Осколки прошлого | Том 1 (гет)

* * *

Однажды, стремясь разрушить гармоничные отношения между Маринетт и Адрианом, коварная Хризальда воплотила в жизнь свой замысел.

Она создала двух точных клонов: один был точной копией Маринетт, а другой — Нино. Эти клоны появились на школьном дворе и начали изображать пылкую влюблённость друг в друга, обмениваясь двусмысленными взглядами и притворными нежностями.

Первым это заметил Адриан. Его сердце наполнилось болью и ревностью, когда он увидел, как его девушка Маринетт, как ему казалось, бесстыдно флиртует с Нино — парнем её лучшей подруги Альи. Когда настоящая Маринетт наконец столкнулась с ним в школьном коридоре, Адриан не смог сдержать своего гнева и воскликнул:

— Маринетт, ты встречаешься с Нино? — с недоумением спросил Адриан.

В этот момент рядом с ними появилась Алья. Увидев эту сцену, она пришла в ярость. Обернувшись к своему парню Нино, который стоял рядом, она закричала:

— Ты что, встречаешься с Маринетт втайне от меня, предатель? — и с этими словами она ударила Нино пощёчину.

Нино, ошеломлённый и потрясённый таким поворотом событий, смог лишь выдавить из себя:

— Я с ней не встречаюсь!

Маринетт, чувствуя, как земля уходит из-под ног, поспешила ответить Адриану:

— Я тоже не встречаюсь с Нино!

Но Адриан, не в силах поверить в увиденное, стоял на своём:

— Я всё видел своими глазами. То, что ты, Нино, пытаешься привлечь внимание Маринетт, — это уже слишком. Она моя девушка, и из-за тебя, Нино, мы можем потерять наши отношения! Из-за тебя я рискую её потерять!

— Я же говорю тебе, я с ней не встречаюсь, Адриан! — отчаянно повторял Нино, разводя руками.

Пока они обменивались этими словами, Алья сделала шаг вперёд, оказавшись рядом с Маринетт. В её глазах горел огонь предательства, и она уже открыла рот, чтобы закричать, но Маринетт перебила её, заговорив быстро и умоляюще:

— Алья, послушай меня! Я не могу встречаться с Нино, ведь он твой парень! У меня есть Адриан, и я люблю только его!

— Алья, послушай меня! Я не могу встречаться с Нино, он твой парень! У меня есть Адриан, и я люблю только его!

— Я тебе не верю! — воскликнула Алья, не скрывая своих эмоций. — Как ты могла, моя лучшая подруга, подтолкнуть моего парня к измене? Как ты могла разрушить нашу дружбу ради этого?

— Я его не подталкивала! — воскликнула Маринетт, не в силах сдержать своё возмущение. — Я вообще не понимаю, о чём ты говоришь, Алья! Чтобы я целовалась с Нино? Ни за что на свете! У меня есть Адриан, и я люблю его, только его, запомни это!

В этот момент Адриан, наконец, сделал глубокий вдох и попытался успокоиться. Он взглянул на заплаканное лицо Маринетт, на её искренние глаза и с твёрдостью произнёс:

— Вы все можете обсуждать это с Альей и Нино сколько угодно, но я доверяю Маринетт. А это значит, что она, возможно, совершенно не виновата в том, что произошло. К тому же, настоящая Маринетт никогда бы так не поступила. Никогда! — Подтверждая свои слова, Адриан шагнул к девушке и нежно поцеловал её в щеку.

— Так, значит, по-твоему, то, что Маринетт целуется с Нино — это нормально? — взвизгнула Алья, не веря своим ушам.

— Нет! — прорычал Адриан, его голос зазвенел металлом. — Это ненормально, потому что это Нино сам к ней подошёл и начал приставать!!!

Нино, окончательно выведенный из себя этим абсурдом, всплеснул руками и закричал в ответ:

— Я совершенно не понимаю, друг! Конечно, я могу понять всё… Но чтобы я уводил у тебя твою девушку Маринетт — это какая-то глупость! Это просто абсурд!

Но тут Маринетт заметила нечто странное: ей показалось, что Адриан начал открыто флиртовать с Альей. Это было настолько неожиданно, что на мгновение она замерла в растерянности. Ведь всего два часа назад она видела Адриана в другом месте, а настоящий Адриан в это время должен был тренироваться по фехтованию.

И действительно, настоящий Адриан в тот момент усердно отрабатывал удары рапирой в спортивном зале, не подозревая о происходящем. Да, все эти герои, которые флиртовали и ссорились на глазах у Маринетт, были ненастоящими. Их создала Хризальда с одной целью: надавить на самое больное место. Злодейка прекрасно знала, что Маринетт слишком сильно любит Адриана и никогда не простит ему предательства. Именно эту уязвимую струну и решила задеть Хризальда.

Пока разворачивалась эта драма, настоящий Адриан незаметно исчез, оставив Маринетт в одиночестве. И в этот момент она собственными глазами увидела, как ненастоящий Адриан флиртует и целуется с Альей. Её сердце пронзила острая, жгучая боль. Ревность, словно ураган, закружилась в голове, затмевая разум и заставляя забыть обо всём на свете. Ей казалось, что мир рушится прямо на глазах.

Когда же она наконец встретилась с настоящим Адрианом, то не смогла сдержаться. Глаза её сверкали от обиды и гнева, голос дрожал, но она твёрдо произнесла:

— Значит, встречаться с Альей за моей спиной — это, по-твоему, нормально, Адриан?

— О чём ты говоришь? — спросил ошеломлённый Адриан, не совсем понимая, о чём идёт речь. — Я с Альей? Нет, Маринетт! Ты для меня единственная.

Он сделал шаг вперёд и протянул руки, чтобы обнять её, успокоить и объяснить, что произошла какая-то ошибка. Но Маринетт, ослеплённая обидой, отшатнулась от него, как от предателя. Она развернулась и бросилась бежать. Адриан поспешил за ней, пытаясь догнать, но Маринетт мчалась так быстро, словно за ней гнались все демоны ревности. Он не успел — она ловко скользнула за угол и исчезла из виду, оставив его стоять посреди коридора в полном недоумении.

Маринетт укрылась в библиотеке, надеясь найти там утешение и собраться с мыслями. В тишине, среди высоких книжных полок, она пыталась понять, как Адриан, её любимый, мог так поступить. Пять томительных минут показались ей вечностью.

Вдруг в библиотеку бесшумно вошёл... ненастоящий Адриан. Он был настолько похож на настоящего — с его чертами лица, деталями одежды и интонацией голоса — что Маринетт даже не заподозрила неладное. Подняв заплаканные глаза, она увидела его — своего любимого, стоящего прямо перед ней. Она не знала, что это всего лишь клон, созданный Хризальдой, — искусная подделка, способная обмануть даже самых проницательных.

Ненастоящий Адриан заговорил первым. Его голос был холодным и отчуждённым — таким Маринетт никогда не слышала от настоящего Адриана. Он произнёс, чеканя каждое слово:

— Всё, Маринетт. Мы расстаёмся. Я полюбил Алью. А ты мне больше не нужна.

Эти слова пронзили сердце Маринетт. Она почувствовала, как земля уходит из-под ног, а воздух перестаёт поступать в лёгкие. Слёзы хлынули из глаз с новой силой, и она едва смогла произнести прерывающимся голосом:

— Как ты мог меня бросить? Я же люблю тебя! Я люблю тебя больше жизни!

Ненастоящий Адриан не проявил никаких эмоций. Его лицо было холодным и безразличным. Он пожал плечами и сказал, словно речь шла о сломанной игрушке:

— Я разлюбил тебя. Такое случается со всеми. Не звони мне больше и не пиши. Прощай.

