранённым, будто он говорил не со мной, а с кем-то невидимым.

— Я был писателем, — говорил он, глядя в потолок. — Неудачливым. Жил в городе, в крошечной квартире, писал романы, которые никто не читал. Однажды я понял, что задыхаюсь. От бетона, от стекла, от лиц, которые не видят тебя.

— И ты уехал.

— Я продал всё, купил билет и уехал. Куда — не знал. Поезд остановился в Звёздной долине. И я остался.

— Почему?

— Море, — он вздохнул. — Я никогда не видел моря. А здесь оно было везде. Я снял хижину, сел писать. И был счастлив. Впервые в жизни.

— А потом появился код?

— А потом появилась ты, — он повернулся ко мне, и в его глазах мелькнула боль. — И всё изменилось.

Он взял мою руку, поднёс к своим губам. Поцеловал каждый палец — медленно, нежно, задерживаясь на подушечках. А потом взял мой указательный палец в рот и стал сосать, водя по нему языком, облизывая, как леденец.

— Твои руки, — прошептал он, вынимая палец и переходя к следующему. — Грубые, мозолистые, в царапинах. Руки человека, который работает. Руки человека, который живёт. Я люблю их.

Он прижал мою ладонь к своей щеке. Я чувствовала щетину, тепло, пульсацию крови под кожей.

— Я люблю тебя, Лина, — сказал он. — Не код. Я. Я люблю тебя.

— Ты не знаешь, что такое любовь.

— Знаю, — он посмотрел мне в глаза. — Это когда ты готов отпустить, но не можешь. Это когда ты страдаешь от каждого твоего взгляда, брошенного на другого. Это когда ты хочешь быть лучше, но не знаешь как.

— Это не любовь. Это одержимость.

— Какая разница? — он усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Чувства есть. Этого достаточно.

 

День второй. Ночь.

Он снова связал меня — туго, как в первый раз, чтобы я не могла пошевелиться. Верёвка впилась в запястья, и я зашипела от боли.

— Доверяю, — сказал он, затягивая узел. — Но ты слишком опасна.

— Зря.

— Посмотрим.

Он лёг рядом, обнял меня, прижал к себе. Я чувствовала его дыхание на своей шее — горячее, прерывистое.

— Эллиот, — прошептала я.

— Что?

— Отпусти.

— Не отпущу.

Он поцеловал меня в плечо. Потом в шею. Потом в щёку. Его руки расстегнули пуговицы на моей рубашке — одну за другой, медленно, почти торжественно. Стянул ткань с моих плеч, оголяя грудь. Смотрел долго, жадно.

— Ты прекрасна, — прошептал он. — Моя прекрасная девочка.

Он наклонился и поцеловал мою грудь. Я выгнулась, закусила губу. Чувствовала, как его бёдра прижимаются к моим, как он двигается, трётся, тяжело дышит.

А потом он отстранился. Встал на колени рядом со мной и начал раздевать меня. Медленно. С благоговением.

Сначала рубашка — он стянул её с меня, бросил в угол. Потом штаны — стянул вместе с бельём, одним движением.

Я лежала перед ним обнажённая, связанная, беспомощная. Он смотрел на меня — и в его глазах горел огонь.

— Ты даже не представляешь, — прошептал он, — как долго я ждал этого момента.

Он наклонился и поцеловал мою шею. Потом ключицы. Потом грудь. Потом живот. Его губы скользили по моей коже, оставляя влажные следы, и я чувствовала, как дрожу от каждого прикосновения.

— Я хочу попробовать тебя всю, — прошептал он. — Каждый сантиметр.

Он поцеловал мой живот, пупок, линию ниже. Потом бёдра — внутреннюю сторону, самую чувствительную. Я застонала, когда его язык коснулся моего лобка.

— Тише, — прошептал он. — Наслаждайся.

Он раздвинул мои ноги и опустился между ними. Я чувствовала его дыхание — горячее, влажное — на самом интимном месте. А потом его язык коснулся меня.

Я выгнулась, закричала — от неожиданности, от удовольствия, от стыда. Он ласкал меня медленно, нежно, ритмично, и я чувствовала, как тело напрягается, как волна нарастает где-то внизу живота.

— Эллиот, — простонала я. — Пожалуйста…

— Что, милая? — он поднял голову, его губы блестели. — Ты хочешь больше?

— Да, — прошептала я. — Пожалуйста.

Он улыбнулся и продолжил. Его язык двигался быстрее, настойчивее, и я чувствовала, как приближаюсь к краю. Ещё немного — и меня накрыло. Я выгнулась, закричала, дрожа всем телом, а он не останавливался, пока волна не схлынула.

Он поднялся, поцеловал меня в губы — я чувствовала свой вкус на его языке.

— Ты такая сладкая, — прошептал он. — Везде.

Он стянул с себя штаны, освобождая член. Я видела его — твёрдый, пульсирующий, готовый.

— Я люблю тебя, — прошептал он, входя в меня. — Я так долго ждал этого момента.

Он двигался медленно, нежно, будто боялся сломать меня. Его губы касались моей шеи, плеч, груди. Его руки скользили по моей спине, по бёдрам, по животу.

— Открой глаза, — прошептал он. — Посмотри на меня.

Я открыла. Его глаза были зелёными — не чёрными, не пустыми, а живыми, полными боли и нежности.

— Я запомню это навсегда, — сказал он. — Даже если ты уйдёшь.

— Я уйду.

— Знаю, — он поцеловал меня в губы. — Но сейчас ты здесь. Со мной.

Он ускорился. Я чувствовала, как нарастает волна снова, как тело напрягается, как дыхание сбивается.

— Не останавливайся, — прошептала я.

— Не собирался.

Мы кончили вместе. Он зарылся лицом в мои волосы, дрожа, выдыхая моё имя.

— Лина, Лина, Лина.

Я гладила его по спине, чувствуя, как он успокаивается.

Он поднял голову. Его глаза были мокрыми.

— Прости, — прошептал он. — Прости меня.

Он поцеловал меня в шею — и впился зубами. Больно. До крови. Я вскрикнула, но он не отпускал. Я чувствовала, как его язык собирает капли крови, как он довольно стонет.

— Теперь ты помечена, — сказал он, отстраняясь, разглядывая свежий след. — Теперь ты моя.

Он оставил ещё один засос. Потом ещё. Я лежала, чувствуя, как пульсируют синяки, как кровь приливает к коже.

— Зачем?

— Чтобы ты помнила, — он провёл пальцем по свежему следу. — Чья ты.

 

День третий. Утро.

Я проснулась от того, что он плакал.

Он стоял на коленях у кровати, уткнувшись лицом в ладони, и его плечи дрожали. Тело было обнажённым — я видела его спину, позвонки, выступающие под кожей, его длинные рыжие волосы, рассыпанные по плечам. Свет из окна падал на него, делая похожим на статую падшего ангела.

— Эллиот? — позвала я.

Он поднял голову. Его лицо было мокрым от слёз, глаза красными, опухшими.

— Я не могу, — прошептал он. — Я не могу больше.

— Что?

— Бороться. С кодом. С тобой. С собой.

Он смотрел на меня — на засосы на моей шее, на синяки на груди, на следы его зубов на моей коже. И плакал.

— Я сделал это с тобой, — прошептал он. — Я… я не хотел. Я не хотел тебя трогать. Я не хотел тебя пугать. Но код… код заставил меня.

— Ты сам это сделал, — сказала я. — Не код. Ты.

Он замер.

— Что?

— Ты сам, — повторила я. — Код шептал, но решение принимал ты. Ты хотел меня. Ты взял меня. Ты оставил эти следы.

Он закрыл лицо руками. Его плечи затряслись сильнее.

— Прости, — прошептал он. — Прости, прости, прости.

Он сполз с кровати, упал на колени передо мной, обхватил мои ноги. Я чувствовала его слёзы на своей коже — горячие, солёные.

