Пока звучит скрипка (джен)

Пасмурным весенним утром вся Пандора одновременно подняла головы от бумаг. Люди озирались, не понимая, что происходит, и откуда льется пронзительная мелодия, заполнившая собой все залы и переходы. Самые хмурые и занятые сотрудники вдруг начинали улыбаться, откладывая в сторону документы. У некоторых на глаза навернулись слезы. Даже отчаянный трудоголик Рейм, загруженный в этот день по самые уши, забыв про все дела, галантно пригласил на танец юную госпожу Рейнсворт. Они кружились по библиотеке, сшибая книги с полок — в обычной жизни Луннет никогда бы не допустил себе подобных вольностей, но эта музыка сводила с ума всех. Наполненные светлой печалью звуки проникли глубоко в сердце здания. Настолько глубоко, что заставили оторваться от работы даже обладателя самых чутких ушей в Пандоре. И, имея не только прекрасный слух, но и ясный разум, герцог Барма был, конечно, единственным, кому в этот момент пришло в голову выглянуть в окно.

А увидел он там вот что: на фоне серых облаков, покачиваясь в такт музыке, на остром коньке крыши стояла фигура в длинном белом плаще. Ветер, завывая, трепал короткие бесцветные волосы, но один из сильнейших контракторов Пандоры не слышал этого. Он стоял на крыше, приложив к худому плечу скрипку, и играл. Играл так вдохновенно и пронзительно, что у герцога невольно заныло сердце. В воздухе веяло электричеством, чувствовалось приближение скорой грозы. Брейк казался бабочкой, хрупкой и полупрозрачной, обломавшей крылья, но не сдающейся холодному, еще зимнему ветру, грозящему в любой момент унести ее.

Ветер. Если бы не безднов весенний холод, герцог бы еще долго стоял и любовался Шляпником, этим одиноким мотыльком в свинцовом небе. Но, если сейчас позволить ему продолжать, он может простудиться и заболеть, а этого Барма никак не хочет — возиться с ним потом приятного мало. Как, впрочем, и лезть по карнизу на крышу, чтобы снять его оттуда — как обладатель великолепного музыкального слуха, герцог не может найти в себе сил прервать скрипичную гармонию звуком собственного голоса.

Решение находится быстро — Руфус призывает Додо. Один взмах черного крыла — и вот герцог уже стоит на влажной от утренней росы черепице. Шаг, еще шаг — он едва не срывается, поскользнувшись, но спустя несколько отчаянных взмахов руками выравнивается и продолжает свой путь. Ближе, ближе...

Брейк стоит на самом краю, раскачивается, словно бумажная кукла. Не упал бы, здание, между прочим, не карликовое...

Вот ведь, конечно, герцогу бы самому вниз не полететь, а он волнуется. И за кого? За страх и ужас всея Пандоры! Дважды страх и ужас, если точнее, но об этом знают немногие.

Наконец Руфус добирается до него. Брейк вздрагивает, когда на его плечо ложится чужая ладонь, и медленно опускает смычок.

— Как невежливо с вашей стороны, герцог, — Шляпнику не нужно оборачиваться, чтобы знать, кто сейчас стоит позади него. — Вы могли бы, по крайней мере, дать мне закончить произведение.

— Простудишься же, — вздыхает в ответ Руфус, ощупывая его руки. Кожа леденит кожу даже через шелк герцогской перчатки. — Как ты сюда вообще забрался?

— Через дымоход, — Брейк наконец оборачивается, натягивая на лицо привычную дурашливую улыбку и пряча скрипку за спину, как будто это ему чем-то поможет. — А вы как здесь оказались? Неужели заснули над своими отчетами, а я разбудил вас?

— В такое время? Ха! — Руфус принимает условия игры и тоже возвращается к привычной маске. — Невысокого же ты мнения обо мне, Шляпник! На пару слов ко мне в кабинет.

— Ладно-ладно, но вы не ответили на мой вопрос. Впрочем, ответьте лучше на другой, — Брейк придвигается так близко, что его дыхание греет лицо герцога. — Как вы планируете отсюда спускаться?

