Голодные игры: Призрак (джен)

Глава 1

Боль пришла раньше, чем сознание.

Она просачивалась сквозь темноту медленно, настойчиво — как вода, которая всегда находит трещину в камне. Сначала далёкая, приглушённая, будто из-за толстой стены. Потом ближе. Острее. Настоящая.

Левое плечо горело — глубоко, пульсируя жаром с привкусом воспаления. Бедро ныло тупо и ровно. Рёбра отзывались на каждый вдох так, словно между ними вбивали тонкие раскалённые гвозди.

Пит Мелларк открыл глаза.

Белый свет ударил по сетчатке почти физически. Он зажмурился, попытался поднять руку — и не смог. Запястья были зафиксированы. Лодыжки тоже. Мягкие ремни не врезались в кожу, но держали надёжно, без люфта — будто о нём заботились так же тщательно, как о лабораторной пробирке.

Он снова открыл глаза — осторожнее, давая зрачкам время привыкнуть.

Комната была белой целиком. Стены, потолок, пол — один и тот же стерильный оттенок, без теней, без углов, без стыков. Свет исходил будто отовсюду и ниоткуда сразу, лишая пространство глубины. Невозможно было понять, где источник, невозможно — оценить размеры. Комната казалась одновременно бесконечной и тесной до удушья: ловушка для восприятия.

Сенсорная депривация, подумал он спокойно. Первый этап — лишить ощущения времени и пространства.

Он лежал на металлическом столе — холодном, гладком, с небольшим наклоном. В сгибе левой руки темнел след от иглы. Температура в комнате была чуть ниже комфортной — ровно настолько, чтобы тело всё время помнило о себе.

Тишина здесь была не отсутствием звука, а давлением. В ней отчётливо слышались удары сердца, дыхание, глухой шум крови в ушах. Глазу не за что было зацепиться: ни трещины, ни пятна, ни изъяна. Лишённый внешних опор, разум начинал пожирать сам себя — вытаскивать наружу то, что лучше бы оставалось в тени.

Пит закрыл глаза и сосредоточился на дыхании.

Вдох — на четыре счёта. Пауза. Выдох.

Он не знал, где этому научился. Но тело подчинялось — так же, как подчинялось многому другому, чему Пит Мелларк, пекарь из Двенадцатого, никогда не учился.

Воспоминания о последних днях приходили обрывками.

Капитолий. Ночные улицы, залитые неоном. Ищейки — волна за волной. Миротворцы — отряд за отрядом. Он убивал не из ярости и не из азарта. Просто потому, что иначе было нельзя. Потому что где-то далеко, в Тринадцатом, ждала Китнисс.

Он помнил, как двигался той ночью. Не как испуганный мальчишка, а как что-то собранное, экономное, лишённое сомнений. Каждое движение имело смысл. Каждый выстрел — цель. Миротворцы в белой броне перестали быть людьми и стали препятствиями. Когда закончились патроны, он взял нож. Когда сломался нож — работал руками.

В конце — заброшенное здание. Он ввалился внутрь, потому что больше не мог бежать. Их было слишком много.

— Не стрелять! Он нужен живым!

Наручники. Чужой голос:

— Президент Сноу хочет закончить ваш разговор лично.

Значит, Сноу. Для него был важен тот разговор — через экран, «онлайн», как это называли капитолийцы. Сноу задавал вопросы: кто он такой и откуда у простого парня эти навыки. Ответов он так и не получил — и, выходит, не собирался отпускать без них.

Они не дали ему умереть. Значит, он был им нужен.

И раз уж делать больше было нечего, оставалось думать.

Пит закрыл глаза и потянулся к той второй памяти, которая жила в нём рядом с пекарней и Китнисс. Память о другой жизни. О другом мире. О человеке по имени Джон Уик.

Образы приходили фрагментами. Дом. Женщина, которую он любил. Потеря — острая, невыносимая. И то, что последовало за ней: руки, которые знали, как убивать, прежде чем сознание успевало дать команду; инстинкты, отточенные годами.

Пит так и не понял, как это стало возможным. Он помнил свою жизнь — пекарню, семью, школу, Китнисс — с той же ясностью, с какой помнил жизнь Уика. Теплоту муки на ладонях. Тяжесть свежего каравая. Редкую мягкость в глазах матери.

