Под рёбрами (гет)

You attract the wrong attention

Wearing colors such as those,

Boys will be boys,

Wolves will be wolves,

But what does mother know?

© Lydia the Bard

«Пусти», — кричит Аластор и, хрипя, хватается за собственное горло.

«Иди ко мне», — зовёт болото Манчак, протекая через дёсны тиной, и аллигатор смыкает челюсть на хрустнувшей лодыжке. Аластор судорожно пытается отбиться, ища каблуком подобие опоры, но трясина заполнена обгрызенными костями хозяев, убийц, беглых рабов, негров, итальяшек, каджунов, бутлегеров и воров, — мужчин, женщин, стариков, детей: для Нового Орлеана все равны.

Аластор ругает себя, садится, ёжится, морщится, нервозно взъерошив рыжину всеми десятью когтями: недавно он сбросил старые рога, а свежие, бархатные, чуть-чуть проросшие, пока ещё слишком чувствительны, — и принюхивается, замерев со ссутуленными плечами. Тьфу! Может, скоро во снах за ним начнут приходить все убитые кабаны, олени и зайцы?

Новый Орлеан пах испанским мхом, липким после полуденного зноя, — взаправду ли так было? — но спальня Рози пахнет чрезмерно-сладкими благовониями, мятым бельём и потрохами.

Ох, господи. Сон, точно сон, окончательно успокаивается Аластор, засопев с чувством облегчения, улёгшись и со смешком запустив пальцы в волосы. Всего лишь дурацкий сон, — Аластор расстался с Новым Орлеаном, когда Гарри Бишоп, продавец подержанных книг, прострелил ему череп, вообразив, что хлыщ-радиоведущий спал с его Жозетт. Глупая была смерть, честно говоря, но хотя бы смешная, достойная похорон в семейном склепе на Сент-Луис, под крестом INRI, — никто так и не узнал, скольких даго и негров Аластор утопил на болоте.

И о той, единственной, которую Аластор застрелил без умысла, тоже никто не узнал, — слишком уж громко она скрипнула калиткой, слишком рассерженно вскрикнула и заплакала: о, как же Аластора прошибло возбуждением, кровью и чем-то кисло-сладким, когда он, облизав рот, рванул ногтями лиф её платья, — красного, — обмер и наспех застегнул обратно, а по возвращении на квартиру разрыдался от стыда.

Аластор трёт двумя пальцами усатый рот, не найдя под рукой монокля, пытается вспомнить её лицо и грудь, цыкает на собственную тень и ловит себя на том, что уже не ощущает никакого стыда, — если это грешно, то почему господь сделал это таким приятным?

— Пф-ф.

Дурацкие всё-таки у грешников сны. Аластор всегда пристреливал их перед тем, как болото забирало своё.

Рози, толком не проснувшись, щупает постель под боком, погладив шерстяное одеяло:

— М-м. Всё в порядке, милый?

— Спи уже, спи.

Аластор снова трёт усы, снова садится, одёргивает ночную рубашку, шарит в ногах в поисках халата, одевается, запутавшись рукой в рукаве, выдыхает, расправив лопатки и прижав ко лбу сплетённые замком пальцы: горячий, мокрый, словно и правда только что вылез из трясины, — и ткань липнет к потной спине, а по позвонкам ползёт дрожь. Нет уж, он никогда не спутает эту дрожь ни с чем иным, — даже если ждёт её прихода с нетерпением и жаждой.

— О, чёрт возьми.

О, чёрт бы побрал! — столько лет прошло, но память о том, как пуля Гарри Бишопа расколола ему череп через правое надбровье, до сих пор скребётся крысой в гнезде под рёбрами. Когда это случилось в первый раз, то было вдесятеро больнее, — так, словно пуля насквозь прошила хребет от свода до крестца, ослепила, содрав скальп заживо; на исходе второго года у Аластора проросли рога, и через пару сезонов их пришлось сбросить, до слёз оскабливая об кору дерева, — но это даже близко не оказалось настолько мучительно.

Каждый год. Каждый.

Честно говоря, в последнее время всё это стало как-то надоедать.

— Нет, не-е-ет, не хнычь, — упрашивает Аластор сам себя чуть ли не до позорного скулежа, зачем-то вновь поправляя дрожащей рукой волосы. — Заткнись, чёртов идиот. Не самая большая плата за когти и зубы.

— Опять мигрень, да? — по-прежнему сонно уточняет Рози, переваливается с живота на спину, с хрустом потягивается и щурится, блеснув в полумраке расширенными зрачками, чёрными, как у кролика.

— Гх-х. Всё в порядке, отстань.

Аластор тихо ругается на родном диалекте сквозь зубы, нервозно ёрзает, мучается, кутаясь в винно-красный халат; Рози изучающе наблюдает за ним, раздвинув колени и подперев щеку пальцем.

