Николай Дикой, или тернистый путь познания (джен)

Криминалистов группа тихо

Внимательно глядит на труп,

И вдруг один седой бельгиец

Отчетливо сказал "merde".

Эпиграф

— Наконец-то сбылась моя мечта, у пациента волчанка! — воскликнул доктор Хаус.

Дикой вот уже в шестой раз пересматривал четвёртый сезон "Доктора Хауса". Дикому было скучно. Вот уже год как он закрыл практику частного детектива и промышлял продажей эскимо на улицах ненавистного ему Зверополиса. Он сознательно ушёл из профессии, так как считал, что профессия детектива, как и профессии политика, шпиона и проститутки, давно ушли в прошлое. Политиков заменили говорящие головы в телевизоре, шпионов — птицы-говоруны, не отличающиеся умом и сообразительностью, проституток, — нет, подумал Дикой, тут я погорячился, проститутки не заменят никого, — а профессию детектива заменили вездесущие видеокамеры.

Начались титры. Дикой выключил телевизор. Ещё с полминуты он сидел и тупо смотрел на собственное отражение в экране. Изумрудного цвета глаза, доставшиеся от рано почившей матери, были окаймлены тонкими чёрными веками. Такую же чёрную окантовку имел рот. Острые треугольные ушки с белоснежным мехом внутри смотрели в разные стороны. Такой же белоснежный мех был на подбородке, шее, груди и брюшке Дикого. Если это был бы фанфик по Драмионе, то я написал бы, что от Дикого несло ароматом корицы и сандалового дерева, но не надо обольщаться — в квартире Дикого стоял спёртый воздух, а от лиса пахло потом, мускусом и засохшей спермой.

Дикому надоело смотреть на своё отражение. Он решил позвонить лучшему и единственному другу, Фенеку.

— Здорово, старина!

— И тебе не хворать, — ответил Фенёк, при этом лис зевнул. Всю ночь он провёл в гей-клубе "Задом наперёд", где был известен тем, что вытворял невероятные трюки на пилоне.

— Ты сегодня не занят? — спросил Дикой.

Фенёк хотел было ответить, но в заспанной голове фенька крутились сцены из прошлой бурной ночи, в которой не последнюю роль сыграли два жеребца...

— АЛЛО! — крикнул в трубку Дикой.

— Я не сплю...

— Ты сегодня не занят?

— Да, нет, да...

— Тебе рифмованно ответить?

— Что?

— Да ничего, забей, — сказал Дикой и повесил трубку.

Значит, на компанию Фенька сегодня вечером рассчитывать нельзя. Придётся скоротать время за "Плейбоем"...

Внезапно зазвонил телефон.

— Алло, Коля, я уже сам хотел тебе позвонить, но ты меня опередил, — произнёс Фенёк. В его голосе ещё чувствовалась усталость, при этом на конце фразы он зевнул.

— А есть предложение?

— Насчёт чего?

— Насчёт сегодняшнего вечера. Помнишь, ты хотел навернуть пивка с воблой, там, коктейль "газ-квас" и иже с ним.

— Не-а, — простонал Фенёк, — меня с пива пучит. Уж лучше "Секс на пляже".

— Совсем уже опидорасился, — с тоской произнёс Дикой.

— Чья бы корова мычала. Ты же сам любишь этот коктейль.

— Да я пил его всего один раз. Помню, лежал я на пляже в Одессе, подозвал официантку, заказал "секс на пляже" и...

— И...

— И был секс на пляже, а потом она принесла мне коктейль, — Дикой дико заржал.

— Да, в тебе паскудства больше, чем говна. Ладно, я тебе вообще-то по делу звоню.

— Что за дело, — заинтересовался Дикой.

— Помнишь на неделе мы встретили ментокрола?

Дикой почесал за ухом. В памяти всплыла крольчиха в форме полицейского, которую он дерзко отшил и отпустил в её адрес пару колкостей.

— Так вот, — продолжил Фенёк, — сегодня иду по улице, никого не трогаю, а эта мадама за мной увязалась. Подошла ко мне и давай про тебя расспрашивать, дескать, где ты живёшь, какая у тебя прописка и этсетера.

— Ну, а ты что?

— А я говорю, что живёшь ты за городом и что приезжаешь сюда на заработки. Я же знаю, что прописки у тебя нету...

— Ты хоть моё настоящее имя ей не назвал? — занервничал Дикой. По паспорту он значился как гражданин Российской Империи по имени Николай Савёлович Дикой, но все в городе знали его как Николаса Уайльда. Дикой знал, что каким бы зайкой не был полицейский, он будет пострашнее зубастого льва.

— Не, братан, в таких делая я могила. Назвал тебя по-английски.

— И на том спасибо.

— Ты только сегодня не курсируй по улице Прохазки, она, наверняка, там сейчас штрафы выписывает.

— Спасибо, друг. Что бы я без тебя делал.

— Обращайся, братан. Мы, пидоры Зверополиса, вроде семьи, странной, но семьи. Адьё.

Дикой повесил трубку. Пробило двенадцать часов дня, а это значил, что пора собираться на работу.

Прошёл час, торговля эскимо шла бойко. Дикой продал весь дневной запас и заработал почти тысячу фунтов. Благодать, думал лис. И в самом деле, благодать. Стоял необычайно жаркий день. Солнышко, хотя и было в зените, жалело обитателей земли. Деревья шуршали на ветру, под их кронами собрались горожане. Кто-то развалился прямо у корней, кто-то обмахивался деревянным веером, а кто-то уплетал эскимо Дикого. Он смотрел на довольных покупателей, и в его памяти всплыл доктор Астрова из "Дяди Вани". Душа Дикого наполнялась счастьем, когда он видел, как с радостью едят его эскимо. "Конечно, я не Астров, и моё эскимо не будет существовать тысячу лет как леса, — размышлял Дикой, — но я буду счастлив, если кому-нибудь подарю счастье, пусть и мимолётное".

Дикой тащил за собой тележку-морозилку. Он и не заметил, что прошёл по улице Араги и вышел прямиком к мосту Прохазки, когда в его кильватере появился ментокрол.

— Здраия желаю, — развязно и громко произнесла крольчиха. Дикой очумел от того, что можно настолько нахально по-южному произнести эти слова.

— До свидания, — ответил Дикой и уже собрался развернуть тележку, но ментокрол схватила его за хвост.

— Я знаю, шо это вы Николас Уайльд, — сказала крольчиха, при этом показала Дикому его фотографию, — я лично взялася вас найти.

— Чего надо?

Ментокрол вкратце объяснила Дикому, что он должен помочь Буйволсону в одном важном расследовании. Дикой поводил ушами, а потом как можно доходчиво объяснил крольчихе, что он уже год как торгует эскимо.

— Я уже полтора года честный бизнесмен, имею репутацию у горожан, торгую лучшим эскимо в городе и имею неплохой доход.

— А налоги вы платите?

— А не твоего заячьего ума дело, что́ и кому я плачу!

— Как жаль, но я вынуждена Вас арестовать. Пройдёмте, гражданин!

Дикой удивился. Такого наглого кролика он видит первый раз в жизни, если не считать кроличьего порно. Конечно, налоги он платил, но разъяснять наглой ушастой бляди каждую строчку своей налоговой декларации он не хотел. И тут его осенило.

— Подождите, подождите, — начал Дикой: — А как так получилось, что простой инспектор за пару дней превратился в целого оперуполномоченного?

— Простите, — не поняла зайка.

— Вчера вы соскребали говно с лобовых стёкол, а теперь заделались в сыщики. И почему вы ищете именно меня? Точнее, почему начали с меня, я же рыжий лис, а значит априори опездал, врун и нахал, которого еле земля носит. Предположу, что вы с кем-то поспорили, что если не найдёте меня в течение двух суток, то, скорее всего, будете уволены, не так ли?

Он угадал её мысли.

— Если не пойдёте добровольно, я вас набутылю, — отчаялась крольчиха.

— А вот этого у вас не получится, — гордо ответил лис, — у меня там стеклорез. Я могу жопой разбить любую бутылку. Так что я пойду только на своих условиях. Или не пойду вообще. Ну как я вас перевербовал за пять минут?

Ментокрол дёрнула пару раз носиком, а потом нахмурилась, будто хотела заплакать.

— Наглая рыжая морда! — процедила сквозь зубы крольчиха.

Дикой развернулся и, на прощание вильнув хвостом, направился домой, но неожиданно для себя получил разряд тока между лопаток. Тьма окутала сознание Дикого.

Проснулся Дикой в обезьяннике. Хотя он был лисой и сидеть должен был в лисятнике, кого это когда волновало.

— С вещами на выход!

Так как вещей у Дикого не было, он еле встал с нар — ожог на спине от электрошокера болел — и проследовал за жирным, как железнодорожный вагон с вазелином, гецаем Когтяузером. Дикой назвал Когтяузера гецаем, потому что тот был гепардом и полицаем. Такая игра слов смешила Дикого и поднимала ему настроение. Наконец его привели к кабинет Буйволсона. Ментобык ещё не пришёл, так что у Дикого осталось время на размышления. Но быцай не заставил себя долго ждать. Он вошёл, при этом пол и предметы на столе содрогались от каждого шага. В руках Буйволсон держал папку красного цвета — в таких папках хранились дела особой важности.

— Что вы так, мистер Уайльд, грубите представителям правопорядка, вас мама не учила правилам вежливости?

— Всё, что я помню о своем маме, так это то, что она постоянно орала: "Сава, опусти палку, ей-богу, только не по голове!" Так что меня воспитывал отец.

— Ясно, — буркнул под нос Буйволсон. Он вдумчиво читал содержимое папки. Вдруг он поднял глаза на Дикого и спросил:

— Это правда, что вы можете жопой разбить любую бутылку?

— Так точно, — ответил Дикой и добавил: — В меня встроена швейцарская армейская жопа — супермультитул на двадцать предметов, а в член встроен газовый резак.

Неожиданно для Буйволсона Дикой расстегнул ширинку, достал окаянный отросток, включил газовую горелку и стал плавить браслет наручников. Когда цепочка оплавилась, наручники слетели на пол.

— Да вы просто уникум, — заключил Буйволсон.

— А то, хотя мне до уникума далеко, хотите познакомлю с одним настоящим "уникумом": он может за полчаса нарисовать двадцать фунтов, ни в жисть не отличите...

— Это позже, а сейчас, гражданин Дикой, объясните, как вы умудрились пять лет прожить и проработать в стране, не имея нужных документов, да хотя бы паспорта?

— Ну почему же, у меня есть паспорт...

— Российской Империи, — воскликнул Буйволсон, — а она развалилась лет сто назад!

Дикой понял, что попал впросак, если это можно назвать "просак".

— Видите ли, — начал объясняться Дикой, — мой покойный прапрапрапрадедушка был большим купцом второй гильдии, и мой отей решил назвать меня в честь деда, а паспорт мне достался по наследству.

Дикой кончил объясняться и так посмотрел на Буйволсона, что тот зашёлся румянцем.

— И тем не менее, вас ждёт немедленная депортация.

— Куда? В Российскую Империю?

— На Аляску. Если не придумаем, что с вами делать, пропишем вас на Аляске.

Перспектива отморозить себе все конечности не радовала Дикого, но ещё больше его не радовала перспектива лишиться мороженного бизнеса, ведь эскимо эскимосам на Аляске нужно, как собаке пятая нога. Или рука.

— Короче, Дикой, у меня есть предложение, своего рода сделка, — Буйволсон протянул Дикому папку, — у нас намечается странное дело. Вчера кто-то ограбил картинную галерею и вынес оттуда список с фрески Гойи "Шабаш ведьм". Короче, найдёте негодяя или картину, и мы сделаем вам гражданство.

— Совсем вы у себя в полиции там обленились, что приходиться нанимать частных сыщиков? — спросил Дикой, но его вопрос остался без ответа. — Мне нужно осмотреть место преступления.

— Кстати об этом.

Ментобык потянулся за кнопкой под столом. Через мгновение в кабинет протиснулся Когтяузер. Буйволсон дал ему письменные распоряжения, тот козырнул и исчез в коридоре. Через минуту в кабинет вошли капитан Гастингс и Эркюль Фламбо, — частный детектив и специалист по кражам предметов искусства.

Они ехали в бобике по проспекту имени А.П. Чехова. Капитан Гастингс сидел на заднем сиденье и, высунув голову из окна, принюхивался к воздуху. Фламбо сидел смирно. Надвинув на глаза федору, он спал. Фламбо был истинным французом. Дикому даже почудилось, что Фламбо мычал про себя "Марсельезу".