— Прости меня, — он целовал мои колени, мои лодыжки, мои ступни. — Прости за всё. Я не хотел. Я никогда не хотел причинять тебе боль.

— Но причинил.

— Знаю, — он поднял голову. Его глаза были полны слёз. — Знаю. И я никогда себе этого не прощу.

— Встань, — сказала я. — Не надо на коленях.

— Надо, — он покачал головой. — Я должен умолять. Я должен просить прощения.

— Встань, — повторила я.

Он встал. Руки его дрожали.

— Ты сделал это, — сказала я. — Но ты можешь сделать и кое-что другое.

— Что?

— Согласиться. Переписать код. Стать свободным.

Он покачал головой.

— Не могу. Боюсь.

— Чего?

— Что ты уйдёшь, — он всхлипнул. — Что я останусь один.

— Я не уйду, — сказала я. — Я буду рядом. Как друг.

— Мне не нужна дружба, — он покачал головой. — Мне нужна ты. Вся. Навсегда.

— Этого не будет, — сказала я. — Никогда.

— Знаю, — он закрыл глаза. — Но я не могу отпустить.

— Можешь, — я взяла его за руку. — Ты сильный.

— Я слабый.

— Нет, — я провела большим пальцем по его ладони. — Ты сильный. Ты боролся. Ты пытался. Ты писал письмо без подписи. Ты подарил мне статуэтку. Ты хотел предупредить Хейли. Это был ты. Не код.

Он открыл глаза. В них — надежда. И страх. И любовь.

— Поцелуй меня, — попросил он. — В последний раз.

Я помедлила. Потом наклонилась и поцеловала его в лоб.

— Нет, — сказал он. — В губы. По-настоящему.

Я поцеловала его в губы. Долго, глубоко, не отстраняясь. Я чувствовала его слёзы на своих щеках, его дрожащие руки на своей талии, его сердце, бьющееся в унисон с моим. В этом поцелуе не было страсти — только прощание.

— Спасибо, — прошептал он, когда мы отстранились. — Теперь я готов.

— Готов к чему?

— К свободе.

 

Он подошёл к столу, взял чернильницу. Серебро блеснуло в лучах утреннего солнца. Обернулся.

— Ты уверен? — спросила я.

— Нет, — он усмехнулся сквозь слёзы. — Но я доверяю тебе.

Я достала флакон с серебристой жидкостью. Он был холодным, пульсирующим, как сердце. Я открыла его, и комнату наполнил запах озона и чего-то древнего.

— Прощай, код, — прошептал Эллиот.

Я влила зелье в чернильницу.

Свет залил комнату — белый, ослепительный, тёплый. Эллиот вскрикнул и упал на колени, обхватив голову руками.

— Что происходит? — закричала я.

— Переписывается, — прошептал он. — Код переписывается. Я чувствую… я чувствую себя.

Свет погас.

Эллиот поднял голову. Его глаза снова были зелёными — усталыми, заплаканными, но живыми. Настоящими.

— Лина, — прошептал он. — Я… я свободен.

— Знаю, — сказала я, опускаясь рядом с ним на пол. — Знаю.

Он уткнулся лицом в мои колени, обхватил мои ноги руками, заплакал. Тихо, беззвучно, дрожа всем телом.

— Прости, — шептал он. — Прости меня за всё.

— Я уже простила, — сказала я, гладя его по голове. — Давно.

(От лица Себастьяна)

Я проснулся от того, что моя рука обнимала пустоту.

— Лина? — позвал я, ещё не открывая глаз.

Тишина.

Я сел. Кровать была пуста, простыня остыла. В подвале пахло чаем и печеньем — вчерашним уютом, который теперь казался насмешкой.

— Лина! — громче.

Никого.

Хейли заворочалась на диване, открыла глаза.

— Что случилось?

— Её нет, — сказал я, вставая. — Она ушла.

— Куда?

— К Эллиоту, — сказала Эбигейл. Она уже стояла у лестницы с мечом в руке. — Я же говорила, нельзя было оставлять её одну.

— Она ушла тайком, — сказал я, чувствуя, как внутри поднимается паника. — Не разбудила нас.

— Потому что знала, что мы не пустим, — сказала Хейли, натягивая сапоги. — Дура. Какая же она дура.

— Идём, — сказал я. — На пляж.

 

Мы бежали через весь город. Рассвет только начинался, небо было серым, и воздух пах дождём. Сердце колотилось где-то в горле.

На пляже, у самого причала, мы наткнулись на Вилли. Старый рыбак сидел на перевёрнутой лодке, чистил снасти и курил трубку.

— Вы куда так рано? — спросил он, щурясь.

— Вы не видели Лину? — спросила Хейли. — Фермершу.

— Видел, — он кивнул в сторону моря. — Часа три назад. Она шла к хижине Эллиота. Я окликнул её, спросил, не нужна ли помощь. Она сказала, что всё в порядке, просто хочет поговорить.

— И что потом?

— А потом я ушёл, — он пожал плечами. — Домой, спать. Но утром заметил, что у причала нет одной лодки. Моей старой, которую я давно не чинил.

— Значит, они уплыли, — сказала Эбигейл.

— Похоже на то, — Вилли выдохнул дым. — И ещё… вы не поверите.

— Во что?

— Там появился остров, — он показал трубкой в сторону моря. — Новый. К югу от пляжа. Я всю жизнь здесь рыбачу, знаю каждый камень. А этот остров вырос вчера вечером. Как по волшебству.

— Код, — прошептала Хейли. — Он создал остров для них.

— Не важно, — сказал я. — Как нам туда добраться?

— Лодка у причала, — Вилли показал на другую лодку, поменьше. — Берите. Я вам помогу.

— Спасибо, — сказал я. — Мы не забудем.

— Возвращайтесь живыми, — ответил он. — И привезите её обратно.

 

Мы отвязали лодку, прыгнули внутрь. Я взялся за вёсла, Эбигейл — за вторые. Хейли сидела на носу, вглядываясь в туман.

Но чем дальше мы отплывали, тем гуще становился туман. Он был не обычным — он давил на уши, застилал глаза, искажал направление. Мы гребли, казалось, часами, но остров не приближался.

— Что происходит? — крикнула Хейли.

— Код не пускает нас, — сказала Эбигейл. — Я чувствую. Это магия. Или что-то похожее.

— Как нам прорваться?

— Не знаю, — она сжала меч. — Но мы должны.

Мы гребли до изнеможения. Лодка кружила на месте, вёсла скользили по воде, не давая хода. Туман сгущался, и я начал слышать голоса — шёпот, который, казалось, исходил из самой воды.

— Она не хочет, чтобы мы её нашли, — прошептал я.

— Кто — она? — спросила Хейли.

— Система, — сказал я. — Код. Он защищает Эллиота. Защищает их.

— Тогда мы не сможем пройти, — сказала Эбигейл.

— Сможем, — я сжал вёсла. — У нас нет выбора.

 

Мы провели в тумане три дня.

Три дня гребли, плыли по кругу, теряли направление. Три дня слушали шёпот, который обещал, что мы никогда не найдём их. Три дня ели вяленую рыбу из запасов Вилли и пили дождевую воду.

На третий день туман рассеялся.

Остров появился внезапно — серый, скалистый, с покосившейся хижиной на берегу. Лодка сама причалила к берегу, будто кто-то отпустил невидимую руку.

— Код отпустил, — сказала Эбигейл. — Почему?

— Может, потому что Лина уже сделала то, что хотела, — сказала Хейли. — Или потому что он сдался.

— Не важно, — сказал я, выпрыгивая на берег. — Идём.

 

Я бежал первым, не чувствуя ног. Дверь хижины была закрыта, но не заперта. Я толкнул её — и замер.

(От лица Хейли)

То, что я увидела, заставило меня остановиться на пороге.