Подол её ночной рубашки сбился выше положенного, обнажает молочно-бледные икры и край живота, — Аластор, покосившись, сначала смотрит на это дольше положенного, а затем одёргивает кружево подола до границы приличия.

— Рози, радость моя, драгоценная, ты меня отвлекаешь. Прикрой панталоны.

— Фу, ханжа, — снисходительно морщит Рози переносицу и выразительно зевает, показав зубы от клыков до коренных, — а я-то думала, что тебя заводит, когда я в платье.

Без помады и румян Рози выглядит старше, — мелкие морщины у глаз, ямочки у рта, особенно когда она смеётся. Городские каннибалки предпочитают уголь с костной мукой, и Рози, блюдя здешнюю моду, чернит губы в тон дёснам, подводит веки, гордится собой не меньше, чем платьями собственного пошива, — корсетными, тяжёлыми, дразняще закрытыми, роскошными до стыда. На карнавале начала таммуза, после жертвоприношений, она танцевала с шестью кавалерами, — младший из них, костлявый и по-мальчишески надменный, оробел, когда его одарили улыбкой из-под костяной маски.

Двенадцать, одиннадцать… — Аластор, мать твою, нашёл время, стоило бы уже привыкнуть. Перетерпи, и всё: в конце-то концов, разве это хуже, чем напиться до беспамятства на карнавале, надышаться благовониями и содрать с лица кожу до зубов, изгибаясь в пляске Витта? Обычная мигрень.

— Знаете, молодой человек, — Рози выразительно улыбается, не отводя взгляда, — вам не помешало бы отвлечься.

— Пфх-ха. Впервые, что ли?

…было ли так же невыносимо в прошлый раз, или он просто каждый год забывает об этом?

Нет уж, не в этот раз. Десять, девять.

Чёрт бы побрал Гарри Бишопа, эту сволочь, эту вонючую псину, чтоб он сдыхал и мучался в десять раз чаще, чем прочие грешники: все святые тому свидетели, Аластор с миссис Бишоп даже не целовался. Ревнивый козёл, из-за которого у Аластора проросли оленьи уши с рогами, — словно в насмешку над слухами обо всех замужних женщинах, которых он сопровождал домой после киносеанса или танцев. Плебей! Кто вообще продал Бишопу ружьё?

Восемь, семь.

Почему, почему именно сейчас? Он ведь должен к новолунию быть с Чарли на званом ужине, он обязан сопровождать её, выглядеть, чувствовать, разговаривать и вести себя пристойно, — так, как и полагается правой руке принцессы. Принцессе никогда не помешают полезные связи среди мещан, — что может быть лучшим доказательством её изворотливости и ума, чем сотрудничество с сомнительной персоной из Совета?

Шесть, пять, четыре.

За три секунды до приступа тень, разевая пасть, нависает над головой и выпускает наружу зубы, — и Аластор, не выдержав, всё-таки кричит, схватившись за лицо: тень всегда вцепляется в затылок зубами, когда приходит время тупо скребущейся под бровью боли.

— Гос-с-споди!

Рози, досадливо зевнув и потерев пальцами веки, влезает в домашний халат:

— Ясно. Сейчас принесу ржаной виски.

— Ещё чег-г-о…

Аластор, сжавшись и заскулив в унизительной манере, корчится в приступе: мир уменьшается до одной точки, боль сжимает, пульсирует, царапая череп изнутри, жжёт глаза, протекает онемением от гортани до дёсен, и Аластор вгрызается в собственное запястье, фаланги, когти, до крови, почти до хруста, — достаточно, чтобы не свело челюсть, но не так, чтобы оторвать напрочь, — а затем, заскулив ещё громче и жалобнее, кричит, задрав взгляд вверх, и вцепляется выше висков, норовя содрать с лица кожу до дёсен.

Плоть мерзко хрустит под хваткой, распаханная до кости, запёкшаяся кровью под ногтями, — лишь бы так, лишь бы отвлечься от иглы, пронзившей надбровье у переносицы: Аластор неосторожно переводит взгляд на притушенную спальную лампу, ещё судорожнее вонзает когти, — пот с кровью щиплет глаза, — и орёт так громко, что срывает горло и глохнет до внутреннего уха, и всё вокруг сливается в один протяжный, невыносимый, мучительный писк.

— Эй! — Рози хватает его за руки, встряхивает, прижимает к себе, словно ребёнка, погружает в тепло, гладит за левым ухом, чешет за правым, ерошит в рыжине волос, больше схожих с шерстью, вычерчивает на голове неровные веве. — Ну-ка, сладкий, заткнись. Лежи. Чш-ш, чш-ш.

Аластор, заскулив и прогнувшись в спине, грызёт собственные пальцы, — Иисус Христос, дева Мария, только бы не стошнило.