— Дикой, Дикой, смотри, там на улице полицейские, полицейские! — закричал Гастингс.

— И вы полицейский, капитан, — сказал Дикой и почесал Гастингсу за ушком. В самом деле, Гастингс напоминал Дикому золотистого ретривера.

Так как проспект носил имя А.П. Чехова, то он быстро закончился, и бобик выехал к картинной галереи.

Здание галереи было построено в стиле русского неопосткрестьянского модерна с жар-птицами, коньками-горбунками и резными наличниками с рельефом в виде ракеты Ю.А. Гагарина. Само здание выдержано в строгом тёмно-розовом цвете. От такого сочетания форм и цвета у Дикого разболелась голова, у Фламбо отвисла челюсть, на Гастингса этот выкидыш всех жанров и эпох не произвёл никакого впечатления, хотя Фламбо показалось, что Гастингс тихо заскулил.

— Прошу, господа, внутрь, — директор картинной галереи провёл сыщиков к месту преступления.

В зале номер десять, где висел список фрески Гойи, царила тишина. На пустующей стене прямо под гвоздиком, на котором висела картина в раме, висел приколотый батистовый платочек с вышитой красной нитью литерой "Х".

— Что скажете, Фламбо, — спросил Дикой.

— Это дерзкое ограбление, но, по-моему, действовало двое или одиночка, — он указал на батистовый платочек: — Видите литеру "Х"? Его фирменная метка, он таким образом обозначает себя, это, дескать, сделал он, а не кто-нибудь другой.

— Странная привычка — оставлять особые метки, — задумался Дикой.

— А почему странная? — встрял нетерпеливый Гастингс. — Все хотят славы, даже анонимной.

— Ну, с Лёнькой Пантелеевым такие "платочки" сыграли злую шутку.

— А кто это и что с ним случилось?

— Жил в Петрограде, — начал свой рассказ Дикой, — милиционер по имени Алексей Пантелеев. Жил-служил, пока не ступил на грязную дорожку: начал грабить кабаре и рестораны. "Я вас категорически приветствую" — так приветствовал он жертв. А пока его подельники обчищали бедняг, Лёнька раскидывал визитки со своим именем. — Дикой посмотрел на Гастингса и улыбнулся: — И что вы думаете? Другие налётчики сделали себе такие же визитки, только писали имя не своё, а Лёньки Пантелеева. Сразу по городу разлетелась молва о неуловимом налётчике. Тогда петроградская милиция приняла решение убить Лёньку. Его подкараулили, а затем расстреляли, как бешеную собаку.

— А что же потом стало с его телом?— спросил Фламбо.

— Хороший вопрос, — Дикой подошёл к гвоздику и присмотрелся к приколотому платочку, — ему отрезали голову и поместили в банку с формалином. До сих пор плавает в музее милиции.

— Да, лажа, — вздохнул Гастингс.

А пока коллеги слушали историю о судьбе самого известного налётчика Петрограда, Дикой осмотрел рамы окон и выход на балкон. Оконные рамы были целы и закрыты на щеколды, а вот дверь на балкон была открыта. Дикой вышел на балкончик, его сражу же обдул холодный ветерок. Перила были целы, к основанию балюстрады грабитель привязал верёвку, по которой спустился на землю. Дикой перевесился через перилы и посмотрел на брусчатку.

— Скорее всего действовало двое.

— Вы так считаете? — усомнился Фламбо.

— Да. Они спустились по бечёвке, привязанной к балюстраде балкона, но один спустился неудачно, судя по лужице крови. Капитан Гастингс, вы осмотрели тело?

— Так точно, — ответил Гастингс, — вот отчёт об осмотре и найденные предметы.

Дикой стал пристально изучать отчёт. Преступник погиб от полученных травм, которые вызвали внутреннее кровотечение. На шее преступника была выжжена литера "W".

— Вы раньше видели такое клеймо? — спросил Дикой у Гастингса.

— Нет, да и сейчас это не столь важно, лучше посмотрите на найденный в кармане куртки конверт.

Конверт оказался пустым, однако на конверте Дикой заметил еле проступавший адрес получателя: "Улица Красивых молдавских партизан, д.6, кв. 357 B".

— Я так понимаю, что вы уже ездили на этот адрес и ничего подозрительного не нашли?

— Да, — уверенно ответил Гастингс, — мадам Оливер — писательница и милейшая женщина, мы не нашли ничего подозрительного.

— Вы говорите, она писательница? И что же она пишет? — поинтересовался Фламбо.

— В основном детективы, но недавно засела за биографию одного художника...

— Не Гойи ли часом? — насторожился Дикой.

— Не знаю.

— А надо бы знать. Это ваша работа — всё знать.

Дикой раздвинул пыльные портьеры и посмотрел на Зверополис.

— Надо бы навестить её...

— Мистер Дикой, — внезапно возник Гастингс, — смотрите, что я нашёл!

На полу под самым плинтусом лежал окурок сигареты, докуренный до самого фильтра.

— А это дело становится всё интересней, — улыбнулся Дикой.

Дикой, Фламбо и Гастингс вышли на улицу. Стоял всё тот же противный жаркий летний день.

— Давайте внимательно посмотрим на эту прелюбопытнейшую улику.

Дикой принял из рук Гастингса полиэтиленовый пакет с окурком. Гастингсу просто не терпелось узнать, что скрывается за этим неприметным бычком. Фламбо стоял, всунув руки в карманы брюк. Брошь в виде чайки на лацкане пиджака блестела и отражала солнечные лучи Дикому прямо в глаз.

— Просто окурок сигареты, ничего примечательного, — заметил Гастингс.

— Если бы всё было так просто...

— Хм, — призадумался Фламбо.

— Вы что-то заметили?

Фламбо принял из рук Дикого пакет, достал лупу и пригляделся к основанию фильтра.

— Это сигареты марки "Мемфис". Такие продаются на углу 42-й улицы, прямо напротив заброшенного театра.

— Уже что-то. Но я бы обратил внимание на сам окурок...

Дикому не дал закончить Гастингс, который чуть ли не подпрыгивал от предстоящей интриги. Дикой был уверен, что если бы Гастингс был ретривером и у него был бы хвост, то он бы вилял им как заводной. Лис осмотрелся. По ногами он нашёл здоровенную палку.

— А ну-ка, Гастингс, — Дикой замахнулся над головой, — взять!

И палка полетела далеко в сторону городского сада.

— Пааааааааааааааааааааааааааалкааааааааааааааааааааааа!!!!!!!!!!!!!!!!! — восторженно заорал Гастингс и стремглав понёсся за брошенной палкой.

Теперь, когда Дикому никто не мешал, он продолжил:

— Итак, на чём я остановился...Ах, да! Так вот, нужно приглядеться повнимательней к самому окурку. Что вы видите, Фламбо?

— Ничего примечательного.

— Я тоже, однако надо учесть тот факт, что, скорее всего грабителей было двое или трое.

— А что вы намекаете? — спросил Фламбо.

— А на то, что у мёртвого грабителя, — и Дикой достал из папки фотографию, — были пышные ницшеанские усы, он бы просто опалил свои роскошные усищи. А, так как при нём не было найдено ни сигарет, ни мундштука, значит, курил другой.

Гастингс выбежал из зарослей. Палку он не нашёл.

— Гастингс, у нас для вас есть дело.

— Готов исполнить всё в лучшем виде.

Дикой написал на странице блокнота адрес табачного магазина, вырвал и дал Гастингсу, также он поручил узнать у хозяина табачной лавки, кто и когда покупал сигареты марки "Мемфис". А пока Гастингс разбирался с сигаретами, Дикой и Фламбо направились в гости к мадам Оливер.

Фламбо, снова надвинув федору на глаза, дрыхнул на заднем сиденье бобика. Дикой пытался сопоставить имевшиеся у него факты и улики, но ему мешал храпевший Фламбо. Дикой уже хотел заехать тому кулаком по федоре, но сдержался.

Во всей этой истории Дикого смущала смерть второго грабителя. Ему не верилось, что усач просто свалился с балкона. Всё это попахивало предательством. Дикой чувствовал дух Иуды и на балкончике, и на улице возле пятна с кровью, и даже в бобике...

— Фламбо!

— А, я не сплю!

— Имейте совесть, мы же в машине вдвоём!

— А вы, когда спите, мсье Уайльд, вы себя контролируете, да?

— Пизда! Фламбо, откройте окно! Глаза щиплет!

Фламбо, виновато посмотрев на Дикого, завращал ручкой, и окно в уазике опустилось. Летний ветерок ворвался в салон и вынес французский смрад вон.

Квартира мадам Оливер находилась в пятиэтажном таунхаусе с огороженным двором и большой цветочной клумбой.

Они поднялись на третий этаж. Фламбо позвонил два раза, затем подождав ещё секунду, позвонил ещё три раза, но дверь никто не открыл. Прошло пять минут. Фламбо снова позвонил, но ничего не произошло.

— Ничего не понимаю.

— А тут и понимать ничего не надо.

На лестничной клетке, оперевшись на перила, стояла старуха с мусорным ведром.

— Час-то жаркий, спит хозяйка. А вам, собственно, чего надо?

— А мы из милиции, — сказал Дикой, при этом зачем-то полез в карман штанов и сделал вид, что у него там пистолет.

— Ну-ну, — небрежно бросила старуха, подняла с пола ведро и зашагала на пятый этаж. — В такую погоду дома надо сидеть.

— Баба с пустым ведром — не к добру, — заметил Фламбо.

— Не каркай.

Дверь открыла мадам Оливер, женщина в летах, ещё не лишенная изящества и природного обаяния.

Дикой, Фламбо и мадам Оливер сидели в гостиной и наслаждались ромашковым чаем. Время от времени мадам Оливер подливала себе в чашечку из маленькой фляжки какую-то прозрачную жидкость.

— Что это, какой-то особый бальзам? — спросил Фламбо.

— Нет, — хохоча ответила мадам Оливер, — это медицинский спирт.

Дикой во время чаепития заметил, что он сам и Фламбо постоянно доливали себе в чашки чай, а вот мадам Оливер — нет. Дикой заключил, что ближе к середине чаепития в чашке мадам Оливер плескался чистый спирт.

— О чём же вы хотите меня спросить? Господа из полиции вчера меня расспрашивали об этом поистине варварском преступлении, — и мадам Оливер промокнула губы салфеткой, но прежде закусила малосольным огурчиком.

— Мадам, где вы были позавчера вечером примерно между двенадцатью и часом ночи?

— Я была у себя дома, работала над рукописью романа...Ах, вы знаете, как нам, писателям, необходимо вдохновение. Вот иногда садишься за рукопись — и ничего не пишется, а бывает нахлынет вдохновение, и слова льются сами, как из фонтана.

— А что вы пишете, в каком жанре работаете? — спросил Дикой. Он был известным книгочеем, но первый раз слышал об Ариадне Оливер и ей книгах.

— Как, — в недоумении воскликнула мадам Оливер, — "Али Баба и сорок любовников", "Блюющие в терновнике", "Преступление, наказание, и дефлорация", "Клан Сопрано" в конце концов.

Дикой, кроме "Клана Сопрано", не знал ничего из перечисленного.

— Подождите, вы были сценаристом "Клана Сопрано"? — удивился Фламбо.

— А как же, я написала полностью сценарий к седьмому сезону и сценарий к последней серии шестого, но Дэвид Чейз, сволочь, в корне изменил сериал, а седьмой сезон и вовсе никогда не выйдет на ТВ. — Мадам Оливер грустно вздохнула, пригубила спирту, а затем спросила сыщиков: — Хотите знать, чем закончился сериал? В конце шестого сезона Тони Сопрано хватил удар, а в конце седьмого сезона он женился на Мелфи.

Фламбо от такой неожиданной развязки оторвал пуговку от рукава пиджака и уронил её под диван.

— Охуеть, — воскликнул Фламбо.

— Дружище, держи себя в руках, — шепнул Дикой.

— Pardon за мой французский, но почему же Чейз отменил седьмой сезон?

— Он ему показался слишком скучным.

Фламбо полез под диван искать пуговицу.