С этими словами он развернулся и вышел из библиотеки, не обернувшись. Его шаги гулко отдавались в тишине, а затем затихли где-то в коридоре. Маринетт осталась одна. Ноги её подкосились, она соскользнула со стула и упала на колени прямо на холодный пол библиотеки. Закрыв лицо руками, она разрыдалась — громко, отчаянно, безутешно. Её плечи вздрагивали от рыданий, слёзы капали на рассыпанные вокруг листы бумаги. Мир для неё перестал существовать. Она испытывала невыносимую боль от того, что её самый близкий и любимый человек просто ушёл из её жизни, словно она была чем-то незначительным.

В этот момент настоящий Адриан, который уже долгое время искал свою девушку по коридорам лицея, замер за углом, у входа в библиотеку. Его сердце бешено колотилось, а дыхание сбилось от быстрого бега. Он уже собирался завернуть за угол, как вдруг заметил нечто странное.

Прямо перед ним группа учеников, которых он принял за обычных прохожих, слоняющихся по коридору, начала менять свой облик. Их фигуры задрожали, словно отражение в мутной воде, черты лиц поплыли, а затем рассыпались фиолетовыми искрами. Адриан затаил дыхание и осторожно выглянул из-за стены.

На его глазах злодеи, созданные Хризальдой — те самые лже-Маринетт и лже-Нино, лже-Адриан и лже-Алья, которые флиртовали и ссорились, разрушая отношения, — начали искажаться и таять, превращаясь в обычных ни в чём не повинных учеников лицея, которых злодейка просто использовала как марионеток.

В этот момент до Адриана с запозданием, но с ужасной ясностью дошла правда. Он осознал, что все сцены ревности и измен, которые он видел, были обманом. И та Маринетт, которая якобы целовалась с Нино, не существовала в реальности. А тот Адриан, который, как казалось, бросил Маринетт ради Альи, тоже был не настоящим. Хризальда искусно разыграла жестокий спектакль, в котором настоящие чувства стали лишь пешкой в её игре.

— Плагг, Когти! — прошептал Адриан, не теряя ни секунды. — Маринетт в опасности!

Чёрная волна трансформации охватила его, и в следующее мгновение на месте Адриана появился Кот Нуар — гибкий, быстрый и готовый к бою. Он бежал к Маринетт по коридору, перепрыгивая через рюкзаки и сумки, оставленные учениками. В его голове уже сложился план: всё будет просто — он применит Катаклизм к тёмной бабочке, уничтожит акуму, и Маринетт окажется в безопасности. Так было всегда. Так будет и сейчас.

Но он не успел.

Когда Кот Нуар ворвался в библиотеку, он увидел Маринетт, скорчившуюся на полу. Рядом с ней, прямо на её любимой сумке, которую она никогда не выпускала из рук, пульсировало зловещее фиолетовое свечение. Тёмная бабочка уже вселилась в сумку.

!

И в тот же миг на лице Маринетт начал проступать тёмный фиолетовый силуэт — сначала едва заметная дымка, затем отчётливая маска, которая означала одно: в её сознание забралась Хризальда. Ещё секунда — и Маринетт перестанет быть собой, превратившись в очередную одержимую жертву. Кот Нуар замер на месте, сжимая в руке свою разрушительную силу. Но он знал: Катаклизмом нельзя коснуться человека. Нельзя коснуться Маринетт. Он теперь бессилен как супергерой. От этой мысли внутри него всё оборвалось.

— Простите ради всего святого, что ворвалась без стука! — женский голос прозвучал мягко, но настойчиво, перебивая тишину комнаты. Незнакомка сделала шаг вперёд, и в полумраке блеснули её внимательные глаза. — Я не могла пройти мимо... Я услышала ваш гнев. Он эхом разносился по всему кварталу. Мне показалось, или вы действительно хотите вернуть свою утраченную любовь?

Маринетт резко обернулась, как будто её ударило током. В её голосе звучали испуг и недоверие:

— Откуда ты… Откуда тебе знать мою боль? — прошептала она, и в этом шёпоте слышалась многовековая усталость разбитого сердца.

Таинственная гостья едва заметно улыбнулась, но не злорадно, а скорее заговорщицки.

— О, я многое знаю, Маринетт, гораздо больше, чем ты можешь себе представить, — произнесла она, почти вплотную подойдя к девушке. Ее голос звучал тихо и интригующе. — Я могу дать тебе шанс вернуть его, Адриана. Живым, настоящим, любящим — таким, каким ты его помнишь. Но, как это часто бывает в подобных случаях, ничто не даётся даром. Мне понадобятся талисманы. Талисманы Леди Баг и Кота Нуара. — Она наклонила голову набок и прищурилась. — У тебя ведь сохранился талисман Леди Баг, не так ли?

Маринетт побледнела. Она инстинктивно прижала ладонь к груди, где на цепочке висела маленькая шкатулка. Её взгляд метался по комнате, от двери к окну, от окна к незнакомке.

— Ну... Эм... — выдавила она, чувствуя, как пересохло в горле. — Я не знаю...

— Хватит, — перебила её гостья, и её голос вдруг стал тягучим, как мёд. — Говори правду. Прямо сейчас. Не бойся, слышишь? Я не враг тебе. Я твой друг. Единственный, кто может всё исправить.

Маринетт опустила взгляд, её плечи поникли. Она покачала головой так резко, будто пыталась стряхнуть наваждение:

— Нет. Его у меня нет.

В комнате воцарилась тишина, густая и напряжённая. Незнакомка, подавшись вперёд, заговорила ледяным шёпотом, полным угрозы:

— А если... если хорошенько подумать? Перерыть все ящики? Вспомнить те самые места, которые ты прячешь даже от себя?

В её вопросе слышалось нечто большее, чем простая просьба — угроза или, возможно, последнее предупреждение.

— Как мне к тебе обращаться?

Маринетт замерла. Её разум, всё ещё затуманенный болью и ревностью, лихорадочно работал, перебирая варианты, оценивая риски и пытаясь отличить правду от лжи. Она понимала, что этот голос не был голосом её спасителя. За обещаниями помощи и возвращения Адриана скрывалось нечто тёмное и опасное. Она знала это.

Но боль была слишком сильна. А слова о возвращении Адриана звучали так заманчиво — как вода для умирающего от жажды в пустыне. Она не могла устоять. Она сделала выбор, сама не до конца осознавая, какие последствия он повлечёт за собой. В её глазах, на мгновение, вспыхнул твёрдый, почти пугающий огонёк решимости.

— Называйте меня... — произнесла она тихо, и в её голосе прозвучала странная, новая интонация, незнакомая даже ей самой. В нём смешались боль, решимость, отчаяние и тёмная, опасная уверенность человека, готового на всё. — Называйте меня Исцелительница.

Произнеся это имя, Маринетт почувствовала, как что-то внутри неё сдвинулось, сломалось или, наоборот, укрепилось. Фиолетовая дымка вокруг неё сгустилась, и на её лице проступила окончательная маска акуматизированной. Она больше не была просто Маринетт, разбитой и плачущей девушкой. Она становилась кем-то другим. Кем-то, кто, как ей казалось, сможет исцелить свою боль.

Но Кот Нуар не мог просто так стоять и смотреть, как Маринетт охватывает зло. Смотреть на то, как её глаза, такие ясные и живые, затягивает фиолетовая пелена. И в этот самый момент он понял главное: Кот Нуар не спасёт её от этого зла. Ей нужен не супергерой в маске. Ей нужен Адриан.

— Плагг, убери когти! — с отчаянием воскликнул Кот Нуар.

Чёрная волна исчезла так же стремительно, как и появилась. На пороге библиотеки, тяжело дыша, стоял обычный Адриан — без маски и суперсилы, с дрожащими руками и глазами, полными страха. Он не медлил ни секунды.

Адриан приблизился к Маринетт и осторожно опустился на колени рядом с ней на холодный пол библиотеки. Его лицо оказалось на уровне её лица. Он мог видеть, как фиолетовые тени пляшут на её коже, как её зрачки расширяются и сужаются, борясь с натиском зла.