Но поверх этого, как чернила на чистом холсте, ложились другие ощущения: холод стали в руке, шероховатость рукояти пистолета, запах дождя на асфальте Нью-Йорка. Это была не просто информация — это была чужая жизнь, проросшая сквозь его собственную, как сорняк, который не вырвать, не повредив корни.

Две памяти в одном теле. Как это работало — он не понимал. Но понимание было роскошью, которую сейчас нельзя себе позволить.

Звук был едва слышен для обычного уха, но в такой тишине показался оглушительным: шипение пневматики, щелчок. В белой стене открылась дверь.

Пит не стал открывать глаза сразу — притворился, что всё ещё без сознания.

Шаги были мягкими, уверенными. Один человек. Запах антисептика и дорогого одеколона.

— Мистер Мелларк, — произнёс спокойный, интеллигентный голос. — Я знаю, что вы очнулись. Ваше дыхание изменилось три минуты назад.

Пит открыл глаза.

Перед ним стоял мужчина лет пятидесяти — аккуратный, на первый взгляд неопасный, с внимательными глазами. Белый халат поверх дорогого серого костюма. Ни оружия, ни охраны — но его присутствие тревожило сильнее, чем отряд миротворцев.

— Можете звать меня просто доктором. Я буду заниматься вашей… реабилитацией.

— Где я?

— В учреждении для особых случаев. А вы, мистер Мелларк, — крайне особый случай. Проникновение в президентскую резиденцию. Разговор с президентом. И то, что вы устроили на улицах Капитолия… такого не делал никто.

Доктор подошёл к пульту, слившемуся со стеной. На экране появились кадры — записи с камер. Пит увидел себя со стороны: как он двигается, как убивает.

— Видите эти движения? Это не «инстинкт». Это годы и годы тренировок. Мышечная память, доведённая до автоматизма. — Доктор повернулся к нему. — Ваш мозг показывает интересные рисунки активности. Как будто в нём существуют два набора воспоминаний.

У Пита неприятно сжалось под рёбрами.

— Я — Пит Мелларк. Парень из Двенадцатого.

— Это часть правды. Но не вся. — Доктор наклонился ближе. — Президент Сноу хочет знать остальное. И мы узнаем.

Пит безразлично посмотрел в потолок.

— У нас есть методы, — продолжил доктор мягко, будто говорил о лечении. — Можно добраться до самых глубоких слоёв памяти. До того, что человек прячет даже от самого себя.

Пит знал это слово. Хайджекинг.

— Вы не сломаете меня.

Доктор улыбнулся снисходительно.

— Мы не собираемся вас ломать. Мы собираемся вас понять. А потом — сделать полезным.

Он остановился у двери.

— Отдыхайте, мистер Мелларк. Завтра начнём.

Дверь закрылась и снова стала частью стены. Пит остался один со своими мыслями — и с вопросом, который не отпускал.

Чего они хотят?

Понять его — да. Два набора памяти в одном теле — их хлеб. Если они доберутся до «Уика», если вытянут ту часть, которая умеет выживать…

Китнисс.

Мысль о ней пришла внезапно, как удар под дых. Где она сейчас? Знает ли, что его схватили? Он вспомнил их последний разговор: она не хотела его отпускать, называла это безумием. Но он пошёл, потому что тогда другого выхода не было. А потом остался — потому что Сноу должен был умереть.

Он почти успел. Так ему казалось. Добрался до бункера — и мог бы убить Сноу, если бы тот не прятался где-то ещё, за чужими спинами.

Они не получат её, подумал Пит. Что бы они ни делали.

* * *

Доктор вернулся на следующий день с санитарами и оборудованием: штативы, провода, шлем с электродами.

— Ассоциативное картирование, — объяснил он. — Я буду показывать вам изображения, а приборы — фиксировать реакцию.

Игла вошла в вену. Холод расползся по руке, за ним пришло тепло, затем туман в голове. Шлем опустился на виски.

— Смотрите на экран. И постарайтесь не сопротивляться.