Лина сидела на полу, обняв колени. Её рубашка была расстёгнута, волосы спутаны, на шее — багровые засосы, следы зубов, синяки. Рядом с ней, на коленях, плакал Эллиот. Его лицо было мокрым от слёз, и он смотрел на неё с таким отчаянием, что у меня сжалось сердце.

— Лина! — крикнул Себастьян, бросаясь к ней.

— Я цела, — сказала она, поднимая голову. Её глаза были красными, но она улыбалась. — Я цела.

— Что он с тобой сделал? — голос Себастьяна дрожал от ярости.

— То, на что пошёл бы любой из вас на его месте, — сказала она. — Но теперь всё кончено. Мод переписан. Он свободен.

— Свободен? — переспросила Эбигейл, сжимая меч. — После того, что он сделал?

— Он не виноват, — сказала Лина. — Код заставлял его. А теперь код ушёл.

Себастьян шагнул к Эллиоту. Схватил его за грудки, приподнял, прижал к стене.

— Ты, — прошипел он. — Ты посмел…

Его кулак занёсся для удара.

— Себастьян, нет! — крикнула Лина.

Он замер. Повернул голову.

Она стояла на коленях, обхватив себя руками. Её взгляд был потерянным — пустым, отсутствующим, будто она была не здесь, а где-то далеко. На её лице застыло выражение, которое я не могла прочитать: боль? страх? стыд?

— Отпусти его, — сказала она тихо. — Пожалуйста.

— Он заслужил, — сказал Себастьян, но голос его дрожал.

— Знаю, — она смотрела на Эллиота, и в её глазах блестели слёзы. — Но не ты будешь его судить. Не сейчас.

— Лина…

— Я прошу тебя, — её голос сорвался. — Ради меня.

Себастьян смотрел на неё долго. Потом разжал пальцы. Эллиот сполз по стене на пол.

— Убирайся, — сказал Себастьян. — Пока я не передумал.

Эллиот поднялся. Его глаза были мокрыми, и он смотрел только на Лину.

— Прости, — прошептал он.

— Уходи, — повторила Лина. — Пожалуйста.

Он вышел. Себастьян опустился на колени рядом с Линой, обнял её. Она не обняла в ответ — просто сидела, глядя в пустоту, и я видела, как она дрожит.

— Всё хорошо, — прошептал Себастьян. — Я здесь. Я рядом.

— Я не должна была, — прошептала она. — Я не должна была…

— Что?

— Ничего, — она закрыла глаза. — Просто… отвезите меня домой.

 

(От лица Эбигейл)

Я не опускала меч.

Даже когда Лина сказала, что всё кончено, даже когда Эллиот заплакал, даже когда Себастьян обнял её. Я стояла у двери и смотрела на Эллиота, который вышел на берег и сел на камни, обхватив голову руками.

— Если ты когда-нибудь приблизишься к ней, — сказала я ему в спину, — я убью тебя. Не код. Не мод. Я. Своими руками.

— Я знаю, — прошептал он, не оборачиваясь. — Я не приближусь.

— Смотри, чтобы я тебя не увидела.

Я развернулась и пошла к лодке.

 

Мы уплыли с острова на двух лодках. Эллиот остался на берегу — маленькая фигурка на фоне серых скал. Я сидела в лодке с Эбигейл, а впереди, в другой лодке, Себастьян обнимал Лину.

Ветер дул в спину, солнце поднималось над горизонтом, и море было спокойным.

— Что теперь с ним будет? — спросила Хейли.

— Не знаю, — сказала Лина. — Но он свободен. Впервые в жизни.

— Ты слишком добрая, — сказала Хейли.

— Знаю, — она улыбнулась, но улыбка вышла грустной. — Мне часто говорят.

Себастьян обнял её за плечи, прижал к себе. Я видела, как дрожат его руки, как он сжимает её, будто боится, что она исчезнет.

— Идём домой, — сказал он.

— Идём, — ответила она.

Я смотрела на них и думала о том, как хрупка жизнь. Как легко её сломать. И как трудно — собрать заново.

Но они собирали. По кусочкам. По каплям. По поцелуям под звёздами.

Впереди был новый день.

Прошёл месяц.

Тридцать дней. Семьсот двадцать часов. Сорок три тысячи двести минут. Я считала их каждый раз, когда не могла уснуть. Когда лежала в темноте и смотрела в потолок, а перед глазами стояли его руки, его губы, его слёзы.

Я поливала грядки, кормила кур, чинила забор. Всё как обычно. Но ничего не было как обычно.

Солнце светило, птицы пели, и долина жила своей жизнью. А я ходила среди всего этого как тень. Руки делали своё дело, но голова была пустой. Или слишком полной — я не могла понять.

«Ты в порядке?» — спрашивал внутренний голос.

«Нормально», — отвечала я.

«Ты врёшь».

«Знаю».

 

Я стояла у курятника, сжимая в руке яйцо, и смотрела на море. Оно было спокойным, голубым, почти идиллическим. Никто бы не сказал, что там, за горизонтом, есть остров, на котором меня держали в плену. Никто бы не сказал, что я была там три дня. Никто бы не сказал, что я…

— Ты как? — спросила Хейли, появляясь из-за угла дома с корзиной свежих булочек.

Я вздрогнула. Яйцо выскользнуло из пальцев и разбилось о землю.

— Прости, — сказала я, наклоняясь. — Я не заметила тебя.

— Я заметила, — Хейли поставила корзину на крыльцо. — Ты уже месяц не замечаешь ничего вокруг.

— Нормально, — сказала я, вытирая руки о джинсы.

— Ты уже месяц говоришь «нормально».

— Потому что всё нормально.

Хейли подошла ближе. Я чувствовала её взгляд — изучающий, обеспокоенный.

— Лина, я вижу, что ты не спишь. Синяки под глазами. Ты похудела. И ты всё время смотришь в одну точку.

— Просто устала, — я взяла корзину. — Спасибо за булочки.

— Лина…

— Хейли, пожалуйста, — я посмотрела на неё. — Не надо.

Она замолчала. Я видела, как она колеблется — хочет сказать что-то ещё, но не решается.

— Хорошо, — наконец сказала она. — Но я здесь. Если захочешь поговорить.

Я кивнула. Она ушла.

Я стояла на крыльце, сжимая корзину, и смотрела ей вслед. Внутри меня боролись два голоса.

«Она хочет помочь, — говорил один. — Расскажи ей. Облегчи душу».

«Не могу, — отвечал другой. — Что я скажу? Что я хотела этого? Что мне понравилось?»

«Ты не хотела. Тебя заставили».

«Я не кричала. Я не вырывалась. Я… я обнимала его в ответ».

«Ты боялась за свою жизнь».

«Я боялась, но я также… я также чувствовала».

Я закрыла глаза и глубоко вздохнула.

«Ты трусиха, — сказал первый голос. — Они хотят помочь. А ты отмалчиваешься».

«Я не могу, — ответила я. — Я не могу говорить об этом».

 

(От лица Себастьяна)

Я приходил к ней каждый день.

Она улыбалась, когда я появлялся на пороге. Целовала меня в щёку. Спрашивала, как прошёл день. Но когда я пытался заговорить о том, что случилось, её лицо каменело. Глаза становились пустыми, как у куклы.

— Лина, нам нужно поговорить, — сказал я однажды вечером. Мы сидели на крыльце, смотрели на звёзды. Я держал её за руку, и она не отнимала, но и не сжимала в ответ.

— О чём? — спросила она. Голос был ровным, пустым.

— О том, что произошло на острове.

— Ничего не произошло, — сказала она.

— Лина…

— Себастьян, — она повернулась ко мне. — Пожалуйста. Не сейчас.

— А когда? — спросил я. — Ты не спишь. Ты почти не ешь. Ты смотришь на море часами и молчишь.

— Я просто устала.

— Это не просто усталость.

Она встала. Я видел, как дрожат её руки.