— Так же, как и поднялся, — Барма пожимает плечами. — С помощью Додо. А что, ты забыл, как слезть? Помочь тебе?

— Напротив, — Шляпник ухмыляется. — Я опасался, что вы не знаете, как попасть обратно, и думал предложить воспользоваться моим способом.

— Дымоходом? — Руфус брезгливо приподнимает бровь, косясь на свое белое одеяние.

— О, не волнуйтесь, — смеется Брейк. — Я прихожу сюда почти каждый день, но вы хоть раз видели меня в грязном плаще? Идемте, герцог! Это совсем безопасно.

Со вздохом, скрывающим любопытство, Барма позволяет отвести себя к ближайшей трубе. Шляпник залезает внутрь первым и протягивает руку, приглашая следовать за ним.

Мысленно попрощавшись с чистотой своих одежд, Руфус делает шаг вперед, и чуть не падает от неожиданности, почувствовав под ногами твердый пол. Но сильные (хотя все еще холодные) руки ловят его и помогают удержать равновесие.

— Вот и все, — Брейк осторожно отпускает Барму и с усмешкой наблюдает, как тот судорожно осматривает свои рукава на предмет пятен. — Да нет там ничего, герцог! Пространственный переход — это вам не камин, сажей не испачкаться.

— Пространственный?

— Долгая история, — отмахивается контрактор.

— Много же я о тебе еще не знаю, Шляпник, — Руфус переводит взгляд на инструмент, бережно сжимаемый в бледных, почти полупрозрачных пальцах Брейка. — Скрипка, серьезно? Я ставил на что-то вроде трубы.

— Шутите, герцог? С моими-то лёгкими... — тот вздыхает, вроде бы несерьезно, но в голосе его слышатся нотки печали. — Впрочем, если бы не это, я, пожалуй, выбрал бы флейту. Так что вы не слишком далеки от истины!

— Хм... как думаешь, Зарксис, — убедившись, что они находятся в закрытом кабинете, Руфус меняет тон общения на менее формальный. — А я бы смог на флейте?

— Возможно, — Брейк пожимает плечами. — Но вы, насколько я знаю, играете на фортепиано?

— Откуда..?

— Я, вообще-то, не всегда был слепым, а у вас в кабинете стоит отличный инструмент. Только заваленный, — Зарксис хлопает ладонью по тяжелой стопке документов, покоящихся на пыльной лакированной крышке. — Редко играете, а, герцог?

— Каждый аристократ Риверры должен владеть хотя бы одним музыкальным инструментом, так что меня этому учили — Руфус игнорирует заданный ему вопрос, аккуратно отводя чужую кажется, потихоньку согревающуюся руку в сторону от бумаг. — Но у меня и флейта есть, досталась в наследство чуть не от самого Артура. Только я ни разу не пробовал — то времени нет, то настроения.

— А мне скрипку леди Шелли подарила. Сначала, конечно, выходило ужасно: слуги массово отпрашивались на больничный — то у них голова, то зубы. А госпожа терпела, занималась со мной. Благодаря ей кое-как и научился. Потом только забросил, когда... — Брейк отводит глаза.

— Но сейчас ты снова играешь? — герцог приподнимает бровь.

— Пришлось начать. Леди Шерил уехала, а Шерон еще маленькая была, не могла заснуть. А я вообще с детьми общаться не умею!

"Потому что сам еще как дитя" — вздыхает про себя Барма.

— Вот тогда на меня что-то нашло — взял скрипку и заиграл. Про все на свете забыл, а когда опомнился, госпожа на меня так накинулась — уже было не отвертеться.

— А мне... сыграешь? — почему-то шепотом просит Руфус.

— Ну... — Брейк весь как-то резко сжимается. — Могу попробовать...

— Так попробуй!

Шляпник вздыхает и подносит скрипку к плечу. Затаив дыхание, Руфус готовится слушать.

Смычок касается струн, звучат первые ноты — протяжные, красивые, глубокие. Бледное лицо Брейка серьезно и напряжено, как никогда, на висках высупают капли пота. Но внезапно скрипка издает резкий, визгливый звук, и в то же мгновение смычок падает на пол.