Первое изображение — пекарня. Тепло. Безопасность. Дом.

— Положительная ассоциация, — донёсся голос доктора откуда-то издалека. — Базовая.

Второе — арена. Рог Изобилия. Тела вокруг. Адреналин, страх — и что-то ещё, холодное, сосредоточенное, не принадлежащее Питу Мелларку.

— Интересно. Двойная реакция.

Третье — Китнисс.

Её лицо заполнило экран. Сердце Пита забилось чаще. Любовь — такая очевидная, что её не спрятать.

— Очень сильная связь.

Картинка сменилась.

Та же Китнисс — и боль. Разряд через электроды, короткий, резкий. Пит вскрикнул, дёрнулся в ремнях.

— Вы должны понять, мистер Мелларк, — доктор поправил манжету безупречного серого костюма, — мы не просто мучаем вас. Мы делаем тонкую хирургию сознания. Ваш разум — запутанный клубок нитей, и некоторые явно принадлежат не вам. Президент Сноу крайне заинтригован тем, как пекарь освоил тактику городского боя, которой позавидовали бы лучшие инструкторы Капитолия.

Снова изображение. Снова разряд. Китнисс на арене. Китнисс на интервью. И каждый раз — боль.

— Классическое условное формирование, — продолжал доктор. — Мы связываем образ мисс Эвердин с негативными ощущениями. Со временем мозг начнёт избегать мыслей о ней.

Пит пытался держаться за настоящее. Не за постановочные кадры, а за то, что было живым — её голос, её запах, тяжесть её руки в его ладони. Но наркотики размывали границу между реальным и навязанным.

И где-то на краю сознания что-то шевельнулось.

После сессии доктор изучал данные с нескрываемой растерянностью.

— Во время процедуры произошла аномалия, — произнёс он. — Ваш мозг показал то, чего не должно быть. Области, которые обычно спят, включились и оставались активными. Как будто что-то проснулось.

— Может, я просто упрямее, чем вы рассчитывали, — хрипло бросил Пит.

— Нет. Это другое. — Доктор убрал планшет. — Завтра продолжим. С увеличенной дозой.

Когда он ушёл, Пит сделал то, что умел лучше всего: провёл инвентаризацию.

Китнисс. Кто она для меня?

Ответ пришёл сразу: любовь. Причина выжить и жить дальше. Они не смогли это перекроить — пока.

Он закрыл глаза и потянулся к той второй части себя — не к картинкам, а к присутствию, тёмному и спокойному, в глубине.

Ты здесь?

Ответ пришёл не словами, а ощущением — образом. Крепость на скале, омываемая волнами. Стены стояли, но по ним уже шли трещины.

Не всё удержать, говорил образ. Периферию — лица, имена, мелкие подробности — они отнимут. Но ядро можно закрыть. Чувства к ней. Навык выживания. Если сделать правильный выбор.

Пит понял. Ему предстояло выбрать — жестоко и сознательно. Отдать часть себя, чтобы сохранить главное.

Он начал сортировать воспоминания.

Китнисс — в центр. Первая встреча в школе. Хлеб, который связал их навсегда. Признание перед всем Панемом. Поцелуй на арене — того момента он сам не помнил: тогда он был в отключке, но потом видел запись десятки раз. Её слова: «Ты нужен мне» — не «удобен», не «полезен». Нужен.

Это — главное.

Остальное — детство, мелочи, лица на улицах Двенадцатого — он отодвигал к краю. Туда, где это можно потерять. Каждое отпущенное воспоминание отрывалось с мясом, но он знал: защитить всё нельзя.

* * *

Вторая сессия была хуже.

Доза — больше: туман гуще, сопротивление слабее. Разряды — сильнее и длиннее. И изображения — уже не просто кадры, а откровенная, грязная работа.

Китнисс целует Гейла.Китнисс смотрит с ненавистью.Китнисс говорит: «Ты никогда мне не был нужен».

Пит знал, что это подделка. Но под препаратами знание не спасало: образы впивались в мозг и оставались там, как занозы.

— Прогресс, — удовлетворённо говорил доктор. — Сопротивление снижается.