Внезапно у Дикого зазвонил телефон. Гастингс добрался до заброшенного театра на 42-й улице. Хозяин табачной лавки сказал, что последнюю коробку "Мемфиса" покупал какой-то импозантный иностранец, швед из города Берлина по имени Свен Йоргенсен. Дикой быстро записал имя в блокнот. Судя по всему, делать у мадам Оливер им было нечего. Дикой не любил оставлять всё на потом, а поэтому спросил у мадам Оливер, какие сигареты она курит.

— Я предпочитаю "Мемфис", — ответила она.

Тут диван сотрясся. Из-под дивана показался Фламбо весь в пыли. В руках он держал разломанную в местах стыка картинную раму, в основании которой торчали хороши различимые куски холста.

— Мадам Оливер, вы не потрудитесь объяснить, как вот это оказалась у вас под диваном?

Мадам Оливер с объяснениями не справилась.

Допрос Ариадны Оливер вёл известный следователь по особо важным делам ментовыдр Подзадовский. На допросе Оливер рассказала, что она занята биографией Франциско Гойи, но ей даже в голову не приходила мысль воровать картину и уж тем более вырезать её из рамы ножом — такое обращение с картинами Оливер считала просто кощунственным, однако улики говорили против неё.

В кабинете ментобыка Дикой разъяснил Буйволсону и Подзадовскому предварительную версию событий: мадам Оливер на фоне хронического алкоголизма свихнулась и решила для поднятия вдохновения во что бы то ни стало выкрасть картину из галереи. Для этого она наняла взломщика, которому в письме сообщила об условиях работы и причитающемся гонораре, но, видимо, в последний момент она предала своего подельника и столкнула его с балкона. Подзадовскому версия Дикого показалась исчерпывающей.

Через час Дикой узнал, что против мадам Оливер выдвинули обвинения.

"Не нравится мне всё это, — думал Дикой. — Кто этот швед из города Берлина по имени Свен Йоргенсен, что значит буква "W", выжженная на шее грабителя, и кому на самом деле принадлежит платок с литерой "Х"?" Все эти вопросы не давали покоя Дикому, но ещё больше эти вопросы не давали покоя быцаю Буйволсону.

— Вот что, Дикой, дело это и в самом деле непростое, поэтому я и позвал вас...

— Но обвинения против мадам Оливе уже выдвинуты...

— Их выдвинул олух Подзадовский, а кто выдаст вам паспорт? — спросил Буйволсон.

Дикой понял, что дело не закончено. Он и сам это понимал. По Канту, вспомнил Дикой, совершенство заключается в совпадении того, что сделать необходимо и сделать хочется. Разгадать загадку и хотелось и было необходимо. Хотя бы ради прописки.

— Хрусталёв, машину! — крикнул Дикой, — На 42-ю улицу.

И бобик, вздымая клубы дорожной пыли, пустился вдаль по проспекту Л.Н.Толстого.

Через час Дикой стоял у прилавка табачного магазина и расспрашивал хозяина об импозантном иностранце, шведе из города Берлина по имени Свен Йоргенсен. Хозяин описал шведа как человека с вытянутым лицом, карими глазами и аккуратными, но тонкими усиками. Больше хозяин ничего не знал.

— Может быть ещё что-то ещё, что угодно? — Дикой пытался выудить из продавца хоть какую-нибудь полезную информацию.

— Что же ещё? Ах, да! — воскликнул продавец и юркнул под прилавок.

Через мгновение на прилавке лежала записная книга. Хозяин раскрыл её и стал водить пальцем по промасленным страницам.

— Свен Йоргенсен заказывал сигареты марки "Мемфис" с доставкой в отель "Альпеншток" на улице Троцкого.

— Отлично, Фламбо, — обратился Дикой к детективу, — съездите туда и узнайте, в каком номере поселился Свен Йоргенсен.

— Я-то узнаю, но вряд ли он ещё в городе, скорее всего уехал.

— Откуда такие сомнения?

— Если Йоргенсен и правда замешан в краже, то лучше бы ему не оставлять следов.

Фламбо уехал, а Дикой с Гастингсом остались наблюдать за табачной лавкой.

Прошло больше двух часов, но человека, похожего на Йоргенсена, не было. Возле заброшенного театра собрались десять человек, все с коробками и какими-то тетрадями.

— Гастингс, кто это? — спросил Дикой.

— Это актёры одного бродвейского театра, они здесь уже который год репетируют.

— В аварийном здании?

— Мы разрешаем. Хотите посмотреть? — спросил Гастингс.

— Не-а, нам надо следить за лавкой, а не за "Чайкой"...

— Да ладно, хозяин — наш человек. Если появится этот проклятый Йоргенсен, он нам сообщит.

Неожиданно у Дикого зазвонил телефон.

— Алло.

— Это полиция?

— Нет, это частный детектив.

— Господин Дикой?

— Откуда у вас мой номер?

— Мне дали в регистратуре, сказали, что всю информацию об ограблении картинной галереи сообщать вам.

— Кто вы?

— Это неважно, поймите я очень боюсь за себя. Я бы хотел встретиться сегодня и рассказать всё, что я знаю.

— Хорошо, диктуйте адрес.

— Сад Жардин де Серф в семь вечера.

Аноним повесил трубку.

— Кто это был? — поинтересовался Гастингс.

— Кто-то, кто знает, что на самом деле произошло позавчера в картинной галерее. Хорошо бы с ним пообщаться.

Дикой продиктовал адрес Гастингсу и начал давать указания, когда вернулся Фламбо.

— Свен Йоргенсен две недели назад снимал в отеле "Альпеншток" номер. Я дал описание Йоргенсена консьержу, он его узнал.

Теперь дело осталось за малым. Дикой распорядился, чтобы Буйволсон дал описание Йоргенсена в интерпол. Предстояла большая охота.

— Я всё никак не могу понять, — начал Фламбо. — Если выяснится, что именно Свен Йоргенсен украл картину, то как он переправил её пароходом через океан или самолётом, ведь это невозможно.

— Я думаю, что картина вообще не покидала страны. Вот что, Гастингс, Фламбо, мне позвонил аноним и сказал, что знает, кто замешан в преступлении. Он назначил мне свидание на семь часов. Съездите, пообщайтесь с ним, узнайте, знает ли тот о Свене Йоргенсене.

— А вы, что будете делать вы? — спросил Гастингс.

— Я подниму старые записи, архивные сведения, в общем всё, что помогло бы делу.

— Извините, Дикой, — перебил его Фламбо, — Буйволсон снимает меня с дела. Я снова возвращаюсь в отдел краж культурного наследия.

— Подождите, но разве это дело ведёт не ваш отдел?

— К моему удивлению, нет.

Фламбо дотронулся до поля федоры, при этом наклонился так, что брошь в виде чайки на лацкане пиджака снова поймала солнечные лучи и пустила Дикому в глаза солнечного зайчика.

Прошёл час. Гастингс уехал добывать для Дикого информацию, Фламбо отправился по своим делам. Дикой понимал, что следить за табачной лавкой бесполезно.

Когда Дикой говорил, что поднимет старые записи, перероет архивы, он, конечно, имел ввиду музейные архивы и архивы полиции, но в понятиях Дикого работа с бумагами была тесно сопряжена с выпивкой. Дикой считал, что за бумажной работой можно потерять вкус к жизни, попросту говоря скиснуть. Дикой понимал, что, чтобы не киснуть, нужно квасить.

"Чтобы не киснуть, нужно квасить" — повторял Дикой, разглядывая бутылки с первоклассным бурбоном на прилавке магазина.

День стал подходить к концу. Солнце, совершив дневной небесный обход, заходило за горизонт. Начинался лунный переворот.

Дикой шёл домой, в авоське позвякивали две большие бутылки рома. Сегодня он забудет о деле и окунётся в мир тотального запоя. Дикому просто было необходимо на одну ночь превратиться из наглой рыжей лисы в торжествующую наглую свинью.

Неожиданно его мысли прервал до боли знакомый голос:

— Водка бела, но красит нос и чернит репутацию, не так ли?

— Фенёк, друг ты мой старинный! — воскликнул Дикой.

Друзья обнялись.

— Давненько я тебя не видел.

— Что, всё в делах? — и фенек указал на авоську.

— Ага, всучили мне тут одно дельце, сказали: "Раскроешь — дадим полцарства, не раскроешь — секир башка!"

— Так ты же давно не практикуешь?

— Я же говорю: "Секир башка!"

Они перешли на улицу Пржевальского и направились прямиком к разрушенному дому, когда-то служившим общежитием студентам местного университета. Вдалеке лисы увидели знакомый силуэт ментокрола: она гналась за кем-то. Фенёк пожелал убегавшим удачи.

— А ты не хочешь со мной? — спросил Дикой, — хватит и тебе и мне.

— Нет, спасибо, я больше по клубам да кабакам... Кстати, ты когда последний раз выходил куда-нибудь. Спорю, что давно.

— Ты на что намекаешь?

— А на то, что хватит тебе дома сидеть да дрочить, вышел бы в клуб какой нибудь...

— Я по клубам не ходок...

— Однако ты ходок, — глаза фенька заблестели.

Дикой заметил перемену в лице фенька.

— А ну-ка, выкладывай, что у тебя на уме, я же слышу, что шестерёнки в твоей маленькой голове зашелестели.

— Хочешь, познакомлю с одной приличной лисичкой? Живёт тут недалеко.

— Ага, — перебил его Дикой, — знаю я твоих "лисичек": пониже колена, повыше пупка висит авторучка и два пузырька.

— Да было всего один раз, — начал оправдываться Фенёк, — на этот раз никаких приколов, никакого кидалова. Приличная лисичка, никакого подвоха, никакого нюанса.

— Ладно, уболтал, чёрт языкастый. Веди.

Через тридцать минут они стояли у порога квартиры многоэтажного дома. Вопреки стереотипу, подъезд и лестничная клетка не были загажены и оплёваны так, будто дом изначально был построен по "зассано-заплеванному" проекту.

Дикой немного волновался. Вот уже три года он не общался с противоположным полом. Мысль о предстоящем весёлом вечере волновала его и заставляла вилять хвостом. "Какого хера, — подумал Дикой, — я не собака, чтобы вилять хвостом!"

— Волнуешься? — спросил Фенёк.

— Ни капельки.

— На, выпей, — и фенек протянул Дикому флягу.

— Нифига себе, — воскликнул Дикой: — "Лучшему стриптизёру Зверополиса 2017"!

— Ага, наградили именной флягой.

— Прямо как Штирлица.

Дикой отпил, поморщился, занюхнул рукавом и протянул флягу Феньку.

— Забери себе.

— Что, отказываешься от приза?

— Типа того, я уже не лучший стриптизёр, меня обошёл какой-то олень по кличке "Корвалан". А фляга так, безделушка. Ну что, готов?

— Готов.

— Тогда вперёд.

Дикой позвонил в дверной звонок. За дверью послышались лёгкие шажки. Затем щёлкнул дверной замок. Дверь открылась. На пороге стояла белая лисичка в чёрном стёганом халате.

— Ну здравствуй, сладенький.

Не успел Дикой хоть что-нибудь сказать, он вообще ничего не успел сделать, лисичка — Дикой никогда не видел такой сильной лисы — схватила его за галстук и затащила в квартиру.

Ещё мгновение, и они стоят голые посреди обширной спальни, увешанной срамными лубками и резными хуйками. "Похабная квартирка" — подумал Дикой. Лисичка взяла Дикого за руку, приблизилась к нему и прошептала:

— Ну же, поцелуй меня, как Ромео Джульетту, помнишь, как у Шекспира.

— Я только "Каштанку" читал — хошь за жопу укушу, — прошептал Дикой в ответ.

— Тоже неплохо.

Свет в комнате погас. В пылу страсти они очутились на кровати. Сперва Дикой провёл рукой лисичке по груди, затем рука переместилась на живот в поисках шести сосков. Эти поглаживания явно заводили партнёршу, он схватила Дикого за черных кончик уха. Лисичка сначала посасывала, а затем прикусила его. Дикой не переставал ласкать партнёршу. Всё ниже и ниже двигалась ладонь Дикого, пока не нащупала заветный, седьмой "сосок". Лисичка не отставала, она как бы копировала движения Дикого, повторяя такие же движения на его теле. Внезапно комната озарилась ярким пламенем. Лисичка удивилась.

— Что это, касатик?

— Всего-навсего паяльная лампа, не на ту кнопку нажала.

Дикой потушил горелку, но страсть, которую разожгла в нём белая бестия потушить не сможет никто...

Через час они лежали на белых мокрых простынях и смотрели в потолок. Потолок был расписан на мотив срамных сказок А.Н. Афанасьева.