— Мне нужно проверить курятник.

— Лина, сейчас почти полночь.

— Куры не спят по часам.

— Лина…

— Спокойной ночи, Себастьян.

Она ушла. Я остался сидеть на крыльце, сжимая кулаки.

«Что мне делать? — думал я. — Как до неё достучаться?»

«Жди, — ответил внутренний голос. — Она не готова».

«А если она никогда не будет готова?»

«Будет. Ты должен верить».

Я закрыл глаза и увидел её лицо — бледное, с красными глазами, с потерянным взглядом. Она смотрела сквозь меня, будто меня не существовало.

«Я верю, — сказал я. — Но как долго мне ждать?»

Ответа не было.

 

(От лица Хейли)

Мы собрались в подвале Себастьяна через неделю после возвращения.

Я, Себастьян, Эбигейл. Эмили тоже пришла — сказала, что чувствует «тёмное пятно» в ауре Лины. Мы сидели вокруг стола, пили чай, который никто не хотел.

— Она не говорит, — сказал Себастьян. — Отмалчивается. Переводит тему.

— Она боится, — сказала Эмили. — Не нас. Себя.

— Чего? — спросила Эбигейл. Она сидела, обхватив меч, и смотрела в стену.

— Что мы осудим её, — Эмили перебирала свои браслеты. — Что мы посмотрим на неё иначе. Что мы узнаем правду и…

— И что? — спросила я.

— И отвернёмся, — закончила Эмили.

В комнате повисла тишина. Я смотрела на свои руки, на амулет, который всё ещё висел на шее.

— Она дура, — сказала Эбигейл. — Думает, мы её бросим?

— Травма так не работает, — сказала Эмили. — Она не может контролировать свои страхи. Её мозг защищается от боли единственным известным ему способом — отрицанием.

— Что нам делать? — спросил Себастьян.

— Ждать, — сказала Эмили. — И быть рядом. Когда она будет готова — заговорит.

— А если не заговорит? — спросил я.

— Заговорит, — сказала я. — Она сильная. Она справится.

«Но как долго ей придётся справляться одной?» — подумала я.

«Не одной, — ответил внутренний голос. — У неё есть мы».

 

(От лица Лины)

Ночью я не спала.

Сидела на крыльце, смотрела на звёзды, и в голове крутились обрывки — его руки на моём теле, его губы на моей шее, его слёзы на моих коленях. Я чувствовала себя грязной. Не физически — морально. Я позволила этому случиться. Я не кричала. Не вырывалась. Я… хотела этого.

В какой-то момент — в самый тёмный, самый постыдный — я хотела.

«Ты чудовище», — сказал внутренний голос.

«Я знаю».

«Ты изменила Себастьяну».

«Я не изменяла. Меня заставили».

«Ты не сопротивлялась».

«Я боялась».

«Ты хотела».

«Я… да. В какой-то момент. Я хотела».

Слёзы потекли по щекам. Я не вытирала их.

«Что теперь со мной будет?»

«Ты будешь жить с этим. Всегда».

«Я не хочу».

«А у тебя нет выбора».

Я обхватила себя руками, сжалась в комок. Ночь была тёплой, но мне было холодно. Холодно внутри.

А потом я услышала звук.

Рёв мотоцикла.

Он приближался, становился громче, и через несколько секунд фары выхватили из темноты знакомый силуэт. Себастьян. В чёрной куртке, с взъерошенными волосами, он выглядел как призрак — или как ангел.

Он заглушил двигатель, снял шлем и посмотрел на меня.

— Я знал, что ты не спишь, — сказал он.

— Откуда?

— Окна горят всю ночь. Ты даже шторы не задернула.

Я промолчала.

— Поехали, — сказал он, протягивая мне шлем.

— Куда?

— Туда, откуда видно всё.

 

Я надела шлем, села позади него, обхватила за талию. Мотор взревел, и мы понеслись вверх по горной дороге. Ветер свистел в ушах, ночь мелькала за спиной, и я впервые за эту неделю почувствовала что-то, кроме тоски.

Мы поднялись на склон, откуда открывался вид на всю долину. Звёзды висели над головой, как россыпь бриллиантов, и внизу мерцали огни города — маленькие, тёплые, почти игрушечные.

Себастьян заглушил мотор. Мы сидели на траве, прислонившись к мотоциклу, и смотрели вдаль.

— Здесь хорошо, — сказала я.

— Я знаю, — он повернулся ко мне. — Я часто приезжаю сюда, когда не могу уснуть.

— Ты тоже не спишь?

— Редко, — он усмехнулся. — Но обычно не из-за того, что меня похищали.

— А из-за чего?

— Из-за мыслей, — он посмотрел на звёзды. — Из-за тебя. Из-за всего.

Мы замолчали. Я чувствовала его тепло через куртку, его дыхание, его присутствие.

— Себастьян, — сказала я.

— Мм?

— Я хотела этого.

Он замер.

— На острове, — я смотрела на огни внизу, не решаясь повернуться к нему. — В какой-то момент. Я хотела этого. Я не кричала. Не вырывалась. Я… обнимала его в ответ.

— Лина…

— Дай закончить, — я глубоко вздохнула. — Я чувствую себя предательницей. Перед тобой. Перед собой. Я не знаю, как с этим жить.

Он молчал. Долго. Так долго, что я уже пожалела, что заговорила.

— Знаешь, что я думаю? — наконец сказал он.

— Что?

— Я думаю, что ты выживала, — он взял меня за руку. — Твоё тело реагировало на стимулы. Это биология. Это страх. Это адреналин. Это не измена.

— Но я…

— Ты ничего не сделала добровольно, — он перебил меня. — Ты была в плену. Ты была связана. Ты не могла уйти. Ты не могла отказаться. Ты выживала, Лина. И ты выжила. Это главное.

Я посмотрела на него. В темноте его глаза блестели — чёрные, тёплые, родные.

— Ты правда так думаешь?

— Правда, — он сжал мою руку. — Я люблю тебя. Не за твоё тело. Не за твою верность. За тебя. За ту, кто поливает грядки и ругается на воронов. За ту, кто чинит забор и печёт хлеб. За ту, кто боится, но идёт вперёд.

Слёзы потекли по щекам. Я не вытирала их.

— Я не заслуживаю тебя, — прошептала я.

— Это мне решать, — он улыбнулся. — А я считаю, что заслуживаешь. И даже больше.

Он обнял меня. Я уткнулась носом в его плечо и заплакала. Тихо, беззвучно, впервые за эту неделю. Он гладил меня по спине, шептал что-то успокаивающее, и я чувствовала, как напряжение уходит.

— Всё будет хорошо, — прошептал он. — Обещаю.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я с тобой. А ты со мной. А всё остальное — просто время.

Мы сидели на склоне до рассвета. Держались за руки. Смотрели на звёзды, которые гасли одна за другой, и на огни внизу, которые тоже гасли, уступая место утреннему свету.

— Себастьян? — позвала я.

— Мм?

— Спасибо, что приехал.

— Я всегда буду приезжать, — сказал он. — Всегда.

Я закрыла глаза, прислонилась к его плечу. Впервые за неделю мне захотелось спать. Не проваливаться в темноту от истощения, а просто… уснуть. Спокойно. Рядом с ним.

А потом небо над долиной вспыхнуло.

— Что это? — Себастьян вскочил.

Я открыла глаза.

Звёзды — нет, не звёзды. Они гасли. Вместо них на небе появлялись буквы. Огромные, светящиеся, пульсирующие. Они складывались в слова, и каждое слово падало на землю тяжестью, которую я чувствовала всем телом.

ОШИБКА.

— Что это значит? — прошептал Себастьян.

— Не знаю, — я смотрела на небо, чувствуя, как холод поднимается откуда-то изнутри.

Буквы замерцали, перестроились. Новые слова:

МОД ПЕРЕПИСАН. ИГРОК ОСТАЁТСЯ.

