Признание (гет)

Белые стены студии украшены разными фотографиями: от тех, что попали на обложку журнала, до тех, что были сделаны в самые смешные моменты съемок, — будто раскрывая всю суть съемочного процесса. Но сейчас в студии только двое — парень и девушка, сидящие за столом и распивающие алкоголь после тяжелого трудового дня.

— Мне тут как-то однажды клиентка говорила, что мы фотографируем то, что боимся потерять, — парень сделал глоток из банки и посмотрел на подругу, ожидая реакции.

— Я тоже слышала эту теорию от наших визажистов. Они так бурно её обсуждали, что даже актеры, которые там сидели, подключились к разговору, — девушка с улыбкой вспоминала ту беседу в гримерке.

— Когда я это услышал, сразу подумал о родителях, девушке и о тебе, — на последнем слове парень поднял глаза на подругу. Та лишь улыбнулась одним уголком губ и, сделав глоток алкоголя, выпрямилась на стуле.

— Послушай… — девушка подняла взгляд на друга, мысленно подбирая слова. — Всё, что я тебе сейчас скажу, не должно повлиять на нашу дружбу.

Эти слова заставили парня напрячься. Его взгляд, до этого пьяный и расплывчатый, стал серьезным. Чем дольше она смотрела в его глаза, тем больше ей казалось, что голубой оттенок в них темнеет, будто небо затягивают тучи. Набрав в легкие воздух и успокоившись, она произнесла ровным голосом, словно это были пустые, ничего не значащие слова:

— Я люблю тебя.

Парень замер. Мираж перед ним растворился в воздухе, и всё, что он увидел, — пустой стул напротив и неоткрытую банку пива.

Призрачный шлейф некогда близкого аромата той, что ещё месяц назад была жива, наполнил лёгкие, заставляя задыхаться. Той, что так и не открыла ему ещё одну правду в тот день, решив пустить всё на самотёк.

На лице парня не осталось и следа от улыбки, что была в начале. Теперь её заменили слёзы и кривая полуулыбка — от осознания того, что той, которая любила его по-настоящему, больше нет. Что её последние слова, прозвучавшие так буднично, были признанием.

Мираж исчез, а вместе с ним — и жизнь в глазах молодого человека, который теперь просто существовал в этом чёртовом мире без той, кого, как оказалось, любил.

— Ли Чонхо? — звучит серьезный голос. Мужчина откладывает инструмент в сторону. А слова, которые следуют после, заставляют его замереть, словно статую. Руки ослабели, телефон падает вниз. На треснувшем дисплее светится вызов, который продолжается. Доносится голос врача, не раз сталкивавшегося с подобными ситуациями. Вызов завершен.

Все, что происходило дальше, было как в тумане. Он не понял, как оказался в больнице. Не помнит, как нашел врача, у которого лечилась Мей. Но четко слышит спокойный голос: «Рак был обнаружен ещё год назад. От лечения отказалась».

Отказалась.

Одно предложение, в котором десять букв раздражающе мигают.

Отказалась.

Садится в первое попавшееся такси, мертвым голосом диктует адрес. Таксист косится всю дорогу, чувствует: где-то там внутри парень услышал то, что не пожелаешь услышать никому.

Отказалась.

Дверь не хлопает, как обычно, а аккуратно прикрывается. Обувь летит вниз.

Отказалась.

Ключи не попадают по фигуркам и просто падают на пол.

Отказалась.

А дальше — сон, в котором одна и та же фраза на повторе. А потом к ней присоединяется предательское «ничего не сказала», которое сердце режет без анестезии.

Два дня он сидит, не вылезая. Траектория одна: кухня — спальня. Режим один: заткнуть котов в желудке и снова в сон. Который не успокаивает, а раздражает, ведь прокручивает день как на повторе. Бесит. Про телефон вспоминает только на второй день. Передвигаясь медленнее зомби, Чонхо обыскал дом и, уже лежа в кровати от усталости, вспоминает, что убежал в больницу без него.

Вывод: он на работе.

Итог: можно забить.

Факт: кто-то долбится в дверь.

Сдирая себя с кровати, идет открывать. На пороге брат, судя по лицу, в шоке от увиденной картины.

— Еда в холодильнике есть? — тот смотрит на полку, где на фигурках должны быть ключи; когда не находит, уже бегает глазами по полу коридора. Видит их под ногой брата. Чонхо отрицательно мотает головой. А младший, присев на корточки, выдергивает из-под ноги предмет, который создает мнимую защиту дома. Уходит за продуктами.