Внезапно у Дикого зазвонил телефон. То, что он услышал от Буйволсона, поразило его.

— Ты куда, — спросила лисичка, попутно вытирая сперму с белого живота.

— На работу...

— Прошу не уходи, мне так с тобой хорошо, — вздохнула белая бестия и улыбнулась, — вставишь мне ещё разок...

Дикой натягивал брюки и приговаривал:

— Сейчас вставят мне. И по полной программе!

Он стоял в городском морге в секционном отделе. Рядом с ним стоял Буйволсон и Фламбо. Перед ними лежало тело Гастингса.

— Кто-то напал на него в саду Жардин де Серф. Что он делал в такой глуши?

— Какова причина смерти, — спросил побледневший Дикой.

— Ножевое ранение в область шеи. Его нашли дворники, он был в агонии. Кто мог такое сотворить?

Ментобык вышел из прозекторской, оставив друзей наедине.

Фламбо винил себя, ведь это он должен был ехать вместе с Гастингсом в Жардин де Серф. Дикой успокоил его, он сказал, что тот не виноват. Худшего удалось избежать.

— Чего? — спросил Фламбо.

— На месте Гастингса мог быть я, — ответил Дикой.

В кармане плаща Гастингса Дикой обнаружил блокнот. Часть страниц были залита уже запёкшейся кровью, но одну запись удалось разобрать. На страничке простым карандашом было написано предложение: "Keep the Legacy of Descendants".

Прошёл день с момента роковой ночи.

Дикой думал, что произойдёт конец света, но увы: солнце встало на востоке, небо и земля остались на своих местах, даже сосед с перфоратором никуда не делся. А Дикому хотелось вставить проклятому соседу перфоратор по самые гланды, но для начала надо встать самому.

Однако как Дикой не старался, у него не получалось. Весь боевой дух куда-то улетучился.

Дикой не понимал, что с ним не так: то ли его грызёт совесть, потому что он не смог предотвратить смерть капитана Гастингса, то ли потому что в дело зашло в тупик. Он поднял стоявшую на полу пустую бутылку. Примерно двенадцать часов назад в ней плескался ром.

— "Говорят, — размышлял Дикой, лёжа на кровати абсолютно голый, — что алкоголь — это прозрачный яд, но я, дамы и господа, утверждаю, что алкоголь — это прозрачный свет в нашей мутной жизни".

Он посмотрел сквозь горлышко через донышко бутылки на лучи света, прорезавшиеся через створки жалюзи.

— "Но иногда мне кажется, — продолжил Дикой, — что моя жизнь подобна лучу света, который попал в тёмную яму: живу не пойми зачем, свечу, сгораю не пойми для кого. А ночь близка"...

Однако времени на меланхолию у Дикого не оставалось.

Дикой ещё раз просматривал записи, сделанные накануне. Пролистав двадцать страниц порно-фанфиков по "Доктору Хаусу" и "Секретным материалам", таблицу с генеалогией династии Плантагенетов, которую Дикой зачем-то выучил наизусть, и скабрезные матерные частушки, он наконец-таки добрался до записей по загадочному музейному делу и мистеру "Х". На исходе первой бутылки рома Дикого мучили три вопроса:

1) Куда делась картина?

2) Как со всем этим связан швед из города Берлина по имени Свен Йоргенсен и куда он исчез?

3) Что означает буква "W", выжженная на шее погибшего усатого грабителя?

Дикой понимал, что мадам Оливер, которая через неделю предстанет перед судом, не причастна к делу, её попросту подставили. Дело осложняла загадочная смерть капитана Гастингса, а также загадочная записка с единственным предложением: Keep the Legacy of Descendants, то есть "Храните наследие предков". Какое наследие предков хранить, Дикой так и не понял. Зато он понял, что как бы он ни старался понять смысл этих слов, найти хоть малейшую зацепку, у него не получалось. От отчаяния Дикой открыл вторую бутылку рома, неожиданно — для Дикого это всегда неожиданно — зазвонил телефон. Ему сообщили, что сегодня утром из галереи были похищены две картины Франциско Гойя, но, к удивлению полиции, они были найдены в тот же день. Одна картина очутилась в супермаркете в тележке для продуктов, а вторая — в городской библиотеке. Возле каждой картины криминалисты нашли по батистовому платку. На каждом платке красными нитями были вышиты литеры.

— Какие же литеры? — спросил Дикой, предварительно вооружившись блокнотом и карандашом.

— Первая литера "У", игрек.

— А вторая?

— А вторая "Й".

Дикой удивился. Получается, что грабитель не оставлял своей собственной метки, он оставил полиции послание. Если сложить три литеры подряд, то получится слово...

ХУЙ

Дикой был озадачен. Он вспомнил старое четверостишье:

С утра Сорокин сел за книгу,

Но написал лишь слово "хуй".

Уж вечер близится, Сорокин

Никак не разовьёт сюжет.

Подозрение падало на писателя Владимира Сорокина, однако тот уже год ничего не писал и вряд ли работал над биографией Гойи. Опять дело зашло в тупик.

"Keep the Legacy of Descendants", мемфисы, картины, абыр валг, хуи, хуи, хуи... Всё смешалось в голове Дикого, Веки его отяжелели, конечности перестали слушаться, он на мгновение подумал, что теряет сознание.

— Хуи, хуи, хуи...

— Коля, не матерись, сколько раз я тебе говорила, наслушаешься от мужиков матерков, а потом станешь жестоким.

Сперва Дикой подумал, что проклятый сосед с перфоратором включил радио и до его слуха доносились лишь голоса из радиоприёмника.

— Коля, — окликнул его голос.

— Мама, — удивился Дикой, — ты же давно того, почила, разве не так?

— Так, Коленька. Просто сердечко моё не на месте, когда я вижу как мучается мой сын, мой единственный ребёнок.

Дикой обнаружил, что лежал на коленях своей покойной матушки. Мать подняла голову Дикого и прижала его к груди. Дикой услышал, как бьётся материнское сердце.

— Мама, если бы ты знала, как тяжко мне...

— Я знаю, Коля...

От ласки, которой Дикой был лишён с ранних лет и которую он почувствовал сейчас, он расчувствовался. На глазах выступили слёзы.

— Ты плачешь, Коленька?

— Нет, не плачу.

— Я же вижу...

— Я не плачу.

— Да, — и мать стала гладить Дикого по голове, — видит Бог, не зря мы стыдимся своих слёз, они как дождь, — смывают душную пыль, иссушающие наши сердца.

— Мама, не надо меня утешать. Пройдёт дождь, и всё в природе освежиться, одного меня не освежит гроза. Я чувствую свою собственную ничтожность, свою тщедушность. Мне горько от осознания того, что я прожигаю собственную жизнь на пустяки. Я скован льдом рутины, я прочно впаян в этот лёд, в я нём, как мушка в янтаре.

— Перестань, Коля. В тебе ещё теплится огонь жизни. Ты становишься счастливым, когда видишь, с каким удовольствием едят твоё эскимо, тебе стыдно за смерть Гастингса, я это тоже вижу; наконец, ты не оставляешь попыток добраться до истины, найти настоящего преступника, дабы восторжествовала справедливость.

— Мама, я боюсь смерти.

Мать не переставала гладить Дикого по голове. Она призадумалась, а затем сказала:

— Я тоже боялась смерти, пока однажды не поняла, что бояться её не нужно.

— Как это?

— Помнишь, у нас в поместье квартировался артиллерийский полк, который шёл с учений? Так вот, один офицер дал мне посмотреть в бинокль. Я удивилась как далеко я могла видеть. Но мне стало интересно, что будет, если бинокль перевернуть. Я перевернула — и увидела весь наш сад маленьким, как на ладони. Вот так, сынок, и со смертью — переверни представление, и она покажется тебе маленькой и смешной.

— Маленькой и смешной...

Дикой не помнил, как заснул. Его разбудил проклятый сосед с перфоратором. Лису на мгновение показалось, что стена задрожала. Так дальше продолжаться не могло. Дикой что есть мочи ударил по стене кулаком. Перфоратор затих, а затем кто-то с грохотом упал со стремянки. Дикой решил, что правильно в такой ситуации будет отправиться на небольшую прогулку.

На улице, к удивлению Дикого, моросил лёгкий дождь. От земли, травы, даже от деревьев шёл пар, жара постепенно уходила, в воздухе чувствовалась лёгкость и свежесть. Дикой чувствовал себя так, будто он родился заново и абсолютно чистым детским взором смотрел на удивительно яркий мир, мир, не лишённый девственной красоты.

Дикой проходил мимо киоска с газетами, когда его взгляд упал на витрину. Под стеклом лежал журнал "Искусство и современность". Две трети пространства на обложке занимала репродукция картины Хуго Симберга "Сад смерти": три скелета в чёрных балахонах ухаживали за цветами, один даже прижал цветок к груди. Дикому показалось, что череп улыбался. Эта забавная, невероятная и в то же время примитивная картина не столько пугала, сколько успокаивала Дикого, а скелет посередине даже смешил. Дикой постучался в окошечко ларька. Ему открыл золотистый ретривер.

— Пожалуйста, номер "Искусства и современности" за этот месяц.

— Девяносто девять франков.

— Я думал, за пригоршню долларов.

— Надо на несколько долларов больше.

Дикой стал рыться у себя в карманах, но нашёл только мятую десятииеновую бумажку.

Тут ретривер высунулся из амбразуры и, протягивая номер журнала, добродушно сказал:

— Ладно, я же вижу по лицу, что вы хороший лис, дайте, сколько есть.

Когда лис расплатился, он спросил ретривера:

— Если я хороший, то вы, наверное, плохой?

— Угадали, а мой друг, лабрадор, злой.

На этом странный мета-диалог подошёл к концу.

Дикой сидел под крышей беседке в Парке Лабрадоров и листал номер "Искусства и современности". Номер представлял собой типичный толстый журнал с рядом статей на искусствоведческие темы, сопровождавшиеся цветными иллюстрациями. Так как впечатление на него произвела картина Симберга, то изучение журнала он начал именно со статьи об иконографии и иконологии смерти в творчестве Хуго Симберга. Статья показалось ему несколько суховатой, но довольно интересной. Дикой дочитал статью до конца и уже было хотел спрятать журнал в карман плаща, как его взгляд упал на имя автора статьи. Автором статьи о творчестве Хуго Симберга был некий Алексей Алексеевич Бирюков, искусствовед и знаток, но не это заинтересовало Дикого. В круглых скобках рядом с именем стоял творческий псевдоним учёного — Легоси, т.е. Legacy по-английски. Дикой понял, какое послание оставил ему Гастингс перед смертью. Сомнений не было, Дикому во что бы то ни стало нужно немедленно найти Бирюкова. Возможно, он прольёт свет на происходящее.

Дикой стоял возле порога двухэтажного дома. Дикой чувствовал, что разгадка близка, ему только надо позвонить в звонок. Он нажал на кнопку. Через мгновение он услышал мелодию "Die Forelle" Шуберта, а ещё через минуту дверь открылась. На пороге стояла крольчиха в чёрном садовом фартучке с большим розовым бутоном в нагрудном кармашке и держала в руках лейку, которая была чуть ли не больше её самой. Прямо как на той картине, подумал Дикой.

— Вам кого, господин?

— Я пришёл к Алексею Бирюкову, — ответил Дикой.

— Ох, — вздохнула крольчиха. — Даже не знаю, сможет ли он вас принять. У него опять разыгралась аллергия.

— Прошу, мне надо его увидеть.

— Что за срочность?

— Я Николай Дикой, частный детектив, я расследую дело о похищении картины Гойи...

Внезапно из глубины дома донёсся оглушительный чих.

— АПЧХИ!

— Ну вот, опять, — сказала крольчиха.

— Дорогая, впусти господина Дикого, у него ко мне есть несколько вопросов.

Дикой прошёл в прихожую.

Интерьер дома был выдержан в стиле прерафаэлитов...

— АПЧХИ! — прервал мысли Кадета Биглера расчихавшийся Легоси.

Скажу только, что дом был обставлен скромно и со вкусом. Коридор тянулся вдоль всего дома и кончался выходом на задний двор, большую часть которого занимал стеклянный купол теплицы. Коридор проходил через обширную и удобную гостевую комнату. Почти половину пространства комнаты занимали книжные шкафы, ломившиеся от книг, в основном по искусствоведению.

— АПЧХИ!