— Это… это про меня, — сказала я. — Игрок. Это я.

БАЛАНС НАРУШЕН.

— Какой баланс? — спросил Себастьян в пустоту.

Небо не ответило. Буквы погасли, и на секунду я подумала, что всё закончилось. Но нет.

СИСТЕМА БУДЕТ НАБЛЮДАТЬ.

Я замерла.

— Наблюдать? — переспросила я. — За чем?

ЗА ВАМИ.

ЗА ВСЕМИ, КТО НАРУШАЕТ КОД.

Буквы дрогнули, сжались, превратились в одну точку. Белую, пульсирующую. А потом погасли.

Тьма вернулась. Звёзды снова зажглись, будто ничего не было.

— Это была система, — сказал Себастьян. — Та, о которой говорила ведьма?

— Да, — я сжимала его руку так сильно, что костяшки побелели. — Она не ушла. Она просто… ждёт.

— Чего?

— Не знаю, — я посмотрела на то место, где только что горели буквы. — Но она дала нам время.

— Сколько?

— Не знаю, — повторила я. — Но мы должны быть готовы.

Себастьян обнял меня, прижал к себе.

— Мы справимся, — сказал он. — Как и в прошлый раз.

— В прошлый раз нас было пятеро, — напомнила я. — А теперь система знает нас. Знает, кто мы. Знает, что мы можем.

— Тогда нас будет больше, — сказал он. — И мы будем сильнее.

Я хотела в это верить. Но в глубине души я знала: система не прощает ошибок. Она просто откладывает наказание.

Мы просидели на склоне до утра. Смотрели, как солнце поднимается над долиной, как золотые лучи скользят по крышам домов, по полям, по лесу. Всё было как обычно. Но ничего не было как обычно.

Система наблюдала.

И мы должны были быть готовы.

(От лица Эллиота)

Прошло два месяца.

Два месяца с того дня, как я стоял на коленях в хижине на острове и смотрел, как она вливает серебристую жидкость в чернильницу. Два месяца с того момента, как код внутри меня умер, оставив пустоту. А потом — что-то новое. Что-то, что я не узнавал. Что-то, что оказалось мной.

Я не спал эту ночь.

Сидел на полу пустой хижины, прислонившись к стене, и смотрел, как луна скользит по доскам. В комнате пахло пылью и одиночеством. Коробки стояли у двери — книги, свитки, старая одежда. Всё, что я нажил за годы жизни здесь. Всё, что умещалось в багажник старого пикапа.

Завтра я уезжал. Навсегда.

 

Утром пришёл Клинт.

Он помогал грузить коробки, молчал и смотрел исподлобья. Я знал, что он думает. Все в долине знали. История разлетелась быстро — слишком быстро. Писатель с пляжа, который держал фермершу в плену. Код, мод, одержимость. Люди шептались за спиной, но в глаза никто не смотрел.

— Ты уверен? — спросил Клинт, ставя последнюю коробку в кузов.

— Уверен, — ответил я.

— И не вернёшься?

— Не вернусь.

Он смотрел на меня долго. Потом кивнул.

— Удачи тебе, Эллиот.

— Спасибо, Клинт.

Он ушёл, а я остался стоять на пороге хижины. Море было спокойным, чайки кричали, и солнце поднималось над горизонтом, окрашивая воду в золото.

«Прощай», — прошептал я.

 

Я должен был уехать сразу. Сесть в машину и уехать, не оглядываясь. Но ноги принесли меня к её дому.

Лея сидела на крыльце, рисовала закат. Рыжие волосы горели на солнце, пальцы были испачканы краской — синей, жёлтой, зелёной. Она не слышала, как я подошёл. Я стоял и смотрел на неё, и в груди что-то сжималось.

Она была той, кого я должен был любить. В другой жизни, без кода, без мода, без всего этого. Мы могли бы сидеть здесь вдвоём, пить чай, говорить о книгах и картинах. Я писал бы стихи о её улыбке, а она рисовала бы мои портреты.

Но код украл у меня эту жизнь. Код сделал меня чудовищем. Код заставил меня полюбить другую.

— Лея, — позвал я.

Она подняла голову. Улыбнулась. Та самая улыбка, которую я должен был любить.

— Эллиот? Ты чего такой хмурый? Заходи, я как раз заварила чай.

— Я уезжаю, — сказал я. — Навсегда.

Её улыбка померкла.

— Куда?

— В город. Начинать новую жизнь.

Она отложила кисть. Встала, подошла ближе. Я чувствовал запах краски и трав — её запах, такой знакомый и такой чужой.

— Из-за неё?

— Из-за всего, — я покачал головой. — Из-за того, кем я стал. Из-за того, кем я не стал.

— Ты стал собой, — сказала она. — Просто заплутал по дороге.

— Слишком далеко заплутал.

Она взяла меня за руку. Её пальцы были тёплыми, испачканными краской, и я почувствовал, как что-то сжимается в груди. Я хотел заплакать, но не мог. Слёз не было. Только пустота.

— Я знаю, — сказала она. — Я знала с самого начала. Твоя аура… она была неправильной. Но я знала, что ты не чудовище.

— Ты одна такая.

— Не одна, — она покачала головой. — Лина тоже знала. Поэтому она тебя спасла.

Я промолчал. Что я мог сказать? Что она права? Что я недостоин её прощения? Что я никогда не смогу забыть?

— Ты будешь писать? — спросила она.

— Попробую.

— Пришлёшь мне книгу?

— Если она того заслуживает.

— Любая книга, написанная тобой, заслуживает, — она улыбнулась. — Даже если ты напишешь о ней.

— Я напишу о свободе, — сказал я. — О том, как трудно её обрести. И как страшно её потерять.

— Напиши, — она отпустила мою руку. — А я нарисую иллюстрации. Договорились?

— Договорились.

Я развернулся и пошёл к машине. Не оглядывался. Боялся, что если оглянусь — не уеду.

 

Дорога до города заняла четыре часа.

Я смотрел, как долина исчезает в зеркале заднего вида. Зелёные холмы, синее небо, белые облака. Красиво. Я никогда не замечал, как здесь красиво. Потому что был слишком занят — одержимостью, страхом, болью.

«Ты мог бы остаться», — сказал внутренний голос.

«Не мог», — ответил я.

«Почему?»

«Потому что каждый камень здесь напоминает мне о ней. Каждый закат. Каждый вздох».

«Ты сбегаешь».

«Я начинаю новую жизнь».

«Но ты будешь скучать».

«Я уже скучаю».

 

Город встретил меня шумом.

Машины, люди, суета. Гудки, крики, запах бензина и выхлопных газов. Я стоял на парковке у вокзала и смотрел на многоэтажки, и мне казалось, что я попал в другой мир. Мир, где нет моря. Мир, где нет чаек. Мир, где нет её.

«Что ты здесь забыл?» — спросил голос.

«Себя», — ответил я.

Я снял маленькую квартиру на окраине. Одну комнату, кухню, крошечную ванную. Обои в цветочек, продавленный диван, запах старой мебели и табака. Хозяйка — пожилая женщина с добрыми глазами — спросила, надолго ли я.

— Не знаю, — честно ответил я. — Может, навсегда.

— Молодой человек, никто не приезжает в этот город навсегда, — она покачала головой. — Все хотят уехать. Но не могут.

— Я смогу, — сказал я.

— Посмотрим, — она улыбнулась и протянула ключи.

 

Первые дни были самыми трудными.

Я не знал, что делать с собой. Не нужно было следить за Линой. Не нужно было бороться с кодом. Не нужно было ненавидеть себя за то, что я делаю. Я был свободен. Но свобода оказалась страшнее плена.

Я сидел в своей крошечной комнате, смотрел в потолок и слушал, как за окном шумит город. Машины, голоса, шаги. Мир жил своей жизнью, а я не был его частью.