Всё это длится мучительно долго, растекаясь болью в черепе; лишь когда приступ стихает, Аластор, стараясь отдышаться после спазма и обсосать искусанные фаланги, — в первый раз было так плохо, что зубы раздробили их в кашу, — сгребает Рози в объятия, протяжно шмыгнув носом и уткнувшись в ложбинку меж ключиц. Иисус Христос, дева Мария, он самый везучий грешник в мире.

Судя по сварливо-примирительному «мамзер», Рози в достаточно хорошем настроении, чтобы не отпихнуть его прочь.

— Фу, ну тебя, сморкаться в леди как-то совсем уж неприлично.

— Мгм.

— Рука-то хоть вкусная?

— Мгм-м, — вялым, почти что довольным тоном подтверждает Аластор, щурясь снизу вверх.

— Хуже, чем в прошлом году, да? — помолчав, интересуется Рози не без толики сочувствия.

— Нет, я… знаешь, каждый год забываю, каково это. Все любят забывать плохое.

Рози утешительно целует его в расцарапанный лоб, затем — в щеку, слюняво лижет дрогнувшие веки с ресницами и тут же несильно шлёпает по той же щеке, — впрочем, эта бесцеремонная пощёчина утешает лучше всех её воркований.

Аластор трогает висок и морщится, изображая обиду.

— За что мне такое наказание, мэм?

— У-у, тебе мало? Зажарю прямо на разделочном столе, когда очухаешься, — тихим тоном воркует Рози, очертив пальцем его кадык и огладив низ горла, — невзначай, мягко, словно играет с добычей, сломав ей шейные позвонки. — Терпи. Кошмары снятся, да?

— Допустим.

— Это не ответ, детка.

— Если я скажу «да», ты замолчишь?

— Не-е-ет. Ты мой муж, не отвертишься.

«Мне снится Новый Орлеан, Миссисипи, болото с аллигаторами и испанский мох. До сих пор. Новый Орлеан всегда снится мне в тот день, когда Гарри Бишоп прострелил мой череп. А ещё хочу задержаться у твоего шведского стола подольше, понимаешь?» — проговаривает Аластор одними губами, ещё раз обсасывает укусы и, высвободившись из объятий, раздражённо щупает мокрое от крови надбровье.

— Тьфу. Насколько вообще всё плохо?

— Взрослый мальчик, переживёшь, — отвечает Рози громче прежнего и снова ложится, с демонстративным пренебрежением раскинувшись локтями на обе подушки. — Иди-ка ты… вон из моей спальни, живо.

— Ты жестока, дорогая моя, — нарочито-жалостливо упрекает Аластор, вытерев тыльным запястьем стёкшую кровь со рта. — Я же уезжаю послезавтра, помнишь? Могла бы для разнообразия чуть-чуть меня пожалеть. Самую малость.

— Ах, то-о-очно, как же я могла забыть? — с нарочитым сожалением соглашается Рози, накручивая на палец прядь волос у уха, — я ведь самая жалостливая женщина в городе. Ты ведь за это меня любишь, так? За то, что я всякий раз объезжаю одну ленивую тощую рыжую задницу, чёртов олень?

Аластор лишь фыркает, достаёт из кармана сигареты с зажигалкой, зажимает одну в зубах и, подпалив фильтр от искры со щелчком, буднично закуривает, совершенно не трудясь запахнуть халат: чёрта с два он позволит с собой нянчиться.

— Хочешь, отвар сделаю?

— Не хочу. Лучше дров в камин подбрось, холодно нынче, — в привычно-деловой манере распоряжается Рози, потершись щиколоткой об щиколотку.

— О-о, настолько не хочешь, чтобы я тебя грел, да?

Аластор довольно хихикает, когда та, закатив глаза с возмущённым «пф-ф-х», толкает его ступнёй в бедро:

— Аластор! Знаешь, кто ты такой? Ты отвратительный, самодовольный, грязный, вонючий, ни на что не годный мужлан. Сколько раз я тебе запрещала курить в постели, м-м?

— Благодарствую за комплимент, мэм, — по-джентльменски кланяется Аластор, приложив пятерню к сердцу, и протяжно выдыхает вверх. Нет, нет уж, — ему нужно побыть одному… наверное. Нужно же, да? — Может, сыграем в камень-ножницы-бумага? Если я выиграю, то до конца этого визита ты не запрещаешь мне курить. Идёт?

Рози, смерив взглядом его профиль, звучно щёлкает пальцами и требовательным жестом указывает на сигарету во рту.

— Аластор.

— М-м?

— Прекрати ломать комедию, сладкий. Дай-ка и мне покурить.

— Только если как следует попросишь, прелесть моя.

Нужно ли?