Бирюков сидел в кресле и мучился от внезапно нахлынувшего приступа аллергии. Он ещё раз чихнул, затем достал носовой платок, высморкался пару раз, а затем спросил Дикого:

— Что же заставило вас ехать в такую даль?

— Позавчера в парке Жардин де Серф произошло страшное убийство: кто-то зверски зарезал полицейского.

Легоси подавился облепиховым чаем.

— Так тот бедняга был полицейским! Как жаль! — вздохнул волк.

— Да, но ещё будет жаль, если окажется, что это вы его и прирезали.

Волк хотел чихнуть, но слова Дикого сработали лучше супрастина — чох прекратился.

— Вы подозреваете меня?

— Где вы были примерно в семь часов вечера позавчера?

— Я был дома со своей женой.

— Женой? — удивился Дикой. Он не мог себе представить, что крольчиха по имени Хару, работавшая в саду, приходится Легоси законной супругой.

Дикой прокашлялся, при этом он сдерживал ехидную улыбку.

— А как это возможно, Алексей Алексеевич?

— Что?

— Ну, как у вас с этим в постели? Как когда локомотив заходит в горный туннель или надо приложить известные усилия, это вообще возможно?

— ХВАТИТ! — осёк того Легоси, а затем громко чихнул.

— Ну ладно.

— Не убивал я того полицейского, не убивал!

— А вы знали, что он делал в Жардин де Сёрф?

— Нет.

— Он приехал на свидание, которое вы назначили мне в семь часов вечера.

— Ах да, — вспомнил Легоси, — я назначил вам свидание.

— Так что же произошло в саду тем вечером?

— Признаться, господин Дикой, я не сдержал обещание, я не пришёл на свидание в назначенный час, потому что у меня разыгралась страшная аллергия, я даже не мог стоять на ногах. Мне показалось, что я заболел. Тогда я решил никуда не идти. Вдруг мне позвонил какой-то человек, он представился работником полиции и сказал, что очень благодарен за помощь, которую я могу оказать в расследовании, однако преступника поймали тем же вечером. Проще говоря, более они в моих услугах не нуждались.

Дикому рассказ Легоси показался странным. Легоси чихнул, высморкался в уже промокший насквозь платок и продолжил:

— С тех пор мне никто не звонил.

Дикому почему-то хотелось верить Легоси, он чувствовал, что тот не лжёт.

— Хорошо, — ответил Дикой, — я вам верю. И всё-таки обстоятельства последних дней вынудили меня обратиться к вам за помощью.

— Я весь внимание.

— Скажите, Легоси, что вы хотели рассказать полиции?

По коридору с цветочным горшком в руках прошла Хару. Дикому показалось, что она разговаривала с цветком. Легоси подошёл к двери, ведущей в коридор, и закрыл её на защёлку. Он снова чихнул, плюхнулся в кресло и продолжил:

— Я решил помочь вам, так как несколько недель назад ко мне пришёл один человек и попросил меня написать статью о творчестве Франциско Гойя. Больше всего его интересовал поздний период творчества художника, но особенно его интересовала одна картина — "Шабаш ведьм", список с известной фрески в доме художника. Помню, мы стояли в галерее прямо перед этой картиной, я рассказывал ему о нюансах в творчестве Гойи и много других ненужных вам подробностей. Он подошёл к картине и стал пристально её рассматривать. Тут я заметил на его шее странное клеймо...

Дикой быстро нарисовал в блокноте клеймо, выжженное на шее грабителя-усача и протянул рисунок волку.

— Такое?

— Да, именно такое. Вот, собственно и всё.

— Больше он вам ничего не говорил?

— Нет, разве что я спросил его, зачем ему нужна эта статья. Он сказал, что статья нужна для одной книги про жизнь и творчество Гойи. Однако вот уже две недели того человека и след простыл.

— Вы не знаете, как его зовут? — напоследок спросил Дикой.

Легоси почесал за ухом а затем ответил:

— Его зовут Свен Йоргенсен. Такой импозантный иностранец с тонкими усиками.

Теперь все элементы пазла сошлись вместе. Кто мог знать, что ответ кроется в доме искусствоведа Легоси? "А ларчик просто открывался" — прошёптал Дикой.

— Что-что вы говорите?

— Я говорю, — гордо заявил Дикой, — что знаю, кто похитил картину и убил капитана Гастингса.

Дикого проводила Хару. Когда лис переступил порог дома, Хару схватила того за кончик хвоста.

— Вам чего, сударыня?

— Да вот мой муж застудился прошлой зимой, сидевши в музее. Теперь так, не муж, а сувенир, только хвостиком виляет. Если бы не вы, усатики, что бы я без вас делала. Пойдём, рыженький, ко мне на морковные грядки, я тебе землянички отсыплю.

Дикой обалдел от такого неожиданного предложения, но виду не подал. Вместо этого он вынул розу из нагрудного кармана фартучка и добавил:

— У вашего мужа поллиноз — аллергия на цветочную пыльцу. Вы лучше помойтесь под душем да дом прогенеральте, а то он таким макаром скоро от чоха загнётся.

И, гордо подняв хвост, удалился восвояси.

"А я бы ей впендюрил по-своему" — думал лис, когда открывал дверь квартиры. Он корил себя за упущенную возможность. Однако не о сексе надо думать. Дикой с определенного момента знал, кто является преступником. Утром всё должно закончится, Дикой знал это наверняка, но сейчас ему нужен крепкий сон.

Он прошёл в спальню. Внезапно Дикой услышал мощный пропитый и прокуренный бас, сотрясавший всю комнату:

— Ну здравствуй, сынку.

— Ну и пидорский у тебя прикид.

Дикой посмотрел на сидевшего отца. Тот расстегнул полы овчинной бекеши и, развалившись на кресле, указывал на Николая нагайкой.

— Какой мудак носит гавайскую рубаху с галстуком?

— Такой же вопрос к тебе, тятенька, — не растерялся Дикой, — только мудень может приехать сюда в овчинной бекеше и валенках.

Савёл Прокофьевич сверкнул ослепшим глазом, похмурел, достал штоф самогонки, сделал два хороших глотка и, спрятав бутыль в бекешу, погрозил сыну нагайкой:

— Ах ты, гадёныш, уже дрочило выросло, чтоб с батькой пререкаться...

Савёл Дикой не зря носил фамилию Дикой. Говорят, предки Дикого при царе Иоанне Грозном были опричниками и по приказу царя казнили опальных бояр, убивая их ударом елдака по голове... ах, нет, простите, дорогие читатели, я перепутал Диких с Мудищевыми. Когда Мудищевы по приказу царя казнили опальных бояр елдаками, Дикие просто разрывали их домочадцев на куски голыми руками. Позже, уже при матушке Екатерине, Дикие разбогатели как купцы, нажив состояние по большой части из награбленного при остальных царях и императорах. Они были известнейшими оппортунистами и готовы были служить любым хозяевам, лишь бы им платили. Отец Савёла Дикого отличился тем, что приказывал своим сторожам, охранявшим яблочные и вишнёвые сады, заряжать ружья не солью, а картечью, чтобы мальчишкам и повадно не было. Однако, подобная практика закончилась плачевно для самого Прокофия: разъярённые жители повесили его на его же яблоне. Говорят, что урожай яблок в том году выдался богатым, а сами яблоки были слаще мёда.

Дикой не боялся отца. Хотя Савёл внушал Николаю страх, он считал его всего лишь жестоким, заскорузлым пьяницей-купцом, который выбрался прямиком из произведений Александра Островского.

— Ну, моё дрочило хотя бы работает, — сострил Николай.

— Ах ты нахал!

Савёл попытался встать, но тут же рухнул на подкосившихся ногах в кресло. А Дикой продолжил словесную экзекуцию:

— Не понимаю, как ты стоишь на ногах, ведь ты даже до сортира добраться не можешь, я уже не говорю про остальное...

— Я смотрю, что ты весь в мать — та тоже была дерзкой сукой.

При упоминании покойной матушки Николая передёрнуло. Савёл мерзко ухмыльнулся.

— Зачем пришёл? — спросил Николай.

— Ха-ха, что я не могу повидать родного сына?

— Как ты нашёл меня?

— Это неважно, — отрезал Савёл, — я знаю лишь, что ты ввязался в очень опасное предприятие. Ты переходишь дорогу опасным людям. Они сильны и влиятельны. И у них очень длинные руки.

Савёл развёл руки, а затем дыхнул в сторону Николая. У лиса потемнело в глазах от удушливого перегара самогонки наполовину с луком.

— Так вот, — продолжил Савёл, — если ты не остановишься сейчас, то рано или поздно они убьют тебя...

— Зачем мне внимать советам старого жестокого алкаша, который, который...

— Ну!

— Который убил мою мать!!!

Савёл дико и раскатисто захохотал.

— Твоя мать сама просила кирпича. Такая наглая рыжая морда, зачем я только породнился с лисицами, ведь знал же, знал, что у неё пизда чешется...

— Что?!

— А то, — Савёл почти что кричал, — помнишь в деревне, когда у нас квартировался полк артиллеристов, у нас жил офицер по фамилии Лукаш. Он ещё тебе и мамке твоей бинокль показывал. А потом прибегает ко мне дворник Филька и говорит, что мать твоя, последняя сука, — и он отпил их штофа, — ушла на сеновал вместе с каким-то расфранченным офицером...

Глаза Николая налились кровью. А Савёл не унимался:

— ...И тогда я схватил её за горло да пару раз об борт лодки да ещё веслом...Короче, я не договорил...Если ты не прекратишь наступать нам на пятки...

— Кому "нам"?

— То я лично убью тебя!

Николай догадывался, что в смерти матери виноват отец, но чтобы он так прямо с неприкрытой злобой, в подробностях говорил об убийстве матери... Николай был на пределе, но ещё больше его злило и удивляло то, что в картинном деле замешаны "влиятельные люди", а особенно его отец.

Дикой снял с вешалки ремень, обмотал его вокруг кулака так, чтобы бляха ремня свободно болталась в воздухе. Савёл понял, что драки не избежать. Он размотал нагайку и вложил в кармашек свинцовую пулю.

— Ну что, сынку, принимаешь моё предложение?

— С мягким знаком!

— Я так и думал. Я тебя породил — я тебя и убью, лисье отродье!

Неожиданно для Николая Савёл тигром бросился на него, размахивая нагайкой. Николай вовремя увернулся от дерзкого выпада. Савёл пролетел мимо сына и врезался прямиком в закрытую дверь, снеся её с петель. Попутно он получил по затылку бляхой ремня.

Савёл встал в коридоре. Он схватился за затылок — пряжка рассекла кожу, и на бекешу потекла кровь, разбавленная самогоном.

— УБЬЮ! — заорал Савёл.

Он что есть мочи бросился на сына, но тот успел увернуться от нападения. Но не всё коту масленица: Николай не заметил, что отец поставил ему подножку. Николай споткнулся и рухнул на пол. Его за ноги схватил Савёл. Упырь держал в зубах нагайку, а сам полз к лису, держа того за ноги. Лис хлестал отца по лицу ремнём, но это не помогало. Даже залитый кровью, Савёл полз к Дикому, чтобы оторвать ему голову. Неожиданно его бороду опалил небольшой огонёк, а потом и вся голова оказалась в горячем пламени газовой горелки. Савёл зашёлся в диком крике. Николай потушил свою "окаянную горелку", а сам повалил Савёла на живот, обхватил его шею ремнём и стал душить. На шее отца стояло клеймо в виде литеры "W".

— КОМУ Я ПЕРЕШЁЛ ДОРОГУ!!!

— Они найдут тебя и убьют...

— ЧТО ЗНАЧИТ БУКВА "W" НА ТВОЕЙ ШЕЕ, ОТВЕЧАЙ, СУКА!!!

— Скоро всё кончится, скоро весь мир измениться, ТПП! ТПП! ТПП!

— КТО ТЕБЯ ПОСЛАЛ УБИТЬ МЕНЯ? ОТВЕЧАЙ!!!

— ЙОРГЕНСЕН!

Дикой не смог добиться от отца больше ни слова. Внезапно он прекратил сопротивляться, а он головы повеяло едким запахом миндаля.

Дикой победил, но расслабляться рано. Нужно арестовать Йоргенсена как можно быстрее.

Было одиннадцать часов вечера.

Над озером Жардин де Сёрф стояла полная луна. Лунная дорожка шла от берега до берега, бюст поэта Новалиса, кажется, зевнул. Шелест лип перебивал мёртвую тишину. В кустах кто-то зашуршал. "Наверное, показалось" — подумал капитан Буйволсон.

