По ту сторону платформы (джен)

ЛЕТО 1971 ГОДА

— Это даже хорошо, что тебя изолируют! Всех таких уродцев, как ты! — выкрикнула Петунья, с яростью глядя на сестру.

Приближался конец августа, и Лили предстояло отправиться в Хогвартс — школу чародейства и волшебства. Она ужасно этим гордилась. Родители полностью поддерживали дочь: купили ей палочку, учебники, мантию и даже позволили выбрать сову. Они радовались не меньше самой Лили, ведь волшебница в семье маглов — невероятная редкость.

А вот Петунья, казалось, была совсем не рада такому исходу. Отношения между сёстрами всегда были натянутыми. Петунья стремилась быть во всём правильной и идеальной. Она не терпела спонтанности, странностей и чудес, являясь полной противоположностью своей непредсказуемой сестры.

— Да ты просто завидуешь! — со слезами на глазах огрызнулась Лили. — Завидуешь, что выбрали меня, а не тебя!

Петунья фыркнула и отвернулась к окну.

— Завидовать тому, что ты уродец? — язвительно бросила она, не поворачиваясь.

— Может, мне удастся уговорить Дамблдора, чтобы он и тебя взял на учёбу? — с надеждой проговорила Лили. Ей было ужасно обидно, что сестра не разделяет её восторга, и ещё горше от мысли, что они не смогут поехать вместе.

Петунья резко обернулась. Идеально уложенный пучок на затылке распался, и светлые пряди упали на лицо, но в своей ярости она этого даже не заметила. Крепко сжав кулаки, она поджала губы и, шипя, процедила сквозь зубы:

— Никогда бы я такого не захотела!

— Врёшь! — неожиданно для самой себя вскрикнула Лили. По её щекам уже блестели дорожки слёз. — Я видела письма! Те, что ты писала профессору Дамблдору! Я знаю, что ты врёшь!

Петунья замерла. Лили показалось, что сестра вот-вот расплачется, ударит её или закричит, но вместо этого она заговорила тихим, хриплым голосом, в котором звенела униженная гордость.

— Это ты с тем уродцем лазила по моим вещам?

— Не смей называть Северуса уродцем! — вспылила Лили.

На её яростную защиту из уст Петуньи вырвался сухой, скрипучий смешок. Он прозвучал в тишине комнаты громче любого крика.

— Уродцем? — переспросила она, и в её голосе появилась сталь. — Ах, да. Твой драгоценный Северус. Этот сальный, вечно подсматривающий мальчишка с Грязной улицы. Конечно, ты защищаешь его. Вы ведь оба одинаковые.

Она сделала шаг вперёд, и Лили невольно отступила. Больше не было ни слёз, ни дрожи. Лицо Петуньи превратилось в холодную, презрительную маску.

— Да, я писала Дамблдору, — выплюнула она, будто признавалась в чём-то постыдном. — Я хотела понять, нет ли лекарства от того, чем ты больна. Я надеялась, что он сможет сделать тебя… нормальной.

Это была ложь, жестокая и отчаянная, рождённая в попытке защитить свою уязвлённую душу. Но она ударила Лили сильнее любой пощёчины.

— Что? — прошептала та, чувствуя, как сердце ухает в пустоту.

— А ты что подумала? — усмехнулась Петунья. — Что я завидую? Завидую тому, что ты превращаешь чашки в крыс? Тому, что от тебя шарахаются все соседские дети? Тому, что ты общаешься с такими отбросами, как Снейп? — Она обвела комнату взглядом, полным брезгливости. — Я рада, Лили. Рада, что мне ответили отказом. Я не хочу иметь ничего общего с вашим миром. С вашим уродством. Я хочу нормальную жизнь. Нормального мужа, нормальный дом. А не это…

Она неопределённо махнула рукой в сторону окна, за которым начинался закат, окрашивая небо в волшебные, неземные цвета, которых Петунья теперь видеть не хотела.

Слёзы снова хлынули из глаз Лили, но теперь это были слёзы не злости, а скорби. Она смотрела на свою сестру и видела перед собой чужого, озлобленного человека. Та Туни, что заплетала ей косы и читала сказки на ночь, исчезла навсегда.

— Я просто хотела… — всхлипнула Лили, — я просто хотела, чтобы ты была со мной.

— Уходи, — ледяным тоном ответила Петунья, отворачиваясь к окну и скрещивая руки на груди. — Уходи в свой мир. И забери своего дружка с собой.

Лили постояла ещё мгновение, надеясь, что сестра обернётся. Но та не шелохнулась. И тогда Лили молча вышла из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь, которая в её сознании захлопнулась оглушительно и навсегда.

А через неделю рано утром Лили собралась и родители повезли её на вагзал Кинг-Кросс, мать звала старшую дочь с собой, мол, долго теперь сестру не увидешь, но та лиш презрительно фыркала и закатывала глаза. С Лили они не разговаривали всю неделю да Петуньи и не хотелось этого, теперь сестра была для неё чужим человеком.

Годы шли. Лили, приезжая домой на каникулы, привозила с собой целый мир, чуждый Петунье. Её восторженные рассказы о говорящих портретах, волшебных существах и кипящих в котлах зельях звучали для старшей сестры как яд. Петунья научилась её избегать: опускала глаза при встрече, отвечала односложно и обрывала на полуслове любую попытку заговорить о Хогвартсе.