Пит искал опору не в картинках — в ощущениях. В том, что не подделать до конца. Тепло её ладони. Тон её голоса, когда она сказала те слова. Молчание между ними — настоящее, не сыгранное.

После сессии он провалился куда-то глубоко — не сон и не беспамятство. Падение сквозь слои боли и страха, вниз, туда, где свет не достаёт дна.

Он очнулся в пекарне.

Знакомые стены пошли трещинами. Печи горели неровно. За окнами — белый свет, разъедающий тени. Хайджекинг проник и сюда.

Уик стоял у разбитого окна. Чёрный костюм помят, лицо измождённое.

— Они бьют по связям, — сказал он, не оборачиваясь. — По воспоминаниям о ней. И обо мне. Мы — один разум, две конфигурации. Они пытаются перезаписать тебя, но натыкаются на меня. Их это сбивает.

Белый свет за окном стал ярче. Трещина пробежала по полу.

— Я не удержу всё, — напряжённо продолжил он. — Периферию заберут. Но ядро — прикрою.

— А ты?

— Уйду глубже, чем они могут достать. Когда понадобится — позови. — Он повернулся к Питу. — Когда они покажут что-то о Китнисс, не упирайся лбом в стену. Уходи вниз. Ищи то, что они не умеют искажать. Не картинки — чувства.

Пол под ногами провалился. Пит падал вверх — к белому свету процедурной.

* * *

Он открыл глаза. Доктор склонился над приборами.

— Это невозможно, — говорил он кому-то. — Сопротивление не падает. Оно стабилизировалось. Как будто внутри что-то перестроилось. Нужно больше данных, подобрать пропорции… и не угробить его раньше времени.

Пит слушал и чувствовал странное, холодное удовлетворение. Битва только начиналась, но первый раунд был не за ними.

Сессии шли день за днём. Дозы росли, разряды становились сильнее. Они пробовали разные подходы: изображения, звуки, запахи. Искажённый голос Китнисс. Её лицо, смешанное с чем-то отвратительным.

Каждый раз Пит терял что-то.

Мать — остался факт, но пропала связь. Отец — лицо расплывалось, становилось чужим. Братья — он знал, что они были, но детали уходили, как вода сквозь пальцы.

Каждая потеря оставляла дыру в ткани личности. Но центр держался. Китнисс оставалась чёткой, яркой.

Пит научился уходить от навязанной боли. Не бороться напрямую — проваливаться глубже, туда, где разряд становился далёким эхом. Там он находил её — не экранную, а настоящую. Моменты, которые принадлежали только им.

* * *

Однажды доктор вошёл в сопровождении людей в военной форме. Голос звучал напряжённее обычного.

— Повстанцы активизировались. Тринадцатый наступает. Президент Сноу требует результатов быстрее. Мы переходим к следующей фазе: не просто стирание — замещение. Наша задача — превратить любовь в ненависть.

Военный держал шприц с жидкостью странного цвета. Игла вошла в вену. Мир поплыл.

Пит снова оказался в руинах пекарни. Уик ждал его — едва различимый силуэт в белом свете.

— Новый препарат, — сказал он. — Они хотят подменить чувства.

— Знаю.

— Что будем делать?

— Выбирать, как раньше. Что сохранить, а что отдать.

— Я уже столько отдал.

— Придётся отдать ещё.

Пит оглядел руины.

— Прикрой её. Прикрой то, что нужно, чтобы вернуться. Остальное я отстрою. Если выживу.

Свет вспыхнул. Пит почувствовал, как что-то внутри рвётся.

Воспоминания о матери и отце — голоса, прикосновения — исчезли окончательно. Остался сухой факт существования. Даже имена ушли. Воспоминания о братьях — смех, ссоры — тоже потянулись в белую пустоту.

Боль была не телесной. Это была пустота в голове — там, где ещё недавно жили голоса и тепло.

Пит очнулся. Доктор изучал данные со странным выражением — смесь разочарования и профессионального любопытства.

— Вы потеряли значительную часть периферийных воспоминаний, — произнёс он наконец. — Семейные связи, детские впечатления — стёрты. Но центральная связь с мисс Эвердин не только сохранилась. Она усилилась. Как будто вы сожгли всё вокруг, чтобы оставить её одной-единственной.