Дикой собрал весь полицейский отдел, занятый по картинному делу в Жардин де Сёрф, чтобы рассказать, кто же украл картины Гойи и убил капитана Гастингса.

Вокруг скамеечки, где был убит капитан, собрались ментозвери, просто люди, капитан Буйволсон, гецай Когтяузер, ментокрольчиха Хоппс, Фламбо, пришёл даже скептик Подзадовский.

— Вы утверждаете, что убийца и вор — это одно и то же лицо? — спросил Буйволсон.

— Абсолютно, — ответил Дикой и продолжил: — Я уверен в этом на все сто. Но для начала давайте восстановим полную картину событий.

Ночью 13 июня кто-то ограбил картинную галерею, украл картину Гойи "Шабаш ведьм". Утром на месте преступления полиция обнаружила труп одного из грабителей, на шее которого была выжжена литера "W". Картины при нём не оказалось. Зато полиция нашла в кармане его куртки конверт с обратным адресом мадам Оливер. Естественно, полицейские направились к мадам Оливер, дабы узнать, что она знает о пропавшей картине. Когда мы во второй раз наведались к мадам Оливер, то по счастливой случайности нашли разломанную раму с кусками холста! Конечно, все подозрения пали на несчастную женщину. Полиция не сомневалась в приведённой мной версии тех событий и быстренько выдвинули ей обвинения. Однако, внутренне я чувствовал, что в этой истории замешан кто-то ещё. При втором осмотре галерее на полу под самым плинтусом мы обнаружили окурок сигареты марки "Мемфис", докуренной до самого фильтра. Я пришёл к выводу, что усатый налётчик вряд ли бы докурил сигарету до фильтра, не опалив усов. Мы установили, что такие сигареты продаются в одной лавке в Зверополисе — в табачном магазине на 42-й улице...

— Позвольте напомнить, — перебил Дикого ментовыдр Подзадовский, — что такие сигареты курит мадам Оливер.

— Спасибо за ценное замечание, — поблагодарил Дикой.

Итак, мы направились в ту лавку и узнали, что последним, кто покупал сигареты, был некий швед из города Берлина по имени Свен Йоргенсен.

Дикой замолчал и молча посмотрел на скамеечку.

— Моё расследование прервала трагическая смерть капитана Гастингса, который по моему заданию поехал на свидание к информатору. Сначала я подумал, что сам информатор и является убийцей, который не хотел, чтобы я расследовал это дело. Однако по ходу расследования выяснилось, что информатор просто опоздал на свидание, чем спас себе жизнь, так как и ему грозила смерть. Из разговора с ним я выяснил, что Свен Йоргенсен звонил ему и просил написать статью о жизни и творчестве Гойя. Тут мне стало не понятно, почему жертвой полиции стала мадам Оливер, а не мой информатор.

Все молчали, все ожидали развязки.

— Я долго думал, а затем понял одну вещь... Но зачем мне объяснять это самому, ведь это может сделать сам преступник, не так ли, Фламбо?

Звероцаи удивились, однако Фламбо в лице не изменился.

— Ведь это вы украли картины Гойи из галереи, убили налётчика и подставили мадам Оливер, а затем вели расследование по ложному пути!

Все уставились на Фламбо. Фламбо молчал. А Дикой не умолкал:

— А затем, когда я приблизился к разгадке, вы убили капитана Гастингса! Так зачем же вы подставили мадам Оливер, а не искусствоведа Легоси? Я понял это после нашего визита к Оливер, где на протяжении чаепития она хлестала из чашки медицинский спирт. Мадам Оливер давно страдала от алкоголизма, вы знали, что к ней можно втереться в доверие. Вы отправили ей письмо, котором, предположу, содержался задаток и обещание заплатить за готовую рукопись-жизнеописание Гойи. Ночью вы пробрались в галерею вместе с сообщником, выкрали картину и убили своего напарника, столкнув с балкона, после чего вырезали картину из рамы, вложили пустой конверт с адресом мадам Оливер усачу в карман, а сами направились на улицу Красивых молдавских партизан. Вы зашли в квартиру Оливер, которая не заметила прихода незнакомца, потому что была мертвецки пьяна, разломали раму и спрятали обломки под диван. Через день, когда мы чаёвничали у бедной женщины, вы разыграли спектакль с оторванной пуговицей и якобы случайно нашли обломки картины под диваном.

— Браво, Дикой, вы совершенно правы, — не изменившись в лице, ответил Фламбо. Он умел держать себя в руках.

— Ещё я узнал, — продолжил Дикой, что это вы прятались под псевдонимом Свен Йоргенсен. У вас, Фламбо очень характерное лицо, которому вы добавили тонкие накладные усики, тем самым сбив с толку и меня, и продавца в табачной лавке, и консьержа в отеле, и искусствоведа Легоси. Кстати, это случайно не вы звонили Легоси примерно в семь часов вечера, когда Гастинс был убит?

— Я звонил.

— То есть вы признаётесь в убийстве капитана Гастингса и краже картин из галереи?

— Да, — спокойно ответил Фламбо.

— Вы совершили одну единственную ошибку, Фламбо — оставили окурок, а затем с точностью определили табачную лавку, — Дикой прокашлялся, а затем продолжил: — На кого вы работаете?

— Они взяли мою дочь в заложники, Дикой, они заставили работать на себя под угрозой расправиться с дочкой!

— Кто, кто эти люди?

— Я связался с Легоси, чтобы тот подтвердил подлинность списка, им нужен был подлинник.

— Зачем ты украл другие картины, раз им нужна только одна?! Что значит символ "W" у тебя на шее и у остальных? Что значит слово "ХУЙ"?

— Вангеры, — ответил Фламбо, — каждому члену этого общества на шее выжигают клеймо, своего рода отметина... Послушайте, они придут за тобой, они придут за всеми вами.

Дикой знал, что за этими кражами стоит кто-то несравненно больший, чем Фламбо.

Внезапно на водной глади появились пузырьки. Сначала их было немного, они появлялись разрозненно, но вскоре полицейским показалось, что вода закипела.

— А вот и они, — Фламбо дико улыбнулся, по лбу пробежал холодный пот, а лицо исказилось в гримасе страха.

— Откуда ты знаешь, кто это?

Дикой сообразил моментально. Он вырвал из лацкана пиджака брошь, которая оказалась микрофоном.

— Они нас слышат! — крикнул Дикой.

Его слова перебила автоматная очередь. Пули пронеслись у Дикого над головой.

— Ложись!

Оглушительный взрыв раздался рядом с Буйволсоном. Часть полицейских отстреливалось, часть уже была убита. Фламбо и Дикой спрятались в кустах, однако это не уберегло француза от сквозного ранения груди.

— Дикой, — прошептал Фламбо, — я умираю. Прошу найти отца Брауна, он живёт в деревне Сент-Мери-Мид, он знает, что делать! Спаси мою дочь!

Фламбо перевернулся на спину и испустил последний дух.

Вода бурлила, когда на поверхность стали подниматься уродливые, фантасмагорические существа с автоматами и в противогазах.

— Вангеры, вперёд! — заорал амбал со здоровенным пулемётом.

Дикой не верил своим глазам. Ему казалось, что он перепил, и у него началась белая горячка, но всё происходило на самом деле.

Дикой раздвинул заросли. Буйволсон лежал у самой воды и пытался ремнём перетянуть оторванную ногу. К нему подошло чудище с автоматом. Быцай не успел и сообразить, вангер пустил по ментобыку очередь. Рядом с убитым гецаем лежала половина тела ментокрола Хоппс.

— Ищите лиса! — заревел вангер с автоматом. — Он знает слишком много. Клянусь, я сделаю из него горжетку...

— Или муфточку, — добавил другой вангер.

— А если не найдём, я лично пущу вас на перчатки!

— ТПП! ТПП! — орали другие.

Дикой понял, что попал в ад.

Из воды на берег выходили существа, называвшие себя вангерами.

Дикой был ни жив, ни мёртв. Смешались явь и сон, день и ночь, и прочие антонимы, которые Дикой от охватившего его инфернального ужаса не в состоянии был вспомнить. Он понял, что они пришли по его шкуру, а значит надо уносить ноги как можно скорее, а иначе главный вангер сделает из него горжетку.

Дикой собрался с духом, поджал хвост и стал осторожно ползти сквозь кусты подальше от берега.

— "Какую к чёрту горжетку! — думал Дикой. — Он сделает из меня куклу, как в "Спокойной ночи, малыши" ".

И он представил на мгновение эту ужасную картину, где им через руку в жопе управляет кукловод. Дикой, конечно, знал, что, чтобы попасть в шоу-бизнес, надо пожертвовать жопой, но чтобы так... Нет, Дикой был не готов.

Внезапно над головой, сотрясая кусты, пролетела смертоносный ураган пуль. На Дикого посыпались ветки. Дикой замер. Когда опасность миновала, он продолжил ползти.

Дикой не знал, что делать дальше. Он полз сквозь кусты, изодрал рубаху, оцарапал морду в нескольких местах, измазался в грязи, так что мама бы его не узнала. Тут Дикому улыбнулась удала. Впереди он заметил корни старого дуба, под которыми было небольшое углубление, где могла бы свободно спрятаться лиса небольшого размера. Дикому улыбнулась удача. Снова над ним просвистели пули, но Дикой ничего не замечал, он просто полз вперёд к спасительной яме.

Вдруг Дикой услышал нечеловеческий рёв.

— Мы нашли его!

Дикой невольно обернулся. Четверо существ, отдалённо напоминавших помесь людей и животных, стояли над телом погибшего Фламбо.

Дикой не знал, что они будут с ним делать. Вангер занёс топор с широким лезвием и одним ударом отрубил Фламбо голову. Но Дикому было не до Фламбо. Наконец он дополз до спасительных корней. Он сполз в яму, забился в самый угол и стал ждать.

Только в яме Дикой почувствовал, что его колотит. Никогда ещё он не был так близок к смерти, как сегодня. Дикой достал флягу с дарственной надписью "Лучшему стриптизёру Зверополиса 2017" и сделал два больших глотка. Он всё ещё чувствовал, что находится в глубоком забытьи. Только струившаяся по морде кровь возвращала его к невероятно жестокой реальности.

На поверхности орудовали головорезы, вышедшие из самых глубин ада. Но кто стоит за ними? Кто прислал вангеров убить меня, думал Дикой. Если у них есть организация, то, значит, кто-то должен её возглавлять...

Дикой не заметил, что на поверхности всё стихло. Стояла, как бы сказали классики, "оглушительная тишина". Дикой молчал. Он хотел слиться с землёй, с корнями, лишь бы избежать неминуемой расправы.

Кто-то, шелестя кустарником, прошёл мимо старого дуба. Лунный свет, пробивавшийся в нору, еле-еле освещал лисье убежище. Внезапно свет померк, и к своему ужасу Дикой увидел вангера, стоящего напротив его норы. Мерзкое, не поддающееся описанию существо, тяжело дышало, источая сладковатый запах разложения. Но не это поразило Дикого. На боку существа висела привязанная за волосы голова Фламбо...

Дикой не помнил, когда он лишился чувств.

Его разбудило солнце, чьё тепло проникло в сырую, тёмную нору. Дикой посмотрел на часы. Они показывали ровно девять часов утра.

Он осторожно выполз из своего убежища. Дикой встал и осмотрелся. Ничего. Ровно ничего не указывало на происходивший сегодня ночью лавкрафтовский ужас. Он осмотрел парк вдоль и поперёк, но не нашёл никаких признаков того, что здесь была бойня. Дикого охватили смешанные чувства. Сперва он подумал, что его разыгрывают. Он позвонил в полицейское управление и осведомился, пришёл ли на службу ментобык Буйволсон. Он удивился, когда узнал, что весь отдел Буйволсона не вышел на службу. Ещё пропали Фламбо, Хоппс и Подзадовский. Дикой стал шелестеть в кустах в надежде найти хоть что-нибудь, что говорило бы о страшной ночи. Под кустом, где он с Фламбо прятались от вангеров, Дикой нашёл федору, залитую кровью. Самые страшные опасения Дикого стали претворятся в жизнь. Он вышел из парка и пошёл вдоль по проспекту Кафки. Думы не оставляли Дикого, он знал одно: на трезвую голову никто с такими думами не работает. Его взгляд упал на ларёк, в котором он вчера купил журнал "Искусство и современность". К ларьку тянулась очередь из зверей и людей, судя по одежде, разного общественного статуса. К ларьку подходит человек, ему открывает ретривер, человек что-то говорит тому, тот протягивает ему газету, в которую завёрнуто что-то цилиндрическое. Дикой смекнул, что к чему, и стал в очередь. Когда подошла его очередь, он протянул ретриверу три рубля шестьдесят две копейки и попросил водки.