Чонхо спать не планирует — сна ни в одном глазу. Что удивительно. Пока младший что-то творит с его плитой, в голове начинают работать шестеренки. Он осознает, что впустую потратил двое суток. До похорон остался день, а он единственный близкий человек Мей, который будет всем этим заниматься.

Сука.

Но надо искать плюсы. И они есть: можно отвлечься на подготовку. Она вымотает его.

После смерти прошел месяц. Чонхо не продал студию, в которой работала подруга.

— Не хочу, — говорит он всем.

— Не могу, — шепчет голос до боли родной.

А фантомные теплые руки обнимают нежнее, чем даже бывшая девушка, с которой он расстался сразу же, как закончил с похоронами.

Где-то на подкорке жужжит голос брата, который утверждает, что это ненормально — сидеть в студии и прокручивать один и тот же разговор. Возможно, он с этим согласен. Но принять тот факт, что нужно отпускать, не хочет.

Хочет еще раз прийти в студию и прокрутить в голове тот разговор. Хочет каждый раз посещать это место и пить одну и ту же марку пива, которую он пил в тот день, когда она произнесла те роковые слова. Слова, которые заставили иначе взглянуть на все время, проведенное с ней.

Эти десять букв заставили иначе смотреть на саму девушку.

Он ведь уже готовился расстаться с ней и признаться подруге.

А тут такое.

* * *

— Три месяца прошло? — спрашивает у менеджера, а глаза смотрят на Чонхона. Мужчина только кивает. А после, осознав, что девушка этого не увидела, подтверждает словами.

— Как несостоявшийся психолог, на какой он стадии? — она опирается на стойку регистрации и смотрит на журнал отзывов и предложений.

— Эээ… — тянет менеджер, пытаясь вспомнить все те лекции, которые он слушал, засыпая. — Это либо вторая стадия, либо третья. Я не помню. Я спал на этих темах.

— Ты бесполезный, — цокает девушка, закатывает глаза и идет готовить оборудование для следующего клиента.

Мужчина смотрит на брата и мечтает овладеть силой чтения мыслей. Как ни смотри, понимает: тот проклинает себя.

Он уже изучил брата. Пускай они и не родные из-за того, что он был усыновлен семьей Ли в пятнадцать лет, но все же с Чонхо они чуть ли не с пеленок. И точно знает: погружение в работу на все двести процентов до добра не доведет.

Потому что он пытается избежать чего-то. Своих мыслей. Явно нехороших. И, скорее всего, они связаны с Мей. Хотя нет, слово «скорее» тут не подходит. Потому что примерно в это время люди начинают корить себя. Надо позвать Чонхо, выпить и заставить говорить.

Вечером того же дня двое парней сидят все в той же студии, в которой работала Мей. И один уже замучен этим местом. Может, он и не был знаком с девушкой, но видеть, как страдает близкий для него человек, невыносимо.

В комнате стоит тишина — разговоры уже ведутся где-то там, внутри.

Голову Чонхо ещё месяц назад начали засорять мысли о том, что он виноват в смерти Мей. Это ведь он не обратил внимания на состояние девушки. Каждый день он прокручивал дни после признания и… и… и там ведь можно было увидеть что-то не то. У неё же лицо исхудало. Она старалась не тратить много сил. Если раньше она готова была гулять хоть весь день, то со временем все чаще предпочитала сидеть дома.

А чем ближе была смерть…

Что же происходило с ней?

Он не виделся с ней так часто. Она вечно была занята. Или же…

Неужели она лгала ему о своих делах?

Неужели она избегала его, так как все становилось хуже?

Как же он не замечал?

Хотя есть куда более виновные, чем он.

Почему её родители не делали ничего?

Какого черта им алкоголь важнее дочери?

Какого черта они предпочли пить, нежели поговорить с единственной дочерью о её жизни?

А вдруг они стали причиной её болезни?

Мужчина начал смеяться. Смешно. Родители-алкоголики стали причиной того, что болезнь появилась.

Бред ведь?

Или нет?

Парень растирает ладонями лицо, но понимает, что оно как-то подозрительно мокрое. Он прикасается руками к щекам и осознает: грусть, которую он копил, работая, вырвалась наружу.

Брат не смеет прервать этот поток слез. Не хочется, чтобы Чонхо замыкался в себе ещё больше. Он и так будто теряет самого близкого человека после того, как из его жизни исчезла та, кто приносила ему столько красок в мир.