«Ты мог бы вернуться», — шептал голос.

«Не могу».

«Почему?»

«Потому что я дал слово».

«Кому?»

«Себе».

 

На третью ночь я сел за стол — новый, купленный в ИКЕА, пахнущий пластиком — и открыл ноутбук.

Экран горел белым светом, курсор моргал в ожидании. Я смотрел на пустой лист и не знал, что писать.

«Что ты будешь писать?» — спросил голос.

«Не знаю», — ответил я.

«Пиши правду».

«Я не знаю правды».

«Тогда пиши боль».

Я начал писать.

«Она пришла ко мне на закате. Её волосы пахли землёй и свободой. Я никогда не забывал этот запах…»

Слова лились сами собой. Не роман. Рассказ. О девушке, которая спасла чудовище. О том, что даже самые тёмные души могут увидеть свет. О том, что прощение — это не когда тебя прощают, а когда ты прощаешь себя.

Я писал всю ночь. Экран наполнялся буквами, и я не узнавал их. Они были чужими. Но они были честными.

К утру я закончил. Перечитал. Заплакал.

Потом стёр всё и начал заново.

 

Через месяц я отправил рукопись в издательство.

Через два — получил ответ. Они хотели напечатать книгу. Маленьким тиражом, без рекламы, без надежды на успех. Но они хотели.

Я сидел на продавленном диване, сжимал письмо в руках и смотрел в окно. За окном шумел город. Машины, люди, суета. Никто не знал меня здесь. Никто не знал, что я сделал. Никто не знал, кем я был.

— Я сделал это, — прошептал я. — Я сделал это.

Слёзы потекли по щекам. Я не вытирал их.

Письмо пришло через неделю после его отъезда.

Хейли принесла её сама — тряслась, злая, с красными глазами.

— Он прислал это, — сказала она, бросая конверт на стол. — Всем. Мне, Эбигейл, Себастьяну. И тебе.

Я взяла конверт. Моё имя было написано каллиграфическим почерком — тем самым, который я знала по запискам, по статуэтке, по розам. Но теперь в нём не было угрозы. Только грусть.

— Ты читала? — спросила я.

— Да, — Хейли отвернулась. — И я зла. Он сбегает. Как трус.

Я открыла конверт.

«Лина.

Я не жду прощения. Я не заслужил его.

Я уезжаю. Навсегда.

Я продал хижину, собрал вещи и уезжаю в город.

Я не прошу тебя простить меня.

Я не прошу тебя помнить меня.

Я прошу только об одном: будь счастлива.

Прощай.

Эллиот».

 

Я перечитала письмо дважды. Потом положила на стол.

— Трус, — сказала я.

— Что? — Хейли повернулась.

— Он трус, — повторила я. — Он сбегает. Вместо того чтобы остаться и посмотреть нам в глаза. Вместо того чтобы попытаться исправить то, что сделал.

— Ты злишься?

— Да, — я встала. — Я злюсь. Я имею право злиться.

— Конечно, имеешь, — Хейли подошла ближе. — Но ты также имеешь право простить его.

— Не сейчас, — я покачала головой. — Сейчас я хочу, чтобы он знал: он трус. И что бы он ни написал в своей книге, как бы ни пытался оправдаться — он сбежал.

— Ты скажешь ему это?

— Не ему. Себе, — я взяла письмо и разорвала его пополам. — Я отпускаю его. Не потому, что прощаю. А потому, что он не стоит моей злости.

Хейли смотрела на меня долго. Потом кивнула.

— Ты сильная, — сказала она.

— Нет, — я покачала головой. — Я просто устала бояться. Устала злиться. Устала помнить.

— И что ты будешь делать?

— Жить дальше, — я посмотрела в окно на море. — Без него.

 

Вечером пришёл Себастьян.

— Ты читала? — спросил он.

— Да.

— И как ты?

— Зла, — сказала я. — Но это пройдёт.

— Ты простишь его?

— Не знаю, — я села рядом с ним на крыльцо. — Может быть, когда-нибудь. Но не сейчас.

— Я убью его, если он вернётся, — сказал Себастьян.

— Не надо, — я взяла его за руку. — Он не вернётся. Он слишком труслив для этого.

— А если вернётся?

— Тогда мы с ним поговорим, — я посмотрела на звёзды. — Как взрослые люди. Без кода. Без мода. Без одержимости.

— Ты слишком добрая, — сказал он.

— Мне часто говорят, — я улыбнулась. — Но это не так. Я просто устала ненавидеть.

 

(От лица Хейли)

Прошёл месяц.

Мы сидели в салуне втроём — я, Эбигейл и Эмили. Гас наливал нам пиво, хотя было ещё утро. Для «особого случая», сказал он.

— Как она? — спросила Эбигейл.

— Лучше, — сказала я. — Не спит по ночам, но уже ест. И улыбается иногда.

— А он?

— Себастьян? Он с ней. Не отходит ни на шаг.

— Я не о нём, — Эбигейл помрачнела. — О нём.

— Эллиот уехал, — сказала Эмили. — И не вернётся.

— Откуда ты знаешь?

— Я вижу, — она посмотрела в окно. — Его аура стала чище. Дальше. Он не вернётся.

— Хорошо, — сказала Эбигейл. — Потому что если он вернётся, я убью его.

— Не убьёшь, — сказала я.

— Почему?

— Потому что Лина не позволит, — я отпила пиво. — Она хочет забыть. И мы должны ей помочь.

— Как?

— Жить дальше, — я посмотрела на подруг. — Как раньше.

Эмили вдруг замерла. Её глаза стали пустыми, будто она смотрела сквозь нас.

— Эмили? — позвала я.

— Тени, — прошептала она. — Я вижу тени.

— Какие тени? — спросила Эбигейл, сжимая меч.

— Не знаю, — Эмили покачала головой. — Они исчезли. Но они были. За окном. Наблюдали.

— Система, — сказала я. — Она следит за нами.

— За Линой, — поправила Эбигейл. — За ней она следит.

— Тогда мы должны быть готовы, — сказала я.

— Мы готовы, — Эбигейл коснулась меча. — Всегда.

 

(От лица Лины)

Время лечит.

Я не верила в это раньше. Думала, что это пустые слова для тех, кто не хочет страдать. Но время действительно лечило.

Медленно. По кусочкам. По дням, когда я просыпалась и не думала о нём первым делом. По ночам, когда я спала без кошмаров. По моментам, когда я смеялась — по-настоящему, не через силу.

Себастьян был рядом. Всегда. Он не говорил лишних слов, не задавал глупых вопросов. Он просто был. И этого было достаточно.

Мы чинили забор. Сажали тыквы. Кормили кур. Жили.

Хейли приходила каждый день. С булочками, с новостями, с дурацкими сплетнями. Она смешила меня, злила, выводила из себя — и это было нормально. Это было как раньше.

Эбигейл таскала меня в шахту. Говорила, что «лучшее лекарство от тоски — это хорошая драка». Я не дралась, но смотрела, как она рубит слизней, и улыбалась.

Эмили приносила камни. Говорила, что они заряжают энергией. Я не верила, но ставила их на  

(От лица Себастьяна)

Однажды ночью я проснулся от того, что её не было рядом.

Сердце пропустило удар. Я сел, огляделся. Она стояла у окна, смотрела на море.

— Лина? — позвал я.

— Я здесь, — сказала она, не оборачиваясь. — Не бойся.

Я подошёл, обнял её сзади.

— Что случилось?

— Ничего, — она покачала головой. — Просто… я вспомнила.

— О чём?

— О нём, — она помолчала. — О том, как он плакал на коленях. О том, как просил прощения. О том, как сказал, что я свободна.

— Ты свободна, — сказал я.

— Знаю, — она повернулась ко мне. — Я свободна. И я хочу быть с тобой.

— Ты со мной, — я поцеловал её в лоб. — Всегда.