Адриан протянул руку и нежно, почти невесомо, коснулся её щеки, стирая мокрую дорожку от слезы. Его голос, хоть и дрожал, звучал твёрдо и ласково, как никогда прежде:

— Маринетт, всё будет хорошо. — произнес он, глядя на неё. — Посмотри на меня. Это я. Настоящий я. Всё, что ты видела, — это не я. Не тот Адриан, которого ты знаешь. Всё это было подстроено Хризальдой, чтобы нас поссорить. Тот Адриан, который сказал тебе те ужасные слова... это был не я. Слышишь? Не я. Я никогда, слышишь, никогда не сказал бы тебе ничего подобного. Я люблю тебя. Только тебя. Всё хорошо. Я здесь. Я рядом. И никуда не уйду.

Он взял её руки в свои, нежно, но крепко сжимая их, словно пытаясь передать ей частичку своей силы и уверенности. Фиолетовая дымка на лице Маринетт на мгновение замерла, будто колеблясь, услышав его голос.

Итак, Маринетт впервые в жизни столкнулась с акуматизацией. Тёмная бабочка, которая вселилась в её сумку, начала своё чёрное дело, и превращение началось.

Фиолетовая дымка, которая до этого лишь тонким маревом окружала Маринетт, внезапно сгустилась до непроглядной мглы. Вихрь тёмной энергии закружился вокруг её тела, поднимая волосы и раздувая края одежды. Маринетт выпрямилась, поднялась с колен на ноги, и в этот момент её старый, привычный наряд начал растворяться в воздухе, сменяясь чем-то совершенно новым.

Её костюм был соткан из фиолетовых блёсток — не просто украшен ими, а именно соткан, словно каждая нить ткани была спрессована из миллиарда мельчайших сияющих частиц. При каждом её движении костюм переливался, мерцал и искрился, отбрасывая на стены библиотеки завораживающие фиолетовые блики. Ткань плотно облегала её фигуру, но не сковывала движений — она струилась, словно жидкий свет, перетекая от плеч к запястьям и от талии до щиколоток. На груди, в самом центре, пульсировало тёмное фиолетовое ядро — источник её новой силы. Вокруг шеи обвивался изящный воротник, напоминающий лепестки ночного цветка, а на предплечьях засверкали тонкие, изогнутые наплечники, похожие на крылья бабочки, застывшей в полёте.

Но самым пугающим и завораживающим были её глаза. Обычные тёплые синие глаза Маринетт исчезли. Вместо них под веками вспыхнули два белых светящихся озера — абсолютно белых, без зрачков, без радужки, без единого намёка на человеческую душу. Они излучали холодный, ровный свет, который, казалось, пронзал насквозь любого, кто осмеливался взглянуть в них. В этом взгляде не было ни боли, ни страха, ни любви — только пугающая пустота и твёрдая, непоколебимая решимость исцелить свою боль любой ценой.

Её волосы, прежде собранные в привычные хвостики, распустились и удлинились, приобретя лёгкий фиолетовый отлив на кончиках. Они парили в воздухе, словно не подчиняясь гравитации, и время от времени с них срывались крошечные искры.

И тут произошло главное. Сумка Маринетт — та самая, в которую вселилась тёмная бабочка, — начала трансформироваться у неё на глазах. Ремешок удлинился и оплёлся фиолетовыми лозами, сама сумка сжалась, изменила форму, засветилась изнутри тёмным светом — и через мгновение в руке Исцелительницы оказалось небольшое оружие. Оно напоминало йо-йо.

Да, именно то самое йо-йо, которое всё это время использовала Леди Баг. Та же круглая форма, тот же принцип устройства, то же изящное вращение на тонком шнуре. Только вместо привычного красного с чёрными точками цвета это йо-йо было выдержано в гамме новой хозяйки: глубокий фиолетовый с россыпью мерцающих блёсток и тёмным, пульсирующим ядром в центре.

Тайна, которую девушка берегла так долго и так отчаянно, теперь была высечена на её оружии, доступном для взгляда любого, кто увидит Исцелительницу в бою. Хризальда, создавая этот костюм, не просто дала Маринетт силу — она разделала её догола перед собственным секретом, даже не спросив разрешения.

Исцелительница подняла йо-йо перед собой, и её белые светящиеся глаза на мгновение скользнули по знакомому предмету. В уголках этих бездонных белых глаз блеснуло что-то похожее на узнавание... но тут же погасло, поглощённое фиолетовой пеленой контроля. Она сжала оружие в руке, и по библиотеке разнёсся тихий, звенящий звук — словно миллион стеклянных колокольчиков запели в унисон.

— Маринетт, прошу тебя, успокойся! — воскликнул Адриан, падая на колени на пол библиотеки. Его голос дрожал от отчаяния и мольбы. Он всё ещё протягивал к ней руки, надеясь, что его слова смогут проникнуть сквозь фиолетовую пелену, окутавшую сознание его любимой.

Адриан не мог поверить в происходящее. Только что она плакала у него на глазах, а теперь перед ним стояла совершенно другая девушка — Исцелительница, в глазах которой не осталось ничего человеческого.

— О, Адриан, — её голос зазвучал с ледяной насмешкой, в нём не осталось и следа от прежней мягкой и застенчивой Маринетт. Она повела плечами, и её фиолетовый костюм из блёсток заискрился в тусклом свете библиотеки. Её белые светящиеся глаза сузились, устремлённые на Адриана с холодным презрением. — Неужели ты решил снова надо мной поиздеваться?

Сначала ты флиртуешь с Альей у меня на глазах, потом целуешься с ней, затем приходишь в библиотеку, говоришь, что мы расстаёмся, что ты меня больше не любишь, а теперь просишь успокоиться? Но это тебе с рук не сойдёт!

С этими словами Исцелительница резким, отточенным движением вскинула руку, в которой сжимала своё новое оружие — фиолетовое йо-йо, пульсирующее тёмной энергией. Она крутанула его в воздухе, и из центра оружия вылетел первый заряд — ярко-розовое, мерцающее сердечко, размером с кулак, которое неслось прямо в грудь Адриану.

Адриан, не теряя ни секунды, откатился в сторону. Сердечко врезалось в книжный стеллаж за его спиной, и в том месте, куда оно попало, дерево на мгновение покрылось фиолетовой дымкой, а затем пошло трещинами, словно разбитое сердце.

— Маринетт, послушай меня! — крикнул он, перепрыгивая через опрокинутый стул. — Это был не я! Я же тебе говорил! Тот Адриан, который целовался с Альей и говорил тебе те слова — это был ненастоящий, это клон, созданный Хризальдой! Я всё время был на фехтовании!

— Врёшь! — Исцелительница запустила новую серию сердечек, и Адриану пришлось нырять за массивный библиотечный стол. Сердечки одно за другим врезались в стены, оставляя на них мерцающие фиолетовые шрамы. — Я своими глазами видела! Твои глаза, твои губы, твои руки — это был ты! И ты сказал, что я тебе больше не нужна!

Она сделала шаг вперёд, и пол под её ногами покрылся тонкой фиолетовой паутиной. Её голос стал громче, в нём зазвучала настоящая ярость, смешанная с болью, которую она больше не могла сдерживать.

— Ты однажды разбил мне сердце! Сказал, что мы расстаёмся, что ты полюбил Алью! — Она подняла йо-йо над головой, и оно засветилось особенно ярко. — Теперь я сделаю то же самое. Я разобью тебе сердце! Исцеление!

Из йо-йо вырвался мощный поток розового света, который рассыпался на сотни маленьких сердечек, разлетевшихся по всей библиотеке. Адриан едва успел увернуться от основного пучка, но несколько маленьких зарядов всё же задели его плечо, оставив на одежде светящиеся фиолетовые следы.

— Просто послушай меня! — крикнул Адриан, стоя с поднятыми руками перед Исцелительницей. Его голос сорвался на хрип, в нём звучала отчаянная мольба. Он больше не уворачивался. Он замер на месте, глядя прямо в её белые светящиеся глаза, надеясь, что она увидит в его взгляде правду. — Пожалуйста, всего минуту!