Он знает, каково это — терять близких людей. Знает, насколько этот мир может быть серым. И эта серость сжирает. Каждый раз, как только она превращается во тьму, раскрывает пасть, шепчет тебе, что теперь это твоя реальность. Что тебе жить в этой реальности всегда. Что единственные эмоции, которые ты будешь испытывать, — это грусть, печаль и полное разочарование в этой жизни.

Это так ужасно.

Но самое главное — найти того, кто придаст красок.

Больнее всего ему осознавать то, что он не может помочь человеку, который буквально поднял его со дна жизни.

Полгода спустя

У Чонхо с братом появилась традиция: каждую пятницу собираться в студии и выпивать. Один слушает, другой молча выговаривается. Иногда наводит сырость на лице. Но никого это не волнует. Однажды Ли признался ему:

— Хоть мой мир и серый, но всё не настолько тускло… благодаря тебе, — он не смотрит прямо в глаза. Его взгляд всегда сосредоточен на банке, стоящей перед ним, ведь, поднимая их выше, видит её. — Из-за этих встреч, — ком перекрывает все звуки, а сглатывать его — большая мука, — Мей стала являться реже. Не только во снах, но и в реальности.

* * *

— Эй, корейский Иван-дурак, сколько он ещё будет пахать так, как будто надел перчатки, созданные по прототипу сапог-скороходов? — девушка фурией подлетает к менеджеру. Тот дергается. Он был занят составлением расписания уже назначенных сеансов на следующий месяц. От осознания сказанных слов лишь выпускает тяжелый выдох.

Нина любит ныть о том, что кто-то много пашет, так как сама она натура спокойная: между сеансами делает перерывы по полчаса, чтобы сделать разминку, перекусить и подготовить оборудование.

А Чонхо…

За последние полгода стал реже отдыхать. Один клиент ушел, другой пришел и пока располагается на месте, он всё стерилизует. Это и правда напрягает. Даже его.

По студии разносится мелодия. На дисплее телефона Чонхо светится номер, который должен был замолчать навсегда.

— Да? — голос звучит грубо, так как он сосредоточен на очередном клиенте. Это явно напугало абонента на той стороне.

— Я хочу коньки, — по голосу ребенок. Но интонация требовательная. В голове всплывает образ девочки, которая дует своими пухленькими щечками и топает ножкой.

— Что? — данная просьба вводит в ступор. — Девочка, ты ошиблась. Я не Дед Мороз.

— Не ошиблась, я, между прочим, уже умею читать, — девочка возмущена и всё-таки топает.

— Да-да, за своими желаниями иди к родителям, — не желая больше чего-либо слушать, мужчина отключается.

— Кто это был? — шепчет коллега, тихо подкрадываясь сзади, чем заставляет мужчину подпрыгнуть на месте и положить правую руку на сердце.

— Не знаю, — он машет рукой, давая понять, чтобы Нина отошла от него. — Номером ошиблись. — Нина не реагирует и продолжает хлопать своими голубыми глазами в ожидании подробностей.

Господи, и кого же его брат взял на работу…

— Так сегодня пятница, и я рушу ваши планы. Мы идем пить! — когда студию покидает последний клиент, девушка сразу тормозит братьев, которые уже договаривались о том, что они будут брать с собой из выпивки.

— Нет! — два голоса соединились в один громкий.

* * *

Девушка все-таки смогла утащить одного брата в бар. А вот Чонхо вспомнил о звонке и решил заглянуть в квартиру Мей.

Примерно через два месяца после похорон он хотел заняться продажей квартиры. Ему позвонил юрист, который заявил, что право собственности перейдет ему, и попросил не продавать её так быстро, а подождать год.

И вот он здесь.

Так как он каждый месяц заказывает клининг, здесь довольно чисто, что в принципе радует. Чонхо здесь ради одного: найти телефон. Ему не заходит шутка про звонки с её номера. Но поиски ничего не принесли. Чонхо ничего не понимает. Полгода назад врач должен был позвонить ему, как раз выяснив номер из телефона. Выбегая из квартиры, он закрывает дверь и бежит к машине. В больнице встречает врача и, напомнив о Мей, узнает:

— Она сама дала ваш номер на случай, когда придется сообщать о смерти кому-то.

Вот теперь Чонхо запутался.

Что вообще происходит?

Почему её телефон непонятно у кого?