— О-о, нет уж, пупсик, я просить не буду. Это ты виноват. Ты разбудил меня, и я хочу курить и отвар… ну, который с сушёным базиликом. А ещё ты задолжал мне вальс на приёме у Готье де Шатильона, если помнишь, — будничным тоном перечисляет Рози и, разлёгшись, по-прежнему небрежно накручивает на палец прядь. — И достань ржаной виски. Тогда, может быть, и прощу.

— Точно простишь?

— Ну, если так уж хочешь спать один…

— У-у, ты жестокая. Давай, посади меня на поводок ещё, — покаянно заламывает Аластор запястья и, небрежным жестом смяв сигарету в пепельнице, вцепляется когтями в кружевной лиф ночной рубашки.

— Пх! Да я бы и голову-то твою рогатую… в гостиную…

Рози столь же сумбурно хватает его, собственнически мнёт ногтями ворот халата, зализывает ободранное до царапин, солёное от крови лицо, кусает, ахает, суёт за щеку палец, прикусив на сгибе. Аластор по-супружески умело щупает её грудь, зарывшись в привычный запах с очередным, на этот раз беспечным «прости-прости-прости», гладит меж бёдер под бельём и вновь задранным кружевом, залезает на неё сверху без уточнений, смяв коленом одеяло, и некрепко, — совсем не так, как с собственными пальцами, — впивается зубами в шею, капая слюной с чёрных дёсен, а когтями — в кожу поясницы.

Должно быть, ниже спины останутся царапины, — впрочем, Рози любит, когда Аластор царапает её, кусает и оставляет следы под корсетным платьем, лифом и юбками. Говорят, мортидо и либидо похожи на Кастора и Поллукса в скоплении Близнецов, — всегда вместе, никогда порознь.

— Агх, негодяй, больно. Глубже хочешь?

— Я очень, оч-ч-чень обожаю тебя, ты же знаешь, да? Я бы у тебя под рёбрами поселился.

— Знаю, знаю. Заткнись, животное, — негодует Рози, взъерошив, сжав и дёрнув отросшую на затылке рыжину. — М-м… знаешь, заниматься этим в постели как-то не comme il faut. Слышишь? Может, лучше на столе?..

— Нет-нет, не-ет, пожалуйста, у меня спина отвалится. Пять минут, пожалуйста, мне надо. Побудь со мной ещё, — упрашивает Аластор, нежась в её руках и уткнувшись в грудь до сих пор ноющим из-за мигрени лбом, шумно вдыхает всеми ноздрями, выдыхает, норовит ещё раз вцепиться в шею, — скорее играючи, чем всерьёз, — и недовольно сопит, когда ему не позволяют, но быстро сдаётся. — Ещё пять минут, а потом пойдём курить на кухню, как и подобает приличным людям, и я заварю этот сраный базилик… хорошо?

Рози, примирительно хмыкнув, щекотно чешет ему проросшие зачатки рогов, а затем — приобнимает, по-свойски хлопнув ниже спины:

— Господь с тобой, пупсик, подождёт. Не спеши.

Аластор кивает, по-животному пискнув в знак согласия, сползает к бёдрам и ёрзает в низу живота, разлёгшись между её ног с откровенной наглостью любовника: что ж, он не прочь послушаться, — плотские игры намного приятнее.

— Нижайше благодарствую за оказанную милость, мэм.

Нет, незачем спешить, — он останется у Рози ещё на неделю, как раз успеет вернуться до званого ужина: нет ничего страшного в том, чтобы чуть-чуть задержаться. Может быть, время здесь утратило прежнюю цену: кто знает? — или, может быть, Аластор просто стал слишком ленив, как это бывает с некоторыми грешниками. Может, что-нибудь ещё. Плевать, — он дома.

А мир, — прежний мир, построенный на утопших в болоте костях негров и белых, липкий, влажный из-за испанского мха, тот мир, где течёт Миссисипи… ах, чёрт с ним. К чёрту! Разве Аластору нужно раскаяние? Аластору нужен Гарри Бишоп, стакан виски и возможность впиться в женскую грудь до самых рёбер, туда, где Адам-отец был разодран надвое вместе со всеми внутренностями: если всё это грешно, то почему господь сделал Еву-мать такой сладкой?

— Она до сих пор не знает, да? Шарлотта. Не рассказывай ей, незачем ей знать, что ты бываешь… вот такой. — Рози, довольная и мокрая, чуть-чуть раздвигает ноги и намекающе трётся лодыжкой об его бок. — Мы должны быть надёжной опорой для принцессы, милый.

Аластор, опершись на её бедро, со смешком целует изгиб оголённой шеи, — затяжно, пресыщенно, не менее щекотно из-за усов, точь-в-точь там, где под языком ощутимы следы от зубов:

— Чёрта с два мы ей расскажем, моя хорошая.