— Не желаю ничего слушать! — закричала Маринетт голосом, полным ярости и боли. Её фиолетовый костюм вспыхнул ярче, блёстки засверкали, словно отражая бурю, которая бушевала у неё внутри. Она занесла руку с йо-йо для новой атаки, её белые глаза полыхнули холодным, нечеловеческим светом.

Но в этот самый момент внутри её головы раздался голос. Тихий, вкрадчивый, змеиный голос Хризальды, который просочился сквозь фиолетовую дымку контроля и зашептал прямо в сознание:

— Ты так и не ответила на мой вопрос. Ты Леди Баг?

Этот голос ударил по самому больному. По тому секрету, который Маринетт носила в себе как святыню. По той тайне, которую она поклялась хранить ценой всего на свете. Акума, засевшая в её сумке, на мгновение ослабила хватку — ровно настолько, чтобы задать этот вопрос и потребовать ответа. Фиолетовая дымка вокруг Маринетт слегка рассеялась, и в её белых глазах на долю секунды промелькнуло растерянное, человеческое выражение.

Именно этого момента и ждал Адриан.

Он заметил, как акума начала потихоньку вылетать из сумки, повинуясь команде Хризальды. Маленькое тёмное пятно, пульсирующее фиолетовым светом, показалось из-под клапана — оно медленно, почти нехотя, поднималось в воздух, собираясь вернуться к своей хозяйке с докладом. Акума была уязвима. Она была снаружи. И Адриан понял: это его единственный шанс.

Он не раздумывал ни секунды. Резким, стремительным движением он бросился вперёд, сокращая разделявшее их расстояние. Маринетт не успела среагировать — её сознание всё ещё было занято внутренним голосом Хризальды. Адриан схватил её за запястье, вынудив разжать пальцы, и йо-йо со звоном упало на пол, откатившись под стеллаж. Сумка — та самая, в которой пряталась акума, — выпала из ослабевшей руки Маринетт и упала на пол с глухим стуком.

В то же мгновение Адриан зашёл ей за спину. Он обхватил её руками, прижимая к себе, и переплел свои пальцы с её пальцами, не давая ей вырваться. Это не был захват врага. Это были объятия. Крепкие, тёплые, отчаянные объятия человека, который отказывался отпускать ту, кого любил. Его щека прижалась к её щеке, его дыхание смешалось с её дыханием, и он заговорил, быстро, сбивчиво, но твёрдо, вкладывая в каждое слово всю свою душу:

— Я знаю, что произошло на самом деле! Ты мне верить не хочешь, но это правда! Пожалуйста, взгляни на всё со стороны! Маринетт, я бы такого никогда — слышишь, никогда! — не сделал. Потому что я тебя люблю. Я бы никогда не сказал тех слов. Это всё Хризальда придумала, чтобы нас поссорить. И ты повелась! Ты поверила ей, а не мне!

— Хватит лгать! — взревела Исцелительница. Её тело напряглось, фиолетовый костюм вспыхнул ослепительным светом, и в ней проснулась сила, о которой Адриан не подозревал. Она резко дёрнулась вперёд, освобождая одну руку, сжала её в кулак и с разворота нанесла удар прямо в живот Адриану.

Удар был точным и сильным. Адриан охнул, воздух со свистом вырвался из его лёгких, и его хватка ослабла. Но он не отпустил её полностью — его пальцы всё ещё цеплялись за её пальцы, словно он готов был умереть, но не разжать их.

Маринетт не остановилась. Используя инерцию удара и свою новую, нечеловеческую силу, она сделала резкий выпад корпусом вперёд, перехватила руку Адриана и, вложив в движение всю свою ярость, бросила его на прогиб. Адриан взлетел в воздух, описав дугу, и с глухим ударом приземлился на пол библиотеки, проехавшись спиной по деревянным доскам на несколько футов. Он замер, раскинув руки, тяжело дыша и глядя в потолок. Боль пронзила спину, но физическая боль была ничем по сравнению с той, что разрывала его сердце.

Она ударила его. Та, кого он любил больше жизни. И она продолжала смотреть на него белыми светящимися глазами, в которых не было ни капли сомнения.

Адриан лежал на полу библиотеки, раскинув руки в стороны, и с трудом дышал. Его спина горела от удара о деревянные доски, в голове шумело, а в груди было больно от того, что Маринетт, его Маринетт, только что с силой и точностью бросила его на пол.

Он смотрел в потолок, где всё ещё плясали фиолетовые отсветы от её костюма, и в его сознании что-то щёлкнуло. Он задумался.

Точно такой же приём. Та же механика движения — захват руки, резкий рывок корпусом вперёд, использование инерции противника для броска. Это был не просто удар озлобленной девушки. Это была техника. Выверенная, отточенная, до боли знакомая.

Но это же объяснялось тем, что Маринетт была акуматизирована, верно? Акума даёт своему носителю суперсилы. Ловкость, быстроту, нечеловеческую реакцию. Всё это могло прийти к ней вместе с фиолетовым костюмом и белыми глазами. Это всего лишь сила акуматизации. Обычное дело для Парижа.

Однако внутри Адриана что-то сопротивлялось этому простому объяснению. Он слишком много раз сражался плечом к плечу с Леди Баг, чтобы не заметить то, что сейчас бросилось ему в глаза. Сила акуматизации даёт мощь, но не меняет привычек. Не меняет почерка. Не меняет того, как человек держит оружие, как он размахивается перед атакой, как он переносит вес тела с одной ноги на другую.

У него в голове начала строиться небольшая, пугающая, невероятная мысль. Она росла неумолимо, как снежный ком, катящийся с горы.

Он перевёл взгляд на пол, туда, где лежало йо-йо Исцелительницы — фиолетовое, мерцающее, пульсирующее тёмной энергией. Он посмотрел на его форму. На то, как оно лежало на досках. На шнур, аккуратно смотанный вокруг корпуса. Это было не просто оружие, отдалённо напоминающее йо-йо. Это было йо-йо. Точь-в-точь такое же, как у Леди Баг. Та же округлая форма, тот же баланс, та же длина шнура. Только цвет другой.

Адриан сел на полу, опираясь на дрожащие руки. Он перевёл взгляд с йо-йо на Маринетт. Она стояла в нескольких шагах от него, её белые глаза сверкали в полумраке библиотеки, фиолетовый костюм из блёсток переливался при каждом её дыхании. И тут его память услужливо подкинула ещё одну деталь: то, как она держала это йо-йо. Как размахивалась им перед атакой. Как крутанула его на пальце перед тем, как выпустить первые сердечки.

Это было движение Леди Баг.

Точно такое же. До миллиметра. До доли секунды. То, как она вращает йо-йо перед броском, как перехватывает шнур, как фиксирует локоть — всё это было скопировано с идеальной точностью. Потому что это не было копированием. Это было её собственное движение.

Маринетт держала почти то же самое оружие, что и Леди Баг. Она размахивалась им так же, как Леди Баг. Она стреляла сердечками — но это была лишь проекция её силы; сама техника обращения с йо-йо оставалась той же самой. Она уворачивалась, перекатывалась и атаковала в той же манере, что и героиня Парижа. Все эти движения он видел сотни раз. Только в красном костюме с чёрными точками.

Адриан медленно поднялся на ноги, не сводя глаз с Маринетт. Фиолетовый свет её костюма отражался в его расширенных зрачках. Мысль, которая только что зародилась у него в голове, теперь звучала оглушительно, заглушая все остальные звуки библиотеки:

«А что если... что если Маринетт и Леди Баг — это один и тот же человек?»

Он понял это не по лицу, не по голосу, не по случайно обронённой фразе. Он понял это по её движениям. По тому, как она дралась. По тому, как держала оружие. Потому что тело не умеет врать. Потому что привычки, отточенные в сотнях битв, невозможно стереть никакой акумой.

Перед ним стояла не просто акуматизированная Маринетт. Перед ним стояла акуматизированная Леди Баг. И от этого осознания у Адриана перехватило дыхание.

