Пробоина (гет)

Он искал ее в Нью-Йорке, потом в Чикаго, потом где попало. Искал беспорядочно, но неустанно, и всегда был готов найти ее, в любой день, в любой момент, хоть завтра, хоть сейчас. Вся жизнь Нила, готовая к тому, чтобы втащить в нее Кэнди, словно на полном ходу вылетела на обочину, и туда и ни сюда — впрочем, он всегда был неважным водителем.

Он совсем помешался, этот Леган, говорили про него. Вы слышали, что на том корабле он потерял невесту? Говорят, такая красавица была эта Кэнди, хоть и в веснушках, и характером живая, как ртуть! А сколько шуму в газетах было, когда объявили об их помолвке! Кто видел их вместе в том году, тот не сомневался, что Нил по ней с ума сходит, ни на шаг ее от себя не отпускает, глаз не сводит. И такая страшная смерть, и так рано! Они возвращались в Америку, чтобы пожениться, вы знали? Не мудрено, что Леган ее никак не забудет.

Что они понимали? Что они вообще могли понять?

Нил всегда был готов найти ее, и скорее пустил бы себе пулю в лоб, чем признался бы хотя бы себе, что потерял ее, потерял ее безвозвратно еще до того, как корабль пошел ко дну, нет, еще до того, как они поднялись на борт, нет, еще раньше — что он, может быть, никогда ею не обладал. Что это вообще значит — обладать Кэнди? Можно ли налить океан в тарелку, можно ли положить ветер в карман? Нил осыпал ее подарками с головы до ног, таскал за собой на приемы и балы, хвастался направо и налево об их помолвке, надеясь, что весь свет увидит — он, только он, Нил, и никто больше заполучил Кэнди, она будет носить его фамилию, будет улыбаться только ему, будет принадлежать ему вся, вся до последней веснушки, телом и душой.

Веснушки на ее округлых плечах — что шоколадная крошка на шарике мороженного. Годы идут, а он, кажется, до сих пор помнит их вкус.

Целая полка в кабинете Нила уставлена фотографиями Кэнди, всеми, какие есть — она не любила фотографироваться, хотя получалась всегда отменно. Кэнди в день помолвки (и плевать, что она выплакала тогда все глаза), Кэнди во время визита в «Дом Пони» (она еле уговорила его на это), Кэнди под руку с Элизой (он еле уговорил ее), Кэнди, Кэнди, Кэнди… Подперев голову кулаком, Нил мрачно смотрел на этих Кэнди, а они смотрели на него десятком глаз, а перед ним маячило совсем другое ее лицо. Такое, какое он впервые увидел тогда, на переполненной палубе.

Вот как все было: ее бледное лицо освещено вспышкой сигнальной ракеты. Нил хочет ударить ее или зацеловать до смерти. Он никогда не любил ее сильнее, чем сейчас, и никогда не ненавидел сильнее. «Ты идешь туда, к нему? К этой крысе?! Быть его шлюхой?!» — кричит он. Кэнди отвечает тихо, но в хоре воплей и рыданий он почему-то слышит ее очень хорошо: «Дважды в одну воду не входят, Нил. Я лучше умру. Прощай». А когда он понял, что надо было не слушать ее, а бить по лицу и тащить в шлюпку, она уже растворилась в толпе. Чтоб этому актеришке ни дна, ни покрышки…

Так оно, скорее всего, и было, но Кэнди, Кэнди-то где? Она то ли канула в воду, то ли провалилась под землю. Едва обсохнув на «Карпатии», Нил уже искал ее с яростью и отчаянием тонущего, обрыскал даже те палубы, где могли быть только пассажиры третьего класса; сойдя на берег, он искал малейший ее след, раздавал взятки, пытался напроситься на «Маккей-Беннет», когда тот отправился на место катастрофы опознавать тела — без толку. Кэнди Уайт, девятнадцать лет, пассажирка первого класса, из особых примет веснушки и зеленые глаза, исчезла в ту ночь, пропала, развоплотилась. Никто никогда больше ее не видел.

Нил был готов был найти ее где угодно, как угодно, какой угодно — танцовщицей, посудомойкой, швеей, нищенкой, да что там — подзаборной шлюхой! Видит Господь, Нил немало перебрал их за эти годы, рано или поздно должен на нее на наткнуться. Он почему-то так себе это и представлял, сочинил даже целый сценарий в своей несчастной больной голове: он, изрядно пьяный (в последнее время с ним это часто случалось) поднимается по лестнице в уже хорошо знакомом заведении к новенькой девушке, открывает дверь, а там — она. Осунувшаяся, подурневшая, отчаявшаяся и изголодавшаяся, но все-таки она. И Нил берет ее на руки, и выносит оттуда, и до конца жизни не выпускает из рук (как, собственно, с самого начала и следовало сделать).

Он полюбил дешевые постановки в театрах-однодневках. Патлатый ублюдок, который выкрал Кэнди у него из-под носа, вроде бы был или собирался стать актером. Что, если она пошла по его стопам? Что, если она сейчас отплясывает в этом грязном кабаре? Или в этом? Или вон в том? Надо непременно проверить. Что, если он спасся каким-то чудом и они отплясывают вдвоем, или, не дай Бог, играют «Ромео и Джульетту»? Нил стал носить с собой пистолет на случай, если это так.