— Купи себе петуха, — не задумываясь, бросил ретривер.

— Чего?

— Купи себе петуха и ему морочь голову! — ответил ретривер и захлопнул у самого носа Дикого дверцу.

— Какой злой, однако ретривер.

— Я не злой, — ответил ретривер сквозь амбразуру, — я плохой, а мой друг лабрадор — злой.

— Дай хотя бы утреннюю газету!

Дикой сел на высокий каменный бордюр, который ограждал территорию городской больницы, развернул газету на странице новостей и стал читать. Но в газете не было ничего, что могло бы указывать на бойню в саду Жардин де Сёрф. Тут Дикой обратил внимание на своё отражение в витрине. Он походил на бомжа, нежели на Дикого. Рваная грязная рубаха, такой же грязный мех, ссадины на половину морды — Дикой понял, что так расхаживать по улицам ему нельзя. Ему срочно надо переодеться и умыться, а ещё зализать раны. Домой отправляться было опасно. Дикой решил позвонить Фенеку.

Фенек с третьего раза поднял трубку.

— Алло, Фенек, это ты?

— Да-а, — протянул Фенек в полудрёме.

— Слушай, мне нужна помощь, а ещё...штаны.

Фенек не дослушал, он провалился в сон и выронил телефон. Трубку взял его любовник, жеребец породы эстонский першерон. Он решил приколоться:

— Алло, это Фенёк, вы позвонили на автоответчик, вы знаете, что делать после сигнала. Пиииииииииииииииип.

— Это Дикой. Фенёк, у меня нет времени на шутки. Мне срочно нужно тебя увидеть...

— Прости, дорогой, но, судя по всему, он спит.

— А кто это? — удивился Дикой.

— Фенёк спит. Слушай, братан, если хочешь увидеть Фенька, придётся подождать часов десять, прежде чем он ответит.

— Ёпта, у меня не времени! — заорал Дикой.

— Так, так, парень попридержи коней, — ответил першерон, — я не виноват в том, что твой друг такой соня, а ещё такой сексуальный...

— А я вижу, что тебя-то никто не придерживал, пидор!

Жеребец повесил трубку. Фенек перевернулся под одеялом и в полудрёме спросил:

— Кто это был?

— Дикой.

— Да? — удивился Фенёк.

— Сегодня ночью это имя прозвучало в форме стона, — жеребец облокотился на подушку. — И кем он тебе приходиться?

— Друг детства, — зевнул Фенёк, — и чего же он хотел?

— Говорил, ему нужна помощь...

— Так надо помочь!

Фенёк хотел было встать, но жеребец остановил его.

— Давай проведём это утро вместе без Дикого, сейчас важны только мы с тобой.

— Ну ты и пидор, — прошептал Фенёк.

Дикой понял, что на помощь Фенька рассчитывать не стоит. Тут он вспомнил один номер.

— Ну и царапины, — приговаривала белая бестия, когда промывала Дикому раны.

— Ай!

— Не шевелись.

Дикой сидел у белой бестии, лисичке, с которой недавно провёл сладостный вечер.

— И кем же ты работаешь? — спросил Дикой, когда лисичка закончила промывать раны.

— Я работаю журналисткой, а сейчас в творческом отпуске.

— Никогда не поверю, что такие хоромы можно нажить на одних статьях.

— От трудов праведных не наживёшь палат каменных, — сказала бестия и улыбнулась. — У любой женщины должна быть тайна.

Дикой стоял перед высоким шкафом с одеждой. Под песню "Pretty woman" он выбирал себе одежду. На удивление Дикого, в гардеробе лисички нашлись вещи его размера.

Дикой завязывал галстук у зеркала, когда он спросил лисичку:

— Слушай, а ведь я даже не знаю твоего имени...

— Беатриче, меня зовут Беатриче.

— Красивое имя.

— Ага, отец был ярым поклонником литературы возрождения, вот и решил назвать меня в честь любви всей жизни Данте, — Беатриче. А тебя зовут Николай?

— Коля, — ответил Дикой.

— В честь Добролюбова?

— С чего бы это?

— Ну как, я подумала, что если ты Дикой, то твой отец точно читал Николая Добролюбова про лучик света в тёмном царстве.

— Нет, мой отец твоему не ровня, — ответил Дикой: — У нас в деревне жил дурачок по имени Коля. Так он однажды поймал вора, который украл какую-то важную облигацию. Отец не мог не нарадоваться. Он дал Коле тысячу рублей в награду, а тот не знал, что делать с такими деньжищами. Коля пошёл в кабак, напился, и заснул в луже, а пока он спал, его мужики убили и забрали оставшиеся деньги. Вот отец и решил назвать меня в память о Коленьке.

— Какая грустная история, — ответила Беатриче.

Она подошла к Дикому и обняла за талию. Дикой прижал Беатриче к себе, при этом руки положил на её роскошные ягодицы.

— Я же у тебя не первый, Беатриче?

— Да, не хочешь потолстеть, не ходи в кондитерскую лавку.

— А я вижу, что ты худеть не собираешься.

— Считай, со вчерашнего дня я села на диету.

Они поцеловались. В холодных голубых глазах Беатриче сверкнула искра жаркой страсти, которую в ней распалял Дикой.

— Мне надо идти, — сказал Дикой и направился к выходу.

Беатриче не хотела отпускать его.

— Постой, возьми вот это.

И она повесила Дикому на шею серебряный медальон с искусно выгравированным Иггдрасилем, — мировым деревом скандинавов.

— Пусть он напоминает тебе о мне. А если станет совсем плохо, то нажми вот на эту кнопочку, но прежде не забудь открыть медальон.

Дикой покинул Беатриче и направился на вокзал Зверополиса. Он чувствовал, что в городе наступили перемены. Они не ощущались ничем, Дикой чувствовал их интуитивно. Через час он ехал на всем парах в Сент-Мери-Мид.

В 11 часов утра, когда Дикой на всех парах ехал в Сент-Мери-Мид, отец Браун служил мессу. Служба подходила к концу, хор пел "Ite, missa est", прихожане потихоньку, не спеша, расходились восвояси. Отец Браун спустился с кафедры, держа в руках кожаную папку, в которой лежал текст проповеди, и вошёл в ризницу. Пока министранты проходили по рядам и собирали молитвословы со скамеечек, отец Браун снял облачение, напевая себе под нос то ли старую песенку, то ли григорианский хорал.

Отец Браун вышел из ризницы. В церкви ещё носился сладковатый дух фимиама. Министранты уже ушли.

— А кадильницу не потушили, нехорошо.

Отец Браун взял за цепь ещё дымящуюся кадильницу и удалился с нею в ризницу. Когда дело было сделано, отец Браун ещё раз прошёлся по церкви. В храме стояла торжественная тишина.

У входа стоял сторож, он ждал, когда отец Браун освободится, и тогда можно будет закрыть храм.

— Сегодня я проходил мимо западной стены и обнаружил на земле черепицу. Как бы чего не случилось.

— Да, — задумался отец Браун, — состояние крыши оставляет желать лучшего.

— И не говорите. Ну что, можно закрывать?

— Я бы хотел побыть в храме, почитать Деяния святых апостолов.

— Как скажете.

— А ключ, Генри, отдайте мне, я уйду и закрою.

— Слушаюсь.

Сторож ушёл, и отец Браун остался наедине с собственными мыслями. Он любил на несколько часов запираться в церкви и думать, думать, думать. Часто он читал выдержки из Нового Завета, наугад открывая книгу. Сегодня же отец Браун просто хотел подремать часок-другой в исповедальне.

Он зашёл в кабинку, запер дверцу, уселся поудобней на подушку, которую принёс заранее из пресвитерии и, закрыв глаза, погрузился в собственные мысли. Отец Браун волновался за всех своих духовных чад, но больше всего он волновался за Фламбо. Последняя исповедь Фламбо привела Брауна в ужас. Браун долго и сердечно молился Богу за Фламбо, прося наставить того на путь истинный. Тишина, кадильный дух, и общая атмосфера собора начала восьмого века производили на священника умиротворяющее действие. Ещё минута, и Браун забылся блаженный сном.

Не известно, сколько бы отец Браун пробыл в блаженном сне, его разбудил Дикой.

— Отец Браун?

— Да, сын мой, отпущаются тебе грехи во веки веков...

Браун ещё не проснулся, но уже исполнял таинство исповеди.

— Да не исповедник я, отец Браун, проснитесь!

— А, а кто вы? — сказал отец Браун, зевая и поправляя сбившуюся на голове шапочку.

— Я пришёл от Фламбо. Меня зовут Николай Дикой.

Отец Браун очнулся моментально. Он всё время как будто ждал кого-то. Появление Дикого одновременно и обрадовало и огорчило его.

— Николай Дикой. Если вы появились у меня, это значит, что...

— Да, Фламбо погиб, — закончил Дикой.

— Упокой Господь его душу.

Отец Браун и Дикой вышли из церкви и пошли в сторону пресвитерии. Браун удивился, когда увидел Дикого, потому что тот оказался лисой.

— Всё как говорил Фламбо, — повторял Браун.

— Что он вам говорил?

— Много чего, он предупредил, что, если он погибнет, меня навестите вы, и я должен вам отдать конверт, который специально для вас приготовил Фламбо.

— Он знал о своей смерти?

— Фламбо говорил о ней и о... — отец Браун замешкался. — Впрочем, я не могу разглашать тайны исповеди.

— И о том, какие преступления он совершил, — продолжил Дикой.

— Так вы всё знаете. Фламбо рассказывал о вас, но никогда не говорил о вашей профессии? Кто вы, Дикой?

— Я простой торговец эскимо, — скромно ответил Дикой, — но в прошлом я работал частным сыщиком. Собственно, сейчас я веду одно дело.

Идти было недалеко, впереди появилось белое здание пресвитерии.

Пока на печной плите кипел чайник, отец Браун искал пакет, который завещал Фламбо передать Дикому. Браун перерыл весь дом, однако пакет куда-то делся. Дикой сидел в столовой и ждал. Пресвитерия была типичным английским домом, разве что печка была необычного типа, это сразу бросалось в глаза. Дикой не дождался отца Брауна и сам, вопреки этикету, снял чайник с плиты, налил в пустую чашку кипятка. Через минуту появился отец Браун. С его лба струился пот, он глубоко дышал, а сутана в нескольких местах промокла. По выражению лица Дикой понял, что Браун конверт не нашёл.

— Вряд ли там было что-то строчное, — предположил Дикой.

— Mea culpa, mea maxima culpa...

— Не оправдывайтесь, будет вам.

— Нет, я виноват, я не могу исполнить последнюю волю покойного. Я потерял конверт.

— Он найдётся, я в этом уверен.

Отец Браун успокоился, хотя он ещё чувствовал вину, и они принялись пить чай.

Дикой рассказал отцу Брауну всё, что он знал о картинном деле и о роли Фламбо в этом преступлении. Для Дикого осталось загадкой значения загадочного слова "ХУЙ", которое складывалось из батистовых платочков.

— Я знал Фламбо, он ничего просто так не оставляет, это, должно быть, загадка.

— Да, но какая загадка, что́ хотел нам поведать Фламбо?

— Он искренне раскаивался в содеянном, говорил, что его заставили, говорил, что делает всё ради спасения дочери...

— Отец Браун, — спросил Дикой, — кто такие вангеры?

Отец Браун поднял глаза на Дикого, при этом стёкла его очков блеснули в свету керосиновой лампы. Он поднялся из-за стола, подошёл к окну, запер его, запер двери, затянул занавески и продолжил так: — Вы действительно хотите знать, кто такие вангеры?

— Да, тем более я сталкивался с ними.

— Это плохо, это очень плохо, — неожиданно забеспокоился отец Браун. — Тогда у нас мало времени. Который час?

Дикой глянул на часы.

— Начало второго.

— Значит, до заката ещё есть время.

Отец Браун с присущей ему энергией (хотя с первого взгляда и не скажешь) подошёл к телефону, и набрал на диске шестизначный номер. Через секунду на том конце провода ответили.

— Дружище, это отец Браун. Я не думал, что мне когда-нибудь понадобиться помощь, но...