Адриан стоял неподвижно, но не от страха. Его мозг работал с невероятной скоростью, перебирая варианты, просчитывая риски, ища ту единственную ниточку, которая могла бы вытащить Маринетт из фиолетового плена. В его голове только что родилась догадка — шокирующая, невероятная, но от этого не менее правдивая. Маринетт была Леди Баг. Теперь это знание горело в нём ярким пламенем, но он не мог его использовать напрямую. Хризальда наверняка слышала всё, что происходило в библиотеке. Стоило ему произнести вслух имя Леди Баг в связке с Маринетт — и тайна, которую они так долго берегли, стала бы достоянием злодейки. А это означало конец. Конец всему.

Но именно эта догадка и подсказала Адриану хорошую идею. Если он не может сказать правду прямо, он может намекнуть на неё.

Сыграть на том, что Маринетт — даже акуматизированная — носит в себе привычки, движения, жесты Леди Баг. Он не будет произносить имя героини. Он просто укажет на деталь. На ту самую, которая выдает её с головой. И тогда, возможно, внутри Маринетт проснётся сомнение. А сомнение — это первый шаг к освобождению от акумы.

Он медленно поднял голову и посмотрел прямо в её белые светящиеся глаза. На его лице не было страха. Был только спокойный, почти задумчивый взгляд человека, который видит то, что другие не замечают.

— Знаешь, — тихо начал он, делая осторожный шаг в её сторону, — ты мне кого-то напоминаешь. Кого-то очень знакомого. Твои движения... твоя манера держать оружие... твои увёртки. — Он сделал ещё один шаг. — Ты напоминаешь мне ту, кто всегда носит с собой чёрные пятна.

Он не сказал «божьи коровки». Не сказал «Леди Баг». Только «чёрные пятна». Этого было достаточно, чтобы намёк достиг цели, но недостаточно, чтобы Хризальда поняла, о чём именно он говорит. Чёрные пятна могли быть на чём угодно. На галстуке. На платье. На рисунке. Но Маринетт — настоящая Маринетт, та, что скрывалась где-то глубоко под фиолетовой маской, — должна была понять. Она должна была услышать.

Исцелительница замерла. Её рука с йо-йо дрогнула, и на мгновение белый свет в её глазах моргнул — ровно на долю секунды, но Адриан это заметил.

— Ты бредишь! — выкрикнула она, но в её голосе уже не было прежней ледяной уверенности. В нём проскользнула едва уловимая нотка растерянности. — Не пытайся меня запутать! Никаких чёрных пятен нет и не было! Ты просто пытаешься выиграть время!

— А вот и нет! — Адриан повысил голос, но не до крика — до твёрдой, уверенной ноты, которая не терпела возражений. Он сделал ещё шаг. Расстояние между ними сократилось до трёх метров. Он видел, как её пальцы сжимают йо-йо чуть слабее, чем минуту назад. — Я люблю не Исцелительницу, Маринетт. Понимаешь? Не ту, кто стоит сейчас передо мной в этом фиолетовом костюме. Не ту, кто стреляет в меня сердечками и говорит, что хочет разбить мне сердце.

Он сделал последний шаг. Теперь они стояли друг напротив друга — между ними было не больше вытянутой руки. Адриан опустил взгляд на её лицо, на её белые глаза, за которыми он всё ещё надеялся разглядеть свои синие, тёплые, любимые.

— Я люблю Маринетт. Ту, которая краснеет, когда я беру её за руку. Ту, которая запинается на полуслове, когда я смотрю на неё. Ту, которая верит в добро, даже когда вокруг тьма. Я люблю не героиню в маске. Я люблю тебя. Настоящую. Пожалуйста, вернись ко мне.

Исцелительница замерла. Её губы приоткрылись, словно она хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Белые глаза пульсировали — свет в них то усиливался, то ослабевал, словно внутри шла отчаянная борьба. Фиолетовый костюм на секунду потускнел, и сквозь блёстки на мгновение проступили очертания обычной одежды Маринетт.

— Хватит! — голос Исцелительницы разнёсся по библиотеке, звонкий, как удар хрусталя о каменный пол. Она вскинула руку с йо-йо, и фиолетовое оружие вспыхнуло тревожным пульсирующим светом. — Ты лишь это делаешь, чтобы выиграть время! Каждое твоё слово — ложь! Каждый твой взгляд — притворство! Ты не вернёшь меня сладкими речами, Адриан. Я больше не та наивная дурочка, которая верит каждому твоему вздоху!

Её белые глаза полыхнули с новой силой, но в них, где-то глубоко-глубоко, мелькнуло что-то похожее на отчаяние. Она говорила слишком громко, слишком уверенно — так говорят люди, которые боятся, что их переубедят.

— Я разобью тебе сердце! — продолжила она, делая шаг вперёд. Её голос дрогнул на последнем слове, но она быстро взяла себя в руки. — Так же, как ты разбил моё! Ты сделал мне больно — теперь я сделаю больно тебе! Это справедливо! Это честно! Ты не имеешь права просить меня остановиться, потому что ты первый начал! Ты первый сказал те слова! Ты первый меня предал!

Слёзы — нет, не слёзы, а фиолетовые искры — вырвались из уголков её глаз и рассыпались в воздухе мелкими сверкающими каплями. Она не плакала. Акуматизированные не плачут. Но что-то внутри неё, что-то глубоко запрятанное под фиолетовой пеленой, всё ещё пыталось прорваться наружу.

— Ты ничего не разобьёшь, — тихо сказал он. Его голос звучал ровно и глухо, как у человека, который уже пережил самую сильную боль и знает, что хуже уже не будет. — Моё сердце и так уже разбито.

Исцелительница замерла. Йо-йо в её руке перестало светиться. Она смотрела на Адриана, и что-то в его лице заставило её замереть на месте, забыв об атаке.

— Ты врёшь, — прошептала она, но в её шепоте не было уверенности. — Ты просто притворяешься... чтобы я пожалела тебя...

— Я не притворяюсь, — ответил Адриан, и в его голосе впервые за весь разговор прорвалась неподдельная, сырая эмоция. Горечь. Тоска. Бесконечная усталость от того, что он не может достучаться до неё. — Я вижу перед собой не ту, кого хочу видеть. Понимаешь? Я смотрю на тебя — на твой фиолетовый костюм, на твои белые глаза, на твоё оружие — и я не узнаю тебя. Это не ты.

Он сделал шаг вперёд, и на этот раз Исцелительница не отступила. Она стояла как вкопанная, и её рука с йо-йо медленно опустилась вниз.

— Я вижу перед собой не Маринетт, — продолжил Адриан, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Я вижу Исцелительницу. Чужую. Холодную. Злую. И когда я смотрю на Исцелительницу, моё сердце разбивается вдребезги. Потому что я знаю: где-то внутри этой фиолетовой оболочки прячется моя Маринетт...

Та, которая улыбается, когда я вхожу в класс. Та, которая краснеет, когда наши руки случайно соприкасаются. Та, ради которой я готов на всё.

Его голос дрогнул. Он замолчал на секунду, сглотнул ком в горле и продолжил, глядя прямо в её белые светящиеся глаза:

— Я не хочу в это верить. Я не хочу верить, что Маринетт больше нет. Что она осталась где-то там, в прошлом, а передо мной стоит только Исцелительница, которая хочет причинить мне боль. Я отказываюсь в это верить, потому что если это правда... если моя Маринетт действительно исчезла навсегда... то мне не за чем больше жить.

Последние слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинцовые плиты. Библиотека замерла. Даже пылинки в луче света, пробивавшемся из окна, казалось, остановились в своём вечном танце.

Исцелительница стояла неподвижно. Её белые глаза смотрели на Адриана, но в них больше не было той ледяной решимости, что была минуту назад. Свет в них мерцал неровно, как пламя свечи на сквозняке. Её губы дрожали. Фиолетовый костюм то вспыхивал, то тускнел, словно не мог определиться, какую форму принять.