— Нет. Не могу, — шепчет Зарксис одними губами. — Не получается. Извините меня, герцог.

И, прежде чем Барма успевает его остановить, Шляпник кидается к ближайшему шкафу и исчезает.

Руфус распахивает резные дверцы красного дерева, но поздно. Его встречает только сухой шелест шелка и бархата.

Герцог предпринимает несколько попыток отыскать Шляпника, но вскоре понимает, что это бесполезно. Даже Рейм в ответ на его вопрос пожимает плечами и заявляет, что Брейк после своего побега в Пандоре не появлялся.

А ведь Руфус знает, что чувствует сейчас Зарксис. Когда-то у него самого была подобная история: к годовщине свадьбы родителей он собирался сыграть им на фортепиано, но в самый ответственный момент перенервничал и не смог осилить даже половины произведения. Родители ничего не сказали, им было все равно, как и всегда, но юный Барма потом еще долго сходил с ума от стыда и чувства собственной неполноценности. Тогда его спас только верный Каллум, по доброте душевной взявший на себя роль личного герцогского психотерапевта. Но у Брейка такого человека нет, да и помощи он не попросит...

Руфус знает, насколько это может быть больно. И как хорошо умеет прятаться этот глупый Шляпник — тоже. Герцог осознает, что дальнейшие попытки найти его бессмысленны, и, подавляя в себе резкое и нерациональное желание поднять на поиски всю Риверру, возвращается к работе. Топит невесть откуда взявшееся чувство вины в бесконечных отчетах и ждет. Непонятно чего, неизвестно зачем. Наверное, просто хочет все-таки дослушать мелодию.

Да, пожалуй, так оно и есть. Вечером, когда сотрудники расходятся по домам и Пандора пустеет, герцог зажигает свечу и смахивает пыль с фортепиано. Сдвигает в сторону стопки бумаг, устраивается поудобнее на упругом бархате сидения. Крышка, выполненная из лучшего красного дерева, отходит с протяжным скрипом: давно он не притрагивался к черно-белым шахматным клавишам. Или они больше похожи на домино? В целом, это неважно.

Руфус протяжно вздыхает, прикрыв глаза, мысленно прогоняет перед собой ноты и сопоставляет их с услышанными отрывками той мелодии, которая весь день не давала покоя его мыслям. Кое-что прибавляет и от себя — надо же как-то заполнить пробелы. Выстроив таким образом в голове нотную последовательность, Барма быстро набрасывает ее на обороте какого-то отчета и ставит перед собой.

Снова втягивает в себя перемешанный со свечным дымом воздух, и, наконец, начинает играть.

Тонкие пальцы бегут по клавишам, но звуки повисают в воздухе тягостным покрывалом. Нет той легкости, того воодушевления, которым дышала мелодия в исполнении Шляпника. Руфус чувствует себя художником, рисующим то, что хочет видеть заказчик, механической игрушкой, исполняющей заученный танец, но не ощущающей при этом никаких эмоций. Это совершенно неправильно. Музыка должна быть другой.

Руфус пробует снова и снова, но результат один и тот же. Бесстрастно, безжизненно, сухо.

У герцога устали пальцы, но он продолжает. Меняет ноты, экспериментирует с тональностью, но ничего не помогает. Уже под утро Руфус решает сыграть напоследок первоначальную версию и немного передохнуть, чтобы собраться с мыслями для новых попыток.

Руки скользят по лакированным клавишами, начиная мелодию. Снова не то. Ничего не изме...

Мысли герцога перебивает звук скрипки, тонкой нотой вливающийся в музыку. Руфус вздрагивает. Это оно. То самое воодушевление, та самая легкость, которую мог вложить в мелодию всего один человек. Вернулся-таки, а, Зарксис?

Руки начинают предательски дрожать, но герцог играет. Предельно сосредоточившись, молясь всем богам и немножко Бездне, чтобы только не ошибиться, не спугнуть...

Когда музыка доходит до момента, который пальцы Руфуса за эту ночь выучили наизусть, он не выдерживает, и, доверившись мышечной памяти, оборачивается.