Поначалу Лили обижалась, пыталась достучаться до сестры, пробить эту стену отчуждения. Но после сотой тщетной попытки она сдалась. Смирилась. Стена оказалась неприступной, и две некогда родные души превратились в молчаливых соседок под одной крышей.

За два года до окончания Лили Хогвартса Петунья покинула родительский дом, чтобы построить свой собственный — правильный. А через пару лет нашла идеального партнёра для этой цели. Вернон Дурсль был воплощением её мечты: абсолютно нормальный, приземлённый человек, который разделял её глубокую неприязнь ко всему странному и необычному.

Осенью 1979 года Петунья узнала от родителей, что Лили выходит замуж. За Джеймса Поттера — такого же ненормального, как она сама. А когда одним промозглым утром в окно её идеального дома постучалась сова, сжимая в когтях пергаментный конверт, Петунья даже не впустила её. Она просто взяла приглашение с подоконника и, не вскрывая, бросила его в камин, с удовлетворением глядя, как огонь пожирает последний мостик, связывавший её с миром магии.

1 НОЯБРЯ 1981

Петунья Дурсль бесшумно поднялась с постели, стараясь не разбудить мужа и сына. На цыпочках прошла в ванную. Умылась. Собрала короткие светлые волосы в тугой, аккуратный пучок. Надела серое платье без единой вычурной детали и тщательно разгладила каждую складку.

Идеально. Это было самое обыкновенное, абсолютно нормальное утро.

Открыв холодильник, женщина достала пустые молочные бутылки и взглянула на часы. Ровно через пять минут к дому подъедет молочник, чтобы забрать их и оставить свежие. Петунья пересчитала бутылки. Убедившись, что все на месте, она направилась к двери.

Щёлкнул замок. Она лишь слегка приоткрыла дверь — в лицо тут же ударил холодный порывистый ветер, а небо было затянуто плотными серыми тучами. Обычное, скучное утро. Прекрасное утро.

Женщина открыла дверь полностью, на мгновение прикрыла глаза и глубоко вдохнула свежий, влажный воздух. Холодная капля дождя упала ей прямо на кончик носа. Петунья недовольно поморщилась, открыла глаза и наклонилась, чтобы поставить бутылки на крыльцо.

Крик застрял у неё в горле, превратившись в сдавленный хрип. Стеклянные бутылки выскользнули из её пальцев. Две из них, скатившись со ступенек, с оглушительным звоном разбились вдребезги.

Прямо на её безупречно чистом коврике лежал свёрток. А в нём, укутанный в плотное одеяло, мирно спал младенец.

Вечер опустился на Тисовую улицу, укрыв её одеялом тишины и респектабельности. Вернон, извергнув серию гневных тирад о «ненормальных», наконец, уснул в кресле перед погасшим телевизором. Дадли мирно сопел в своей кроватке наверху.

А Петунья сидела за идеально чистым кухонным столом и в сотый раз читала письмо.

Пергамент под её пальцами казался ядовитым, а изумрудные чернила, выведенные аккуратным каллиграфическим почерком, въедались в сознание, словно кислота. Она знала текст уже наизусть, но её глаза снова и снова пробегали по строкам, будто пытаясь найти в них лазейку, ошибку, другой смысл.

«...последняя просьба...»

Просьба? Нет, это был приказ. Приказ от мира, который она ненавидела, от человека, который когда-то отказал ей.

«...мальчика зовут Гарри...»

Обычное имя. Слишком обычное для них.

«...Лорд Волан-де-Морт...»

Бессмысленный, уродливый набор звуков, от которого по коже бежал холодок.

Её взгляд каждый раз спотыкался об одну и ту же фразу, простую и беспощадную, как удар топора.

«Лили и Джеймс мертвы».

Мертвы.

Слово не вызывало слёз. Оно вызывало глухую, привычную ярость. Как она посмела? Как посмела умереть и вот так, без спроса, свалить на неё этот… этот груз? Оставить на пороге своего ребёнка, свою проблему, своё проклятие.

Но когда взгляд Петуньи в сто первый раз упал на эти роковые слова, что-то внутри треснуло. Перед глазами на одно короткое, мучительное мгновение встал не образ волшебницы с палочкой, а рыжая девчонка с ободранными коленками, заливисто хохочущая на качелях в парке. Её сестра.

Сухой, удушающий всхлип вырвался из её груди. Петунья зажала рот рукой, чтобы не издать ни звука. Слёзы, которых она не позволяла себе с самого детства, хлынули из глаз — горячие, злые, полные не скорби, а обиды на весь мир. Она плакала не о мёртвой Лили. Она плакала о себе. О своей разрушенной, растоптанной нормальности.

Наконец, заставив себя утихнуть, она медленно поднялась и подошла к чулану под лестницей, где устроила импровизированную колыбель в старой корзине.

Мальчик не спал. Он молча смотрел вверх, в темноту. И в этом полумраке Петунья увидела его глаза.

Проклятые зелёные глаза её сестры.

Они смотрели на неё безмолвно, изучающе. И в этом взгляде не было магии. В нём было лишь тихое детское одиночество.

Дрожащей рукой, словно боясь обжечься, Петунья протянула палец и едва коснулась его лба, обходя уродливый шрам в виде молнии. Кожа была тёплой. Он был настоящим.

На её пороге, в её доме, в её жизни теперь был Гарри..