— Не надо... — прошептала она едва слышно. В её голосе прорезалось что-то человеческое. Что-то очень похожее на мольбу. — Не надо так говорить... Ты не имеешь права... Ты не понимаешь...

Она сделала шаг назад, потом ещё один. Её руки тряслись. Йо-йо выскользнуло из ослабевших пальцев и со звоном покатилось по полу, оставляя за собой мерцающий фиолетовый след.

— Я всё понимаю, Маринетт, — продолжил Адриан, и его голос стал тихим-тихим, почти шёпотом, но в этой тишине было больше силы, чем в любом крике. Он опустился на колени прямо на холодный библиотечный пол, поднял голову и посмотрел на неё снизу вверх — не как победитель на побеждённую, а как молящийся на икону. — Но знаешь, чего я боюсь больше всего на свете?

Исцелительница замерла. Её белые глаза, ещё секунду назад полыхавшие холодным огнём, вдруг замерцали, словно внутри них кто-то включил и выключил свет. Она не отвечала. Она просто стояла и смотрела на него, на его опустившегося на колени Адриана, и в её груди что-то болезненно сжалось.

— Я боюсь потерять ту, без которой я не могу прожить и дня, — выдохнул Адриан. Каждое слово давалось ему с трудом, словно он вытаскивал их из самой глубины разбитого сердца. — Я боюсь, что открою глаза утром, а тебя рядом не будет. Что поверну голову в классе, а твоей парты окажется пустой. Что напишу тебе сообщение, а ответа не дождусь никогда.

Его голос дрогнул. Он опустил голову, и по его щеке скатилась одна-единственная слеза — прозрачная, чистая, человеческая. Не фиолетовая, не светящаяся. Просто слеза. Просто боль.

— Я скорее умру, чем проживу один день без Маринетт, — сказал он, поднимая глаза. В них не было ни капли лжи. Только бесконечная, всепоглощающая правда. — Потому что я привык. Понимаешь? Я привык к ней.

— Я забыл, как пахнут её волосы, — продолжал он, и его голос стал ещё тише, словно он говорил сам с собой, а не с той, кто стояла перед ним. — Я забыл, как она смеётся — этим своим звонким, заливистым смехом, от которого у меня внутри всё переворачивается. Я забыл про нежность её губ... про то, как она целовала меня в щёку на прощание, прощаясь до завтра, и как я потом весь вечер ходил с этой печатью, боясь умыться, чтобы не смыть её тепло...

Исцелительница вздрогнула. Её рука, опущенная вдоль тела, мелко задрожала. Белый свет в её глазах начал пульсировать — то ярче, то тусклее, то снова ярче, словно внутри неё шла неравная битва между приказом Хризальды и тем, что говорил Адриан.

— Я забыл её милый, ласковый, чуть ворчливый голосок, — Адриан почти прошептал эти слова, и в уголках его глаз блеснули новые слёзы. — Тот голос, которым она говорила: «Адриан, ты опять не надел шарф, простудишься же». Тот голос, которым она шептала мне на ухо всякие глупости, от которых у меня сердце ухало в пятки. Тот голос, которым она призналась мне в любви — первый раз, робко, краснея и запинаясь, и второй раз, и третий, и каждый раз так, будто это было в первый.

Он замолчал. Библиотека погрузилась в абсолютную тишину. Даже скрип половиц затих, даже ветер за окном замер, даже пылинки в луче света остановились, словно боясь нарушить этот момент.

— И теперь я стою здесь, — тихо сказал Адриан, глядя на Исцелительницу, — и я смотрю на тебя — на твой фиолетовый костюм, на твои белые глаза, на твоё холодное лицо — и я не узнаю в тебе ту, кого люблю. Я вижу чужую. Я вижу ту, кто хочет сделать мне больно. Но я не могу повернуться и уйти. Потому что где-то там, внутри этой фиолетовой оболочки, спрятана моя Маринетт. И я не уйду, пока не верну её. Даже если мне придётся стоять здесь час, день, неделю. Даже если ты ударишь меня ещё сто раз. Даже если ты разобьёшь мне сердце окончательно и бесповоротно.

Он протянул вперёд обе руки, раскрытые ладони вверх — жест абсолютной капитуляции, полной открытости и беззащитности.

— Пожалуйста, — прошептал он. — Вернись ко мне. Я не могу без тебя. Я просто не могу.

Исцелительница сделала шаг назад. Потом ещё один. Её ноги подкосились, и она опустилась на стул, стоявший у ближайшего стола. Её белые глаза погасли — не полностью, но стали тусклыми, как две умирающие звезды. Её руки упали на колени, и она уставилась в пол, не в силах поднять взгляд на Адриана.

Фиолетовый костюм начал мерцать — медленно, прерывисто, словно лампочка перед тем, как перегореть. Сквозь блёстки то и дело проступали очертания обычной одежды Маринетт — сначала на секунду, потом на две, потом на целых пять.

Акума в сумке забилась в панике, почувствовав, что контроль ускользает.

Сначала по одной, словно падающие звёзды, отрывающиеся от фиолетового костюма Исцелительницы и бесшумно оседающие на пол библиотеки. Потом всё больше и больше — целыми россыпями, мерцающими потоками, будто кто-то невидимый стряхивал с неё драгоценную пыль. Костюм, ещё минуту назад плотно облегавший её фигуру, начал истончаться, становясь прозрачным, как утренний туман над Сеной.

Исцелительница ослабила пальцы. Её рука, сжимавшая йо-йо, дрогнула, разжалась — и оружие, выпав из обессиленной ладони, с глухим, тоскливым стуком упало на деревянный пол. Звук разнёсся по библиотеке, как последний вздох битвы. Йо-йо покатилось по доскам, оставляя за собой быстро угасающий фиолетовый след, и замерло в нескольких шагах, беспомощно мигнув в последний раз.

Костюм начал мерцать — сначала медленно, как свеча на ветру, потом всё чаще, всё отрывистее. А затем он начал исчезать. Фиолетовые блёстки, ещё секунду назад сиявшие ослепительным светом, одна за другой гасли, превращаясь в обычную пыль. Ткань, сотканная из тёмной энергии, распадалась на глазах, открывая под собой простую одежду Маринетт — ту самую, в которой она пришла в лицей сегодня утром, ещё не зная, что этот день перевернёт всё.

Но тут вмешалась Хризальда.

Её голос, доселе тихий и вкрадчивый, вдруг зазвучал резко, требовательно, с нотками паники. Он ворвался в сознание Маринетт, как ледяной ветер в распахнутое окно, пытаясь вновь захлопнуть ловушку контроля:

— Не слушай его! Он обманывает тебя! Он хочет, чтобы ты ослабила защиту! Вернись! Вернись ко мне! Я дала тебе силу! Я дала тебе возможность отомстить! Не бросай это!

Но Маринетт больше не слушала.

Что-то внутри неё щёлкнуло — словно замок, который долго пытались взломать, наконец открылся с правильной стороны. Её лицо, ещё минуту назад застывшее в холодной маске, исказилось гримасой боли и решимости. Она сжала кулаки, выпрямилась, и из её груди вырвался крик — громкий, чистый, полный освобождения:

— Отстань от меня, Хризальда!!!

И разбила йо-йо о край стола.

Стеклянный звон разнёсся по библиотеке, чистый и звонкий, как удар колокола. Осколки разлетелись в разные стороны, сверкнув на прощание фиолетовыми бликами — и тут же погасли, превратившись в простые стёклышки. Из разбитого йо-йо, из самой его сердцевины, вырвалась тёмная бабочка — акума. Она заметалась по комнате, отчаянно хлопая крыльями, пытаясь найти новое убежище, новую душу для заражения.

— Плагг Когти! — Кот Нуар в прыжке стер бабочку.

Но сил стоять у неё больше не было.

Её колени подкосились. Она рухнула на пол, прямо на колени, и её плечи поникли, как у человека, который нёс непосильную тяжесть и наконец сбросил её. Всё тело трясло — от пережитого ужаса, от боли, от осознания того, что она едва не сделала и кем едва не стала.