Телефон в кармане вибрирует. На дисплее светится родное имя, а руки трясутся. Потому что мозг понимает, что подруга умерла, а что-то внутри все равно не принимает. Но ответить нужно.

— Эй, я получу все же коньки или нет? — девочка говорила тихо, практически шепотом.

— Слушай, я подумаю о покупке, если скажешь, откуда у тебя этот телефон, — стоит попробовать. Он очень надеется, что это сработает.

— Сестра отдала, — звучало так, будто это обыденность.

— А откуда у твоей сестры был этот телефон? — надо докопаться до истины. Потому что мозг уже подкидывает картинки о том, что его подругу как минимум успели обокрасть, о максимуме думать не хочется.

— Купила, ты что, глупый? — все-таки дети — зло. Они не думают, о чем говорят, и этим либо бесят, либо вводят в ступор. — Я ответила на твои вопросы, купи коньки! А лучше отведи меня на каток. Я всегда с сестрой ходила туда.

— Я сказал, что подумаю, поэтому…

— Если все же надумаешь, то приходи за мной в шестой детский дом, — после этого девочка отключилась. А Чонхо стоял и не двигался. Экран уже погас, а у него перед глазами последняя фраза, брошенная так легко, будто это ничего не значит. Как будто она там выросла.

Что за черт?

Оказавшись снова в квартире Мей, Ли стал искать хоть что-то. У него есть догадки, но так хочется найти их опровержение. Но ничего нет. Ехать куда-то он тоже не хочет. У него нет сил выяснять отношения с теми, кого так не любила подруга. До Нового года ещё как минимум месяц. Можно и подумать.

* * *

Зачем мы здесь? — девушка смотрит на коллегу, как на врага народа. Её мешки под глазами можно закручивать в рулетик. И, если честно, парню её жалко.

— Мне нужно купить коньки для ребенка. А у тебя есть дочь, помоги, — глаза Чонхона блестят в мольбе, и если надо будет, он начнет трясти нижней губой, чтобы добить.

— Эти есть у моей дочери, купи такие, — девушка, даже не глядя, тыкает в первые попавшиеся. — Пока! — она разворачивается и идет домой, не желая больше ничего слушать.

Чонхо только продолжает стоять в шоке.

В смысле?

Все так просто?

Что!?

А если размер не подойдет?

Какая это наглая особа, он её бросил?

Никакого уважения к старшим!

Что за молодежь пошла?

Даже не может помочь бедному и несчастному!

— Вам помочь? — консультант подходит к парню, чей вид так и выражает, что ему нужна помощь.

— Да, — Ли быстро берет себя в руки. — Мне нужны коньки, но проблема в том, что я не знаю размер ноги девочки. А возраст, наверное, где-то первый класс или чуть меньше?

— Вам отлично подойдут эти коньки, — консультант показывает на те же самые коньки. — Размер регулируется, так что их не придется менять так часто.

* * *

— Почему вы ходили именно на каток? — Чонхо помогает ребенку встать на лёд.

— Мой день рождения зимой, — она стояла уверенно, давая понять, что она явно лучше в этом деле, чем о ней думали.

— Когда? — почему-то хочется знать. Ещё в тот момент, когда он забирал её из детского дома, чувствовалось что-то родное. Из-за этого хотелось знать не только это, а всё.

— Не скажу, — она прищурила глаза, а перед глазами всплывает картинка.

«- Эй, это нечестно! Ты знаешь, когда у меня день рождения, скажи и ты! — парень тычет в девушку пальцем.

— Не хочу, — девушка щурит глаза. — Узнаешь за неделю до события, — высовывает язык, словно маленький ребенок».

— Знаешь, какой подарок я хочу на день рождения? — девочка тормозит, но из-за того что Чонхо этого не заметил, прокатывается вперед. Мужчина на этот вопрос только дергает головой вверх, как бы говоря, что внимательно слушает. — У меня нет фотографии сестры.

— Понял.

* * *

Мужчина решил явиться в студию, чтобы разобрать вещи. Пускай это место и является сокровенным, но осознание, что оно затягивает его в пучину, из которой не будет выхода, начинает пугать. Пусть его мир и будет серым, но это не значит, что и это место придаст красок. За семь месяцев не придало, и сейчас тоже.

Пора прощаться с ним.