Шляпник стоит, прижавшись щекой к полированному дереву скрипки. Глаза его закрыты, хоть это и не играет для Брейка уже никакой роли. На его лице блуждает легкая, щемящая, мучительно-сладостная улыбка — словно он наконец расслабился после тяжелого дня. Тонкие губы вздрагивают в такт музыке, сжимаются на самых сложных моментах — Зарксис полностью погружен в процесс. Это не скрипичная мелодия сейчас окутывает комнату — это его душа, всё самое сокровенное и наболевшее.

И Руфусу нестерпимо хочется помочь. Он отворачивается и склоняется над клавишами, вплетая в мелодию ноты, рвущиеся из его собственной головы. Спонтанно, не задумываясь, герцог играет то, что услужливо подсказывает ему сердце. Он даже не замечает, что скрипка смолкла, не чувствует на себе удивленно-понимающего взгляда, не слышит шелеста пера по бумаге.

Он просто живет. Он играет мелодию.

Играет жизнь. Живет музыку.

У герцога она быстрая, легкая, но хорошо слышны в ней тоскливые ноты. Брейк старается писать как можно тише, чтобы, не дай бог, не прервать, не поколебать это излияние уставшей души через черно-белые лакированные клавиши. Быстро набросав черновик, он снова берет скрипку в руки и одним движением соединяет свою мелодию с мелодией Руфуса.

Звуки сплетаются, и на лицах обоих расползается легкая, растерянная улыбка — одна на двоих. Они больше не чужие. Они говорят на языке смычка и клавиш, и — что самое главное — слышат друг друга.

Шляпник плачет без слез, герцог утешает его без слов. Все эмоции, всё, что накапливалось и таилось внутри, сейчас выплескивается наружу, испаряется легким мазком по струнам, небрежным касанием тонкого пальца, острой нотой в едином течении звука. Ничего не остается внутри. Только бесконечное умиротворение. И... удовольствие?

Это похоже на объятия двух сердец. Это больше, чем объятия. Это безмерно прекрасно. Прекраснее чего бы то ни было в этом прогнившем насквозь, почти разрушенном мире. Пока звучит скрипка, любой ад будет для них спокойным, надежным местом, домом, где тебя ждут и любят.

Но внезапно скрипка смолкает.

Герцог вскакивает, опрокинув стул, смотрит встревоженно, выжидающе. Шляпник улыбается, светло и печально, и трясет головой.

— Простите, герцог, мне пора — уже утро. Надеюсь однажды сыграть с вами еще раз!

С этими словами он вновь уходит, как всегда, опередив герцога на очередную долю секунды. В руках у Руфуса остается лишь хрупкий клочок бумаги, выпавший из бледных пальцев за мгновение до этого. Или выпущенный нарочно?

Поколебавшись, герцог разворачивает листок и вздрагивает: на нем написаны ноты. Размашистым, корявым почерком, всегда так ужасавшим Рейма, на бумаге записана мелодия. Не замороженных эмоций Шляпника и не пламенной натуры герцога, но их общей, огненно-льдистой гармонии. Это их совместное творение, их музыка.

"Благодарю за сегодня, — мелкими буквами приписано в уголке листа. — Прошу вас, герцог, позаботьтесь об инструменте. Искренне Ваш, Шляпник"

Руфус оборачивается и видит на столе скрипку.

Он аккуратно поднимает ее, словно мать, держащая на руках свое дитя. Осторожно проводит пальцами по струнам, оглаживает ладонью деревянный корпус. Смычок не трогает. Никто, кроме Зарксиса, не должен играть на ней.

Герцог счастлив. Счастлив так тихо и естественно, словно всю свою жизнь был только таким — самым счастливым человеком на свете.

Он еще не знает, что через несколько месяцев, когда его взгляд наткнется на лежащую на столе записку с нотами, чернила смажутся от упавших на бумагу слез. Он не подозревает, что этой ночью Шляпник приходил в первый и последний раз.

Сегодня скрипка умолкла навсегда. Но в разорванном на клочки сердце она будет звучать вечно.