Адриан не раздумывал ни секунды.

Он рванул к ней, перепрыгивая через разбросанные книги и опрокинутые стулья, упал на колени рядом с ней и в следующее мгновение уже держал её в своих объятиях — крепко, отчаянно, так, словно пытался защитить от всего мира. Одной рукой он обвил её талию, другой прижал её голову к своей груди, и его губы касались её макушки, шепча что-то бессвязное, успокаивающее, тёплое.

Маринетт уткнулась лицом в его плечо и разрыдалась — громко, навзрыд, без остатка. Её пальцы вцепились в его куртку, словно он был единственным якорем, удерживающим её в реальности. Слёзы текли по её щекам, смешиваясь с фиолетовой пылью, оставшейся от костюма, и капали на пол, на его рубашку, на их переплетённые руки.

Она плакала. Он обнимал. И в этой тихой библиотеке, среди осколков и угасших блёсток, среди книг, которые ничего не знали о боли и любви, они были просто двумя подростками, которые чуть не потеряли друг друга и чудом нашли снова.

Фиолетовая акума больше не вернётся. Хризальда на время отступила. А они остались. Вдвоём. На разбитом полу. В обнимку. И этого было достаточно.

Маринетт всхлипывала, уткнувшись носом в его плечо, её пальцы всё ещё судорожно сжимали ткань его куртки. Слёзы текли по щекам, оставляя мокрые дорожки, и она никак не могла остановить этот поток — слишком много боли, страха и облегчения накопилось внутри за последние полчаса.

— Не плачь, — продолжил Адриан, и в его голосе появилась едва заметная дрожь. Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ей в лицо, и провёл большим пальцем по её щеке, вытирая слезу. — Пожалуйста, не плачь. Иначе я тоже заплачу. А я терпеть не могу плакать на публике. Даже если эта публика — только пыльные книжные стеллажи

Маринетт шмыгнула носом. Из её груди вырвался слабый, почти истеричный смешок, смешанный с очередным всхлипом. Она подняла на него заплаканные глаза — красные, опухшие, но уже не белые, а тёплые, синие, родные. Те самые, которые Адриан боялся больше никогда не увидеть.

— Ладно... — прошептала она прерывающимся голосом, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Ладно, не буду... Только... только пообещай мне кое-что...

Она замялась, опустила взгляд на свои колени, испачканные фиолетовой пылью, и глубоко вздохнула, собираясь с силами. Пальцы теребили край рукава. Губы дрожали.

— Пообещай, что оставишь в секрете... — она подняла глаза и посмотрела на него с такой мольбой, от которой у Адриана сжалось сердце. — ...То, что я Леди Баг.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые и хрупкие одновременно. Она произнесла их вслух. Впервые. Сама. Добровольно. Не под действием акумы, не в пылу битвы, а просто так — сидя на полу библиотеки, растрёпанная, заплаканная, но живая. Это был не просто вопрос. Это была капитуляция. Акт доверия, который она никогда и никому не оказывала.

— Хорошо, но и ты пообещай мне, что никогда не снимешь свои серёжки.

— Хорошо, букашечка, — тихо сказал он, и в уголках его губ заиграла лёгкая, едва заметная улыбка. — Я всё оставлю в секрете.

Он наклонился ближе и коснулся своим лбом её лба, закрывая глаза. Их дыхание смешалось, тёплое и прерывистое. Она чувствовала, как его ресницы щекочут её кожу.

— Я же твой напарник, — прошептал он, и в его голосе зазвучали привычные, игривые нотки, от которых у Маринетт всегда бабочки в животе начинали безумный танец. — Тот самый глупый кот, который вечно лезет на рожон и не умеет держать язык за зубами. Но ради тебя... ради тебя я научусь.

— Кот? — переспросила Маринетт.

— Кот? — повторила она, и голос её сорвался. — Кот Нуар? Адриан... ты... ты же не...

Она не договорила. Слёзы, которые она только что обещала остановить, хлынули с новой силой — но это были уже другие слёзы. Слёзы облегчения. Слёзы узнавания. Слёзы от того, что она больше не одна, что её тайна разделена с тем, кому она всегда принадлежала по праву.

— Не плачь, — мягко сказал Адриан, но в его глазах уже блестело подозрительно влажное. — Всё позади. Вся эта история с акумой, с Исцелительницей, с ложным Адрианом и фальшивой Альей — всё это уже не важно. Мы справились. Ты справилась.

— Осталось только одно, — сказал он, и в его голосе появились деловые нотки, приправленные знакомой кошачьей улыбкой. — Нино и Алью помирить. Потому что они, если ты помнишь, тоже вляпались в эту историю по уши. Тот лже-Нино, который флиртовал с твоим клоном, и та лже-Алья, с которой целовался мой клон... они сейчас, наверное, выясняют отношения в другом конце лицея. И без нас им не разобраться.

Маринетт шмыгнула носом в последний раз и слабо улыбнулась. Улыбка вышла кривой, мокрой, но самой настоящей — первой её улыбкой после того, как она превратилась в Исцелительницу.

— Ты прав, — прошептала она. — Надо их найти. Объяснить. Помирить.

— Вот и отлично, — Адриан легко чмокнул её в кончик носа, от чего Маринетт пискнула и попыталась возмущённо нахмуриться, но вместо этого только сильнее покраснела. — Но сначала дай мне ещё минуту. Просто посидеть с тобой. Подержать тебя за руку. Убедиться, что ты настоящая.

Он взял её ладонь в свою — маленькую ручонку, которую так любил, вложил в неё свои длинные пальцы и переплёл их, нежно, почти благоговейно.

— Ты настоящая? — тихо спросил он, глядя ей в глаза.

Маринетт сжала его пальцы в ответ и прошептала:

— Настоящая

Адриан не стал спрашивать, сможет ли она встать. Он просто знал. Он видел, как дрожат её колени, как она всё ещё тяжело дышит после пережитого ужаса, как её пальцы, сжимающие его руку, до сих пор не обрели прежней уверенности. Она была сильной — он знал это лучше, чем кто-либо. Но сейчас, в эту самую минуту, ей не нужно было быть сильной. Ему хотелось, чтобы она просто позволила себе быть слабой. Позволила ему позаботиться о ней.

— Держись, — тихо сказал он, и, прежде чем Маринетт успела спросить, зачем, он легко подхватил её на руки.

Одной рукой он обвил её талию, другой подхватил под колени — и в следующее мгновение она уже сидела у него на руках, прижавшись к его груди, чувствуя, как сильно и ровно бьётся его сердце. Её голова сама собой опустилась ему на плечо, волосы рассыпались по его куртке, а руки обвили шею — не потому, что она боялась упасть, а потому, что ей просто хотелось быть ближе. Как можно ближе.

— Адриан! — возмутилась она слабым, срывающимся голосом, в котором, однако, не было ни капли настоящего протеста. — Я же сама могу... я в порядке... почти...

— Врёшь, — мягко ответил он, делая первый шаг к выходу из библиотеки. — И я тебя не отпущу, пока не поверю, что ты действительно в порядке. А пока что ты у меня на руках, и это не обсуждается.

Она вздохнула, уткнулась носом в его шею и прошептала:

— Ты тяжелее, чем кажешься, — неловко пошутил Адриан, чувствуя, как её дыхание щекочет его кожу. — Но я не жалуюсь. Ни за что на свете.

Он нёс её по коридорам лицея медленно, осторожно, словно боялся разбудить или сделать ей больно. Мимо них проплывали закрытые двери классов, пустые стены, плакаты с объявлениями. В лицо дул лёгкий ветерок из открытых окон, и солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь высокие окна, ложились на них тёплыми золотистыми полосами.

Маринетт закрыла глаза. Ей казалось, что она плывёт по облаку. Всё тело всё ещё ныло от напряжения, в голове шумело, а сердце — разбитое, исцелённое, снова целое — билось в унисон с его сердцем. Она чувствовала, как что-то внутри неё меняется. Не ломается, нет. А наоборот — склеивается, срастается, становится крепче, чем было до этого дня.