Разбирая фотографии, которые в самом начале были отложены в сторону, он видит одну, которую не встречал раньше. Похоже, она была повешена незадолго до смерти. Или давно, но спрятана от глаз. Он точно сказать не может — уже давно внимания не обращал на них. Но на ней — Мей и Мая. Это было селфи, сделанное на полароид. Перевернув фотографию, он видит надпись:

«Чонхо, позаботься о моей сестре. Детский дом №6. Мая»

Капля падает на аккуратный почерк.

Черт.

Все-таки и впрямь родные.

Какого черта она молчала?

Почему раньше не сказала об этом?

Почему не доверила это ему?

Неужели она была в чем-то неуверенна?

Или это не в чем-то дело, а в ком-то?

В нем?

* * *

— Господин Ли, к детской площадке, на которой Мая каталась с горки, подходит одна из воспитательниц детского дома.

— Можно с вами поговорить?

— Конечно, — парень убирает рюкзак, освобождая место.

— Мей что-то говорила вам по поводу Маи? — женщина смотрит на то, как девочка с другими детьми, которые напросились пойти вместе с ними погулять, катается с горки.

— Нет, я узнал о ней недавно, а что? — парень мысленно уже готовится услышать что-то ужасное.

— Когда Мей пришла сюда в последний раз, её вид был слишком болезненным. Она отказалась от встречи с Маей. Передала телефон и сказала, что за её сестрой придёт лучший друг и заберёт её вместо неё, — у воспитательницы глаза на мокром месте. Но ни одна слеза не упала.

— Мей умерла от рака семь месяцев назад, — Чонхо сам для себя выяснил, что проще произносить это предложение, смотря в одну точку, и желательно, чтобы это были не люди. Потому что всегда в этот момент мелькал призрак, будто травя мысли о том, что она жива. Но в этот момент появляется не призрак, а реальный человек, ребёнок, который является маленькой родной частичкой Мей.

— Мой день рождения через неделю, что ты мне подаришь? — она смотрела не моргая. Очень хотела получить ответ на свой вопрос.

— Вот через неделю и узнаешь, — сев ровно и скрестив руки, он решил показать, что ничего не расскажет. Воспитательница рядом только тянет уголки губ вверх.

* * *

— Ого, — восхищенно тянет детский голосок. — Ты здесь живешь?

— Нет, это квартира твоей сестры, — они только переступили порог, как детское любопытство начало всё рассматривать. После услышанного Майя на мгновение застыла и вновь стала всё проверять, но уже медленнее. Будто боялась, что разрушит что-то. Что-то такое, из-за чего может всё исчезнуть.

— Ты сказал, что мы будем праздновать Новый год. Это будет здесь? — девочка остановилась в гостиной, глядя на мужчину. Тот лишь в ответ кивнул.

Полтора года спустя

За полтора года жизни с ребенком Ли Чонхо понял одно: косички — зло. Дети, конечно, тоже те еще черти, но косички злее. Особенно когда голова одного чертенка не может находиться в покое.

Его взгляд падает на фотографии в рамке. Теперь их там трое. Рамка для двух фото. На одной Мая с Мей, а на другой он с девочкой.

— Чонхо, — головушка поворачивается, чтобы увидеть мужчину, который не может справиться с косичкой, с которой мучился уже десять минут. — Мы же пойдем к тебе на работу?

— Да, — руки поворачивают голову обратно, но девочка упорно хочет говорить, глядя в глаза. Её явно не особо волнует, что там хочет этот Медведь.

— Значит, там будет Иван-дурак и та смешная девчонка? — глазки сияют так, будто она уже представляет, как пройдет её день.

Чонхо, похоже, скоро в бога уверует, если и дальше будет позволять своей коллеге видеться с дочкой. Потому что это невыносимо. Впрочем, вспоминая лицо брата, которому в такие дни приходится весь день слышать ненавистное ему прозвище, понимает: отец не переживет двух верующих в семье, когда они вернутся обратно на родину.

— Медведь, а я пойду сегодня к репетитору? — к черту косички, они ей не идут. Точнее, идут, просто она к ним не идет.

— Да, Косичка, — уже поднимаясь с дивана, он начинает собирать рюкзак.

— Не хочу! Корейский — сложный, — она садится на пол, скрещивая руки, и начинает дуть губы.

— Косичка, я понимаю, но я все равно вернусь в Корею, и ты, — указывает на маленькое нечто, — в силу своего возраста полетишь со мной. А теперь поднимайся и пошли. Нам еще надо сходить на кладбище, прибраться, — парень уже идет в коридор.

— Чонхо! — девочка звонко крикнула, а когда парень обернулся, добавила: — Я тебя люблю.