Она улыбнулась. Впервые за долгое время — по-настоящему.

— Идём спать, — сказала она.

— Идём.

Мы легли. Она прижалась ко мне, и я чувствовал, как её дыхание становится ровным. Она уснула. Спокойно. Без кошмаров.

Я смотрел в потолок и думал: «Мы справимся. Мы всё переживём».

А потом я увидел тень.

Она скользнула по стене — быстрая, бесформенная, похожая на человека. Я замер. Сердце заколотилось.

— Лина, — прошептал я.

Она не проснулась.

Тень исчезла. Я смотрел в пустоту, сжимая её плечо.

«Система наблюдает», — вспомнил я слова Эмили.

«Пусть наблюдает», — ответил я себе. — «Мы не боимся».

Но я боялся. Не за себя. За неё.

Прошёл год.

Год с того дня, как я разорвала письмо Эллиота. Год с того дня, как мы с Себастьяном стали… кем? Мы не говорили об этом. Не называли друг друга парой. Не обсуждали будущее. Мы просто были рядом. Он часто оставался у меня на ночь — после работы, после долгих разговоров, после того, как я засыпала у него на плече. А утром уходил к себе, чтобы переодеться и заняться своими делами.

Мы жили в двух шагах друг от друга, но между нами всё ещё была какая-то невидимая стена. И никто не решался её сломать.

Ферма разрослась. Теперь у меня был не просто огород — целое хозяйство. Два курятника, коровник, теплица. Себастьян помогал по вечерам, хотя ворчал, что «эта работа не для программистов». Но я видела, как он улыбается, когда мы собираем урожай.

Хейли приходила почти каждый день. Иногда с Эбигейл, иногда с Эмили, иногда одна. Мы пили чай, сплетничали, смеялись. Жизнь входила в колею — новую, странную, но нашу.

 

Посылка пришла утром.

Её принёс почтальон — мальчишка из соседней деревни, который развозил газеты и иногда брал дополнительные заказы.

— Вам тут книга, — сказал он, протягивая свёрток. — Издательство прислало.

Я взяла. На коробке не было обратного адреса. Только название издательства, которого я не знала.

— Спасибо, — сказала я.

Мальчишка ушёл. Я открыла коробку.

Внутри лежала книга. Тонкая, в мягкой обложке, с названием, которое заставило моё сердце пропустить удар:

«Свобода ценой»

Автор: Эллиот.

Я замерла.

Пальцы дрожали, когда я открыла первую страницу. Там было посвящение:

«Той, кто научила меня, что настоящая любовь — это не клетка. Это крылья».

Я перевернула страницу. Дальше шли заметки — рукописные, на полях. Его почерк. Такой знакомый, такой чужой.

На полях первой главы: «Я помню этот закат. Ты сидела на пирсе и чинила удочку. Я стоял за спиной и боялся подойти».

На второй: «Ты улыбнулась мне. Впервые. Я запомнил это навсегда».

На третьей: «Здесь я должен был написать о том, как я тебя поцеловал. Но я не помню этого. Код стёр воспоминания. Осталась только боль».

Я перелистывала страницы, читала заметки, и слёзы текли по щекам.

На последней странице, под эпилогом, было письмо.

 

«Лина.

Я не жду ответа. Я не жду прощения.

Я просто хочу, чтобы ты знала: я стал лучше. Не идеальным.

Не хорошим. Но лучше. Я пишу. Я живу. Я пытаюсь.

Эта книга — не оправдание. Это исповедь. Я написал её для себя. Но она о тебе.

О нас. О том, что никогда не было.

Будь счастлива. Ты заслужила это больше, чем кто-либо.

Эллиот».

 

Я закрыла книгу. Сжала в руках. В груди смешались злость, грусть и что-то ещё — похожее на прощение.

В дверь постучали.

— Это я, — раздался голос Хейли. — Я слышала, тебе пришла посылка. Можно войти?

— Входи, — сказала я.

Она вошла, увидела книгу в моих руках и замерла.

— Это от него?

— Да.

— И как ты?

— Не знаю, — честно ответила я. — Ещё не поняла.

— А чего тут понимать? — она села рядом. — Он прислал книгу. Значит, думает о тебе. А ты думаешь о нём?

— Нет, — я покачала головой. — Я думаю о Себастьяне.

— И когда вы уже станете парой? — Хейли вздохнула. — Вы спите вместе почти каждый день, а всё ещё «друзья». Это уже смешно.

— Мы не спим вместе, — сказала я.

— Ночуешь у него, он у тебя — какая разница? — она закатила глаза. — Лина, вы оба боитесь сделать первый шаг. Кто-то должен решиться.

— Может, ты?

— Я уже решилась, — она улыбнулась. — С Алексом. На танцах. Скажу ему всё.

— Правда?

— Правда, — она посмотрела на меня. — А ты? Скажешь Себастьяну?

— Не знаю, — я опустила глаза. — А вдруг он не хочет?

— Дура, — Хейли обняла меня. — Он хочет. Просто боится.

 

(От лица Себастьяна)

Вечером я пришёл к ней, как обычно. С рюкзаком, с ноутбуком, с запахом кофе и озона. Она сидела на крыльце с книгой в руках — той самой, от Эллиота.

— Читаешь? — спросил я.

— Перечитываю, — она подняла на меня глаза. — Там заметки. На полях. Он написал о том, как боялся подойти ко мне. О том, как запомнил мою улыбку.

— И что ты чувствуешь?

— Не знаю, — она закрыла книгу. — Грусть. И злость. И ещё что-то… похожее на прощение.

— Ты простишь его?

— Когда-нибудь, — сказала она. — Может быть.

Я сел рядом. Мы молчали. Смотрели на звёзды.

— Лина, — сказал я.

— Мм?

— Я забыл тебе сказать… Через три дня Цветочный танец.

Она удивилась.

— Правда? Я совсем забыла. Столько дел…

— Я помню, — я взял её за руку. — Помнишь, что я обещал?

— Что? — она смотрела на меня, и в её глазах горели звёзды.

— Что приглашу тебя, — я встал, протянул руку. — Лина, ты пойдёшь со мной на Цветочный танец?

Она смотрела на мою руку. На мои глаза. На мою улыбку.

— Да, — сказала она, вкладывая свою ладонь в мою. — Да, пойду.

Я поцеловал её. Легко, нежно, будто в первый раз.

— Наконец-то, — раздался голос из кустов.

Мы обернулись. Из темноты вышли Хейли, Эбигейл и Эмили. Все трое — с довольными улыбками.

— Вы подглядывали? — возмутился я.

— Поддерживали, — поправила Эбигейл. — Кто-то же должен был вас подтолкнуть.

— Вы идиотки, — сказал я, но не зло.

— Мы романтики, — сказала Эмили.

— Мы просто устали смотреть, как вы мучаетесь, — добавила Хейли. — Теперь вы пара. Официально.

— С каких пор это официально? — спросила Лина, но улыбалась.

— С тех пор, как мы сказали, — отрезала Эбигейл. — И не спорь.

Мы рассмеялись. Все вместе. Впервые за долгое время.

 

В ту ночь я остался у неё. Мы лежали в темноте, обнявшись, и я смотрел в потолок.

— Себастьян? — позвала она.

— Мм?

— Я рада, что ты пригласил меня.

— Я рад, что ты согласилась.

— Мы идиоты, что так долго тянули.

— Знаю, — я поцеловал её в макушку. — Но теперь всё правильно.

— Всё правильно, — повторила она.

За окном шумел ветер, и где-то далеко кричала сова.

 

Система наблюдала. Но нам было всё равно.

Я не спала всю ночь.

Не от тревоги — от волнения. Завтра Цветочный танец. Завтра я впервые буду танцевать с Себастьяном. Не с Эллиотом, не в одиночестве, не глядя на него издалека. С ним. Вместе.

«Ты боишься?» — спросил внутренний голос.