Та самая ситуация, которая должна была разрушить их отношения, только сблизила их.

Они прошли через боль, через ложь, через ревность и отчаяние. Она едва не стала злодейкой. Он едва не потерял её навсегда. Хризальда хотела разбить их — но вместо этого они сплавились в одно целое, как два куска металла, которые прошли через огонь и стали только прочнее.

— Знаешь, — тихо сказал Адриан, когда они уже спускались по лестнице к выходу, — я думал, что люблю тебя ещё вчера. Но сегодня... сегодня я понял, что вчерашняя любовь была просто детским лепетом по сравнению с тем, что я чувствую сейчас.

Маринетт открыла глаза и посмотрела на него снизу вверх. Его профиль освещало солнце, в глазах блестели тёплые искры, а на губах застыла та самая мягкая, уютная улыбка, которую она так любила. Она подняла руку и коснулась его щеки — осторожно, словно проверяя, настоящий ли он.

— Я тебя тоже, — прошептала она. — Сильнее, чем вчера. Сильнее, чем когда-либо.

Адриан остановился на мгновение, наклонился и поцеловал её в лоб — долгим, нежным поцелуем, который сказал больше, чем любые слова.

А затем они вышли на солнечный свет. Впереди их ждали Нино и Алья — где-то там, в глубине двора, они всё ещё выясняли отношения, обиженные друг на друга из-за того, чего не совершали. Их тоже нужно было спасать. Их тоже нужно было мирить. Но это будет потом. А сейчас был только этот момент. Только они вдвоём. Только Адриан, несущий Маринетт на руках по школьному двору, не обращая внимания на редкие удивлённые взгляды прохожих учеников.

Потому что после того, как они пережили сегодняшний день, чужие взгляды перестали иметь хоть какое-то значение. Остались только они. Только любовь, которая прошла сквозь тьму и стала только ярче.

— Куда дальше, букашечка? — спросил Адриан, глядя на неё с той самой кошачьей улыбкой, которая всегда сводила её с ума.

— К Алье и Нино, — ответила Маринетт, пряча улыбку в его плече. — А потом... потом домой. И спать. Очень долго спать.

— Договорились, — кивнул Адриан и пошёл вперёд, туда, где в тени большого платана маячили две знакомые фигуры, которые явно нуждались в помощи. — Но сначала — миссия «Помирить лучших друзей». Справимся?

— Справимся, — уверенно сказала Маринетт. — Мы же команда.

И в этих трёх словах было всё. Всё, что произошло. Всё, что они поняли друг о друге. И всё, что их ждало впереди. Вместе.

Адриан нёс Маринетт на руках через весь школьный двор, не обращая внимания на удивлённые взгляды редких прохожих учеников, которые никак не могли понять, почему самый популярный парень лицея несёт на руках свою девушку, словно она — хрупкая принцесса, а он — рыцарь, вернувшийся с поля боя. Он нёс её бережно, осторожно, словно она была сделана из самого тонкого стекла. Ноги сами вывели его к старой деревянной скамейке под большим платаном — той самой, где они часто сидели вдвоём после уроков, прячась от чужих глаз.

Он осторожно опустил Маринетт на скамейку, подложив под её спину свою куртку, чтобы ей было мягче. Она тяжело опустилась на деревянные доски, вытянула ноги и глубоко вздохнула, собираясь с силами.

— Ну-ка, хватит ссориться! — голос Маринетт прозвучал твёрдо и властно, как у человека, который только что прошёл через ад и не намерен терпеть глупые разборки. Она хлопнула ладонью по скамейке рядом с собой, привлекая внимание. — Сейчас вы будете мириться, потому что я так сказала! Потому что не только мы с Адрианом пострадали от этой дурацкой акумы. Вы тоже пострадали. Я это знаю. Но больше всего пострадала здесь я, и поэтому моё слово — закон!

Алья, которая до этого момента стояла, скрестив руки на груди, и сверлила Нино уничтожающим взглядом, резко повернулась к Маринетт. Её глаза сверкнули — в них ещё теплился огонёк обиды и непонимания.

— С каких это пор ты пострадала гораздо больше? — вызывающе спросила она, но в её голосе уже не было прежней злости. Только усталость и лёгкая колкость по привычке. — Мы с Нино тоже чуть не расстались из-за того, что... что...

Она запнулась, не в силах договорить. Нино стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу, и виновато ковырял носком кеда землю. Он то и дело бросал на Алью короткие взгляды, но стоило ей повернуться в его сторону, тут же отводил глаза.

— Она акуматизировалась, — тихо сказал Адриан.

— Что? — Алья замерла. Её лицо побелело. Руки, скрещённые на груди, безвольно упали вдоль тела. Она перевела взгляд с Адриана на Маринетт и обратно, не веря своим ушам. — Акуматизировалась? Ты? Маринетт?

— Да, — тихо подтвердила Маринетт, опуская глаза. Ей было стыдно. Не за то, что она сделала — за то, что она едва не стала. За то, что Хризальда почти победила. За то, что она, Леди Баг, защитница Парижа, сама чуть не превратилась в то, с чем боролась. — Я была Исцелительницей. Я хотела... я хотела отомстить Адриану. За то, чего он не делал.

— Ой, прости... — прошептала Алья, и её голос дрогнул. — Я не знала. Я правда не знала. Я такая дура... набросилась на тебя, обвинила во всех грехах, а ты в это время...

Она не договорила. Слёзы подступили к её глазам, и она крепко сжала руки Маринетт в своих ладонях, словно пытаясь передать ей всё своё раскаяние через это прикосновение.

— И ты, Нино, прости, — продолжила Маринетт, поворачивая голову к парню, который всё ещё стоял в стороне, не решаясь приблизиться. — Я была такой идиоткой. Мы все были идиотами! Я повелась на ложь Хризальды, ты поверил, что Маринетт-клон — это я, Алья поверила, что Адриан-клон — это настоящий Адриан... Мы все попались в её ловушку, как мыши в мышеловку. Но теперь это кончилось. Пожалуйста... давайте просто забудем и останемся друзьями.

Нино подошёл ближе. Он смотрел на Маринетт, потом на Алью, потом на Адриана, который стоял рядом с гордой, но уставшей улыбкой. В его глазах блеснуло облегчение — такое же, какое они все чувствовали в эту минуту.

— Ладно, — буркнул Нино, и уголки его губ поползли вверх. — Просто в следующий раз, когда кто-то из нас увидит клона, давайте сначала убедимся, что это не акума, а потом уже устраиваем скандал? Договорились?

— Договорились, — хором ответили остальные.

Они стояли вчетвером, переплетённые в большом, тёплом, немного нелепом объятии посреди школьного двора. Каждый обнимал каждого по-своему. Адриан обнимал Маринетт — крепко, собственнически, как самое дорогое сокровище, которое он едва не потерял. Маринетт обнимала Адриана и Алью одновременно — одну руку она положила на грудь Адриана, чувствуя, как бьётся его сердце, а другой обвила талию лучшей подруги. Алья обнимала Маринетт и Нино, прижимаясь к ним с такой силой, словно боялась, что они растворятся в воздухе. Нино обнимал Алью и хлопал Адриана по спине, издавая счастливый, немного придурковатый смех.

— Вы мои дурачки, — прошептала Маринетт, чувствуя, как тепло дружеских объятий растекается по всему телу, вытесняя остатки фиолетового холода. — Самые лучшие дурачки на свете.

— А ты — наша королева драмы, — фыркнула Алья, но в её голосе слышалась только любовь. — В хорошем смысле.

Они стояли так несколько минут — пока солнце не начало клониться к закату, окрашивая небо в розовые и золотистые тона. Вокруг них текла обычная школьная жизнь — кто-то спешил на уроки, кто-то болтал у входа, кто-то играл в футбол на дальней лужайке. Никто не обращал внимания на четверых подростков, обнимающихся под платаном. И это было прекрасно.