Ночами он таращился в потолок, перебирая в голове все возможные и невозможные пути, которыми она могла от него ускользнуть. Нил плохо знал свою невесту, хотя и прожил с ней бок о бок всю жизнь. Он начинал понимать, что не потрудился выяснить, что у нее внутри. Кажется, Кэнди говорила, что хотела бы стать врачом (как будто он позволил бы ей это!). Или ветеринаром? Сколько их по всей Америке, таких Кэнди, работающих медсестрами? А если она взяла себе другое имя? Джейн Доу, Мэри Смит, Дороти Джонсон? Ему казалось, что он шарит руками в стогу иголок, выискивая бриллиант, иголки впиваются в кожу, а бриллианта все нет и нет.

— Ты позоришь и себя, и меня, — сказала ему однажды Элиза.

Она вошла в кабинет без стука; впрочем, высади она дверь, Нил бы все равно не заметил. Его внимание было полностью захвачено бокальчиком бренди.

— Что, если она не хочет быть найденной? — спросила Элиза.

— А мне-то какое дело? — буркнул Нил. — Да и ты вроде никогда не заботилась о ее чувствах.

— Не заботилась и сейчас не забочусь. Мне и до твоих чувств мало дела. Хочешь гробить себя — да пожалуйста, только не у всех же на виду. Знал бы ты, как мне хотелось выставить тебя за дверь вчера вечером!

Смутные воспоминания об этом вечере хлынули в его раскалывающуюся голову, что ледяная вода. Афиша гласила, что сегодня Дейзи Блю, восходящая звезда американской сцены, будет сверкать в «Пигмалионе», и дурак тот, кто не захочет этого увидеть. Нил остановился перед тумбой, как вкопанный. В его ненормальной голове сложились два и два. Кэнди Уайт — Дейзи Блю, ну конечно! Наверняка это ее сценический псевдоним! В тесном и темном зале, набитом простым людом, он один был в приличном костюме, но никто не ждал поднятия занавеса сильнее, чем он. Он был отчего-то страшно уверен, что сейчас, вот сейчас, через минуту, увидит её, пристрелит того актеришку, если надо, стащит Кэнди со сцены за руку, затолкает в машину и все будет хорошо.

Грянул оркестр, под рукоплескания занавес поехал вверх… Нил простил бы эту Дейзи Блю, если бы она и в самом деле не оказалась похожа Кэнди чем-то неуловимым. Он не помнил, что сделал, когда осознал, что ему сунули подделку, но Элиза, видимо, помнила.

— Она или на дне океана, или на дне канавы, где ей и место, — сказала Элиза. — Где ты готов ее найти?

— Где угодно, — сказал Нил. — Я знаю, что она жива, я буду ее искать и я ее найду.

— Ее или твой прощальный подарок? — уголки губ Элизы слегка дернулись вверх.

Заткнись, хотел сказать ей Нил. Заткнись, заткнись, заткнись. Это не был прощальный подарок, когда он застегивал ожерелье на сахарной шее Кэнди. Это был первый настоящий подарок, первый в их жизни, которую она до последней секунды должна была провести рядом с ним. Целое состояние ушло на ошейник, который он на нее надел. Ну и пусть! Нил и не помнил почти об этом; в ту ночь Кэнди унесла в кармане пальто кое-что подороже бриллианта, а у Нила в груди образовалась ноющая дыра, и не заткнуть ее, ни забыть о ней.

Элиза молчала. Она облокотилась дверной косяк, разглядывая фотографии Кэнди на полке с таким выражением, будто видела их впервые. На Нила она не смотрела.

— Почему ты не можешь просто оставить ее в покое? — наконец спросила она, и в ее голосе проступило что-то вроде печали.

— Просто не могу, и все.

Элиза покачала головой и повернулась, прикрывая за собой дверь.

— Хоть бы ты на фронт ушел, что ли, — бросила она.

Элиза могла бы наставить на него пистолет, повторить все то же самое и все равно ни в чем его не убедить. Родная мать ни в чем бы его не убедила. Тетя Элрой, может быть, могла бы, если бы пережила ту апрельскую ночь.

Нил не поверил Элизе и не последовал ее совету. Ни тогда, ни спустя четыре года, когда война кончилась и все думать забыли про «Титаник», кроме таких же раненых, как он, ни спустя много лет, в двадцать девятом году, когда заряжал револьвер, чтобы успокоить наконец свои воспаленные мозги. Нил все еще мчался по следу Кэнди, когда спускал курок, и был ужасно зол на нее, и твердо верил, что встретит ее там, куда отправляется, хорошенько оттаскает за ее золотые кудри и потом они будут вечно вместе.

Он, конечно, ошибался.

* * *

— Могу я узнать ваше имя? — спрашивает ее офицер.

Кэнди сперва будто не слышит вопроса. Ее взгляд прикован к кругу огней в черном небе.

— Гранчестер, — говорит она. — Кэндис Гранчестер.

Новорожденная Кэнди Гранчестер сует руки в карманы с нарочито независимым видом и вдруг меняется в лице.