«Нет, — ответила я. — Я счастлива».

 

Утром пришла Хейли.

С огромной коробкой, полной платьев, туфель и украшений.

— Я решила, — сказала она, вываливая всё на кровать. — Ты не будешь выглядеть как пугало на своём первом танце с парнем.

— Хейли, у меня есть платье…

— У тебя есть тряпка, — отрезала она. — А я принесла тебе платье.

Она достала из коробки нежно-голубое платье — такое же, как два года назад, но новое, красивое, с кружевом на рукавах и длинной юбкой.

— То самое? — спросила я.

— То самое, — она улыбнулась. — Только лучше. Я перешила его. Добавила кружева. И вышивку.

— Ты с ума сошла?

— Да, — она кивнула. — Но ты будешь выглядеть потрясающе.

Я надела платье. Хейли поправила подол, заколола булавками, заставила покрутиться.

— Идеально, — сказала она. — Теперь причёска.

Я просидела на табурете час, пока она колдовала с заколками и лаком. Эмили пришла помочь — принесла какие-то блестящие штучки и вплела их в мои волосы.

— Ты как принцесса, — сказала она, глядя на моё отражение.

— Я как фермерша в дорогом платье, — поправила я.

— Ты как девушка, которая идёт на свидание, — сказала Хейли. — И это прекрасна.

 

Поляна за городом была украшена цветами.

Гирлянды висели между деревьями, столы ломились от угощений, дети бегали с венками на головах. Винсент и Джас снова спорили — кажется, о том, кто будет королевой танцев.

— Я! Я буду королевой! — кричал Винсент.

— Королева — это девочка! — возмущалась Джас.

— А я буду первым мальчиком-королевой!

Я улыбнулась. Всё было как год назад. Но иначе.

Себастьян стоял у синтезатора. Он был в чёрном костюме — я никогда не видела его таким. Волосы зачёсаны назад, рубашка белая, галстук чёрный. Он смотрел на меня, и я видела, как он улыбается.

— Ты красивая, — сказал он, когда я подошла.

— Ты тоже, — ответила я.

— Я не красивый.

— А я не вру.

Он взял меня за руку.

— Пойдём танцевать?

— Пойдём.

 

Музыка заиграла — Эмили играла на арфе, Сэм на гитаре, а Себастьян должен был быть за синтезатором, но он стоял рядом со мной, и его пальцы сжимали мои.

— Ты не будешь играть? — спросила я.

— Сегодня я танцую, — сказал он. — С тобой.

Мы вышли в круг. Пары кружились вокруг нас, но я видела только его.

— Ты волнуешься? — спросила я.

— Да, — он усмехнулся. — Я не умею танцевать.

— А я умею наступать на ноги, — сказала я. — Так что мы в расчёте.

Мы танцевали. Неидеально. Я наступала ему на ноги, он сбивался с такта. Но в какой-то момент я перестала думать о движениях и просто чувствовала — его руки на моей талии, его дыхание на моей щеке, его сердце, бьющееся в такт моему.

— Себастьян, — прошептала я.

— Мм?

— Я люблю тебя.

— Я знаю, — он улыбнулся. — Я тоже тебя люблю.

Мы поцеловались под музыку, под крики детей, под аплодисменты друзей.

 

(От лица Хейли)

Я смотрела на них и улыбалась.

Они были прекрасны — неуклюжие, счастливые, влюблённые. Наконец-то вместе.

— Твоя очередь, — сказала Эмили, толкая меня в бок.

— Что?

— Алекс. Он стоит у фонтана и смотрит на тебя уже пять минут.

Я повернулась. Алекс действительно стоял у фонтана, сжимая в руках букет полевых цветов.

— Иди, — сказала Эбигейл. — Мы за тебя болеем.

Я сделала глубокий вдох и пошла к нему.

— Хейли, — сказал он, когда я подошла. — Я хотел тебя пригласить… но ты всегда сама меня приглашала. Я думал, может, в этот раз…

— Алекс, — перебила я. — Я танцую с тобой шесть лет. Я устала ждать.

— Чего?

— Этого, — я взяла его за руку. — Ты мне нравишься. Очень. Давно. И я хочу быть с тобой. Не только на танцах.

Он смотрел на меня. Потом улыбнулся.

— Я тоже, — сказал он. — Я просто боялся сказать.

— Дурак.

— Знаю.

Он поцеловал меня. Прямо при всех. Прямо под музыку.

— Наконец-то! — крикнула Эбигейл откуда-то из толпы.

Я рассмеялась.

 

(От лица Эбигейл)

Я стояла у дерева и смотрела на них.

Она в голубом платье, он в чёрном костюме. Она смеётся, он улыбается. Она наступает ему на ноги, он сбивается с такта. Они прекрасны. И это разбивает мне сердце.

«Ты могла бы быть на её месте», — прошептал внутренний голос.

«Нет, — ответила я. — Не могла».

— Ты как? — спросила Эмили, подходя ближе.

— Нормально, — соврала я.

— Врёшь, — она посмотрела на меня. — Твоя аура тёмная.

— Я знаю, — я сжала руку в кулак. — Я знаю.

Мы с Себастьяном дружили с детства. Я помню, как он впервые пришёл в долину — худой, бледный, с чёрными волосами и глазами, полными боли. Я помню, как он сидел под дождём на причале, и я села рядом, чтобы он не плакал один. Я помню, как он впервые улыбнулся — и я поняла, что пропала.

Я любила его.

Всегда.

Но он не любил меня. Он любил её. С первого взгляда. С первой улыбки. С первого «ты безнадёжна».

Цветочные танцы были единственным днём, когда он соглашался быть ближе. Он никогда не приглашал меня — я сама подходила, хватала за руку и тащила в круг. Он ворчал, но танцевал. И эти несколько минут были моими.

А теперь он танцует с ней.

— Эбигейл, — сказала Эмили. — Ты должна отпустить.

— Я знаю, — я покачала головой. — Но не могу.

— Можешь, — она взяла меня за руку. — Просто сделай шаг.

— Куда?

— Ко мне, — раздался голос за спиной.

Я обернулась. Сэм стоял с гитарой в руках, смущённо улыбаясь.

— Чего ты хочешь? — спросила я.

— Танцевать с тобой, — сказал он. — Если ты, конечно, не против.

Я посмотрела на него. На его дурацкую улыбку. На его дурацкие светлые волосы. На его дурацкие веснушки.

— Ты умеешь танцевать? — спросила я.

— Нет, — он усмехнулся. — Но я умею делать вид.

Я взяла его за руку.

— Идём.

Мы вышли в круг. Сэм танцевал отвратительно — наступал мне на ноги, путал шаги, чуть не уронил гитару. Но он смеялся. И я смеялась. И в какой-то момент я поняла — боль ушла.

Не прошла. Не исчезла. Просто ушла на задний план.

— Спасибо, — сказала я, когда танец закончился.

— За что? — спросил Сэм.

— Что не дал мне умереть от тоски.

— Ты не умрёшь, — он обнял меня за плечи. — Ты слишком сильная.

— А ты слишком глупый, — я улыбнулась.

— Мне все это говорят, — он подмигнул.

 

(От лица Лины)

Мы сидели на траве, когда стемнело. Фонарики зажглись, и поляна стала похожа на звёздное небо.

— Себастьян, — сказала я.

— Мм?

— Ты не жалеешь, что пригласил меня?

— Нет, — он обнял меня. — Я жалею, что не сделал этого раньше.

— А я жалею, что не сказала тебе о своих чувствах раньше.

— Но мы сказали, — он поцеловал меня в макушку. — И это главное.

Мы сидели, смотрели на звёзды, и я чувствовала, как внутри меня разливается тепло.

— Что теперь? — спросила я.

— Всё, — сказал он. — Теперь всё.

— Правда?

— Правда.

Мы поцеловались. Но я знала — это только начало.