Браун жестом попросил Дикого передать ему карту района, потом он стал карандашом что-то писать на карте, а затем, поблагодарив собеседника, повесил трубку.

— Так вот, — продолжил священник, — вангеры — это люди, потерявшие своё человеческое обличье. По словам Фламбо, человек становится вангером после обряда посвящения, на котором ему сообщают на ухо страшную тайну, а на шее выжигают клеймо в виде литеры "W". Те вангеры, которых видели вы, родились в начале прошлого века, эти людям сейчас лет по сто, однако в ходе странных мутаций их старение либо замедлилось, либо их тела разрослись в бесформенную клеточную массу. Я предполагаю, что в этом замешан Гойя, точнее тайна, которая скрывается в картине "Шабаш ведьм". Мне кажется, что за всем этим стоит кто-то более могущественный, чем рядовые вангеры, кто-то талантливый и головастый.

— То есть, вы считаете, что если они расшифруют картину, то что тогда?

— Я боюсь представить, — ответил отец Браун. — Запомните одно, — предупредил Дикого отец Браун, — вангеры могут обитать только в темноте. Фламбо сказал, что солнечный свет для них губителен. И ещё, вы видели клеймо на шее Фламбо?

— Да.

— Так вот, Фламбо был неофитом, ещё не посвящённым в сакральные тайны общества вангеров, а поэтому был смертен и мог находиться на солнце.

— На что вы намекаете?

— А на то, что в организации вангеров развита сеть шпионов. Я уверен, что они прекрасно знают, что вы купили билет в Сент-Мери-Мид и что вы встретили меня и сейчас сидите в пресвитерии. И ещё, — продолжил Браун, — помните: когда мы находимся на свету, мы находимся в безопасности.

В дверь позвонили. У Дикого душа ушла в пятки. Отец Браун успокоил лиса, сказав, что пришёл его лучший друг и помощник пилигрим Тук.

— Благословите, святой отец!

— Бог благословит. Ты всё приготовил?

— О'Брайан сказал, что всё готово, они ждут вас.

Отец Браун допил чай, накинул неизменную сутану с фальшивыми, как лотерея, пуговицами и взял зонтик.

— Дикой, нам предстоит совершить поездку до заката. Надо торопится, времени мало.

Дикой, отец Браун и пилигрим Тук ехали по просёлочной дороге в сторону Жёлтого Крома, поместья на западе Англии, на самой границе с королевством Уэльс. Машину вёл Браун, рядом с ним сидел Дикой, а на заднем сиденье, развалившись, полусидел-полулежал пилигрим Тук и читал увесистый томик Блаженного Августина.

— Да-а, — причитал Тук, потом молчал некоторое время, а затем снова повторял свое протяжное "Да-а".

Дикого это раздражало. На отца Брауна это не производило никакого эффекта. Так они ехали в течение часа. За это время ландшафт сильно изменился. Лиственные леса сменили лесополосы, лесополосы — поля, огороженные полуразвалившимися каменными заборами. "Должно быть, средневековыми" — предположил Дикой. Затем ландшафт сменила степь, вдалеке виднелись сломанные скалы гор, а перед ними лежала долина, заваленная камнями.

— И это Уэльс? — удивился Дикой.

— Мы на подъезде, — сообщил Браун.

— Да-а.

— Да что ты всё заладил "да и да", тошно уже.

— Я восхищаюсь красотой слога и полётом мысли.

— "Здесь полёт армейской мысли над столами воспарил" — вспомнил старый армейский стишок Дикой.

— Какая пошлость, — сказал Тук, — а вы бы вспомнили что-нибудь из Августина. Вот и находка! Давайте вы процитируете что-нибудь из Августина. Если вспомните, то я перестану вам мешать.

Тук хотел показать своё превосходство над Диким, хотя бы в вопросах богословия (ну или цитирования отцов церкви). Отец Браун молча крутил руль пикапа, ему было интересно, чем закончился спор. Дикой почесал за ухом, но на ум приходила только известное.

— "Нет зла, есть недостаток добра"...

— Ну это все знают, — победно заявил Тук.

— А вот ещё: "Не отчаивайся — один разбойник был прощён; не обольщайся — один разбойник был проклят".

Тук удивился, удивился даже отец Браун. Дикой не помнил, когда в последний раз он читал Блаженного Августина, но "Голгофу", цитату из которой он подрезал, он смотрел недавно.

Наконец пикап остановился возле ручья. Дикой подумал, что они остановились отдохнуть, но это было их место назначения.

Они вышли из пикапа. Отец Браун открыл дверцу багажника, достал пожарный крюк, который раньше висел над пожарным щитом. Дикой заметил, что и у Тука было подобие крюка.

Троица направилась к ручейку.

Отец Браун подошёл к самому берегу, так что полы его рясы намокли в ледяной воде. Дикой не знал, что́ они ищут. Подойдя к ручейку Дикой разглядел на дне длинный полиэтиленовый свёрток, подвешенный за две толстые палки. Тук и Браун перешагнули через ручеёк, опустили крюки на дно, подцепили свёрток и с трудом подняли его над водой.

— Тяните! — закряхтел Браун.

Дикой схватил мешок — только сейчас лис понял, какой он был тяжёлый — и потянул его на себя. Мешок с лязгом упал на берег. Браун вытер рукавом сутаны пот с высокого лба.

— Что это?

— А это мой подарок вам, — сказал Браун и развернул свёрток, предварительно разрезав запаянный полиэтилен ножом. — Я даю вам не только ценные наставления, но и автомат Калашникова.

— Ух ты, — воскликнул Тук.

— Чего зеваете? Грузите мешок в пикап.

Дикой и Тук взяли за палки мешок и потащили его в пикап.

По вечернему английскому пейзажу ехала машина отца Брауна. На заднем сиденье развалился пилигрим Тук. Он спал. Дикому было страшно. Он отпил из фляги, занюхнул рукавом и призадумался.

— О чём задумались, Дикой? — спросил отец Браун.

— Мне страшно. Я не знаю, чего ожидать от сегодняшней ночи, не знаю, куда идти. Я же не могу вечно прятаться в пресвитерии.

— Ваш страх мне совершенно ясен, бояться нормально.

— Вы так думаете?

— Я это знаю, но ещё я знаю, что делает смелых смелыми.

— И что же?

— А вы думаете, что смельчаки и храбрые люди абсолютно бесстрашны? Помилуйте, они боятся больше вашего. Смелых смелыми делает преодоление страха.

— Но что если я не смогу преодолеть собственный страх?

— Вы сможете, — ответил отец Браун, — собственно и выживают в большинстве своём только те, кто идёт вперёд, невзирая на собственный страх, а трусы, к сожалению, погибают.

— Я не иду вперёд, все больше похоже на то, что я бегу, сверкая пятками, от противника.

— Не отчаиваетесь, — сказал отец Браун, — мы, христиане, в молитвах Господу Богу не просим избавить нас от пламени, а просим, чтобы пламя нас не сожгло.

Пикап приехал к пресвитерии на самом закате.

Они заперли все входы и выходы из пресвитерии, занавесили и заколотили окна и приготовились к осаде. К удивлению троицы, на улице было тихо. Стрекотали светлячки, пьяницы пели пошлые песни, кто-то проехал на велосипеде, Браун услышал жестяное позвякивание звонка.

— Ничего не понимаю, — произнёс Тук, — от кого мы прячемся?

— От теней, — ответил Браун.

Дикой сидел за столом и разложил возле себя три бумажки с написанными на них буквами Х, У, Й. Он думал, как эти буквы связаны с вангерами, похищенными картинами и прочим. Дикой чувствовал, что загадка близка, надо только... А вот что сделать, Дикой не знал. Он впал в отчаяние. "Знакомое чувство" — подумал Дикой. Такое же настроение было у него, когда приснилась его покойная мать. И тут Дикого осенило.

— Отец Браун, у вас есть карта Зверополиса?

— Сейчас посмотрим.

Браун открыл книжный шкаф, немного в нём покопался, а затем положил на стол сложенную вшестеро пожелтевшую карту.

— Она довольно старая...

— Сойдёт.

Дикой развернул карту, взял маленькие гвоздики и стал искать картинную галерею. Отец Браун и Тук стали возле Дикого и с интересом смотрели за происходящим на столе.

— Что вы делаете? — спросил Браун.

— Я понял, что слово "ХУЙ" на самом деле не слово, а система координат XYZ, надо было лишь сменить угол зрения и посмотреть на букву Й как на букву Z. Так вот, моя теория состоит в том, что Фламбо оставил нам точные координаты места, где находиться логово вангеров. Итак, первая картина была украдена из картинной галереи — это X; далее, вторая картина оказалась в супермаркете, — Дикой подошёл к другому углу карты, — то есть, вот здесь, это Y; а третья оказалась в библиотеке.

Дикой взял линейку и соединил получившиеся линии, но у него ничего не получилось.

— Однако! — вздохнул Дикой, — не уж-то я ошибся?

— Нет, мой дорогой друг, Z здесь обозначает не направление, а глубину, ведь вангерам вреден солнечный свет.

— Точно, это обозначение глубины.

Тук смотрел за махинациями Брауна над картой и удивлялся:

— Да-а.

— Что, тоже восхищаетесь красотой мысли?

Итак, после того, как Дикой и Браун поработали над картой, точкой, в которой сходились все линии, был заброшенный шахтёрский городок Apple Bottom неподалёку от Зверополиса.

— Значит, здесь их логово.

— И отсюда их надо выкурить.

Внезапно в дверь позвонили.

— Кто там? — спросил перепуганный Тук.

— Это курьер. Я привёз отцу Брауну парафиновые свечи для храма.

— Впусти его, — приказал Браун.

В пресвитерию вошёл курьер, человек лет тридцати с пышными английскими усами. Он положил свёрток на стол и достал бланк приёма заказов.

— Прошу, распишитесь.

Дикому показался странным такой поздний визит курьера, но Тук заверил, что Сент-Мери-Мид расположен достаточно далеко от крупных городов и что курьеры ездят сюда нечасто. Что-то беспокоило Дикого.

— Что-то не так? — спросил курьер.

— Я не знаю как в других церквях, но в церкви отца Брауна я не заметил ни одной парафиновой свечи, там все свечи восковые, не так ли?

— Да, подтвердил Браун. Свечи нужны мне в пресвитерии, у меня часто не бывает электрического освещения.

— Хорошо, но почему ваши свечи издают еле слышимое тиканье, — заметил Дикой, — я слышу это тиканье своим острым лисьем ухом.

Курьем в мгновении ока побледнел. Дикой раскусил его. Внезапно курьер достал из сумки револьвер и с криком "ТПП, ТПП!" направил его на Дикого.

БАХ!

Курьер весь в крови упал на пол. Отец Браун успел достать из-под полы своей сутаны обрез лупары.

— Тук, — скомандовал Браун, — переверни его на живот!

Как и предполагал Браун, на шее мнимого курьера была выжжена буква "W". Дикой приблизился к свёртку и осторожно поднёс его к уху. Там что-то тикало.

— Это бомба с часовым механизмом, надо скорее от неё избавиться!

— Но что делать?! — запаниковал Тук.

— Надо убираться отсюда, — сказал Браун. — Оставим бомбу здесь, пусть они думают, что мы погибли от взрыва.

— Но как же мы выберемся из дома?

— Идите за мной!

Тук, Дикой и Браун прошли в сторону кладовой. Отец Браун открыл дверь в погреб и нажал на рубильник. Внезапно в погребе загорелся свет, а на друзей подул холодный сырой ветер подземелья.

— Этот туннель вырыли во времена гонений на католиков, в туннеле от англикан прятались верующие. За мной.

Они спустились в погреб. Туннель проходил под землёй и был неизвестен ни коммунальным службам, ни историкам с археологами, ни кому бы то ни было ещё.

Тук, Дикой и Браун, пригнувшись, шли по длинному туннелю навстречу неизвестности.

— А чем кончается туннель?

— Старой разрушенной часовней. Дорожки к ней давно заросли бурьяном.

Пол старой часовни тронулся, и на поверхность вылезли Тук, Дикой и Браун.

В Сент-Мери-Мид прогремел взрыв, а затем началась стрельба. "Началось" — пронеслось в голове Дикого.

Тук решил направится за подкреплением, а Дикой и отец Браун вместе со снаряжением решили доехать до шахтёрского городка Apple Bottom, чтобы разгадать страшную тайну, сокрытую за семью печатями.