Пит молчал.

— Так не бывает. Препарат воздействует на связи одинаково. Нельзя выбирать.

Можно, подумал Пит. Но не сказал.

— Президент будет разочарован.

— Посмотрим, — спокойно заметил доктор. — У нас ещё есть время.

Дверь закрылась.

Пит прошёлся по остаткам памяти. Пекарня — руки помнили движения, но чувство ушло. Двенадцатый — карта без ощущения дома. Он знал, что должен испытывать горе, но вместо него была холодная пустота человека, который научился отсекать лишнее, чтобы выжить.

Но Китнисс оставалась. Чёткая. Живая. Настоящая. Серые глаза. Тёмные волосы. Её голос. Пока она была там — они не победили.

* * *

Сессии продолжались. Пару раз он просто отключался в процессе, и его оставляли в покое на несколько дней — чтобы тело не развалилось раньше времени.

Доктор пробовал новые препараты, новые приёмы. Видео Китнисс с повстанцами. Голос диктора: «Она предала тебя. Она никогда тебя не любила».

Пит уходил глубже.

Он находил её — не подменённую, не исковерканную. Представлял, как строит крепость внутри собственного сознания. Каждое воспоминание о Китнисс — её смех у воды, запах хвои от куртки, решительный блеск глаз — становилось кирпичом. Он замуровывал их в самом нижнем слое памяти, оставляя снаружи пустые оболочки: даты, имена, сухие факты. Он строил лабиринт, в котором препараты будут бродить, пока не устанут.

Однажды доктор пришёл без оборудования.

— Вы самый интересный случай за всю мою карьеру, — сказал он. — Мы ввели достаточно препаратов, чтобы стереть память десятку людей. А вы всё равно помните её. Любите. Хотите вернуться.

— Да.

— Почему?

— Потому что она — единственное, что ещё имеет значение. Единственное, у чего оно осталось.

Доктор помолчал.

— Вы потеряли воспоминания о семье. О доме. По всем показателям вы должны быть сломлены. Но держитесь за одного человека — и вам хватает.

— Вы не поймёте.

— Возможно. — Доктор отвёл взгляд. — Но война идёт. А пока она идёт — вы будете здесь.

Он ушёл.

Пит остался в белой тишине. Он думал о Китнисс — о том, как странно и страшно стало понимать: чтобы выжить, ему нужна одна мысль, одна эмоция. И ею была она. Будущее, которого могло не быть — но которое он всё равно держал.

Он не знал, выберется ли отсюда. Не знал, каким станет, если выберется. Но знал: пока он помнит — они не победили.

* * *

Пит закрыл глаза и потянулся туда, где ждал Уик.

Снаружи что-то происходит, пришло ощущение. Война. Повстанцы давят.

Он не знал, откуда это знание. Может, обрывки разговоров охраны. Может, напряжение доктора. А может — глубже.

Они придут за нами?

Ответ был не словами, а образом: дверь, распахивающаяся в темноту. Фигуры с оружием.

Может быть.

Пит открыл глаза. Белая комната была прежней — стены, потолок, ремни, металлический стол.

Но он изменился.

Пит Мелларк, который вошёл сюда мальчишкой с домом, семьёй, лицами и голосами, исчез. На его месте был тот, кто потерял почти всё, но удержал главное. Тот, кто знает цену каждому воспоминанию — потому что платил за них болью.

Где-то за стенами шла война. Дистрикты поднимались против Капитолия. Китнисс — его Китнисс — боролась. И он будет бороться тоже.

Каждая сессия, которую он переживал, была маленькой победой. Каждое воспоминание о ней — актом сопротивления.

Они хотели сделать из него оружие против тех, кого он любит. Он не даст им этой радости.

Я вернусь к тебе, подумал Пит. Обещаю.

И где-то в глубине — там, куда боль не добирается, — горел огонь, ждущий своего часа.

Глава 2

Успокоительное превратило мир в вязкий туман, но мыслей не выключило — только замедлило. Они ходили по кругу и неизменно возвращались к одному: к его лицу на экране.

Китнисс лежала в своей комнате, глядя в серый потолок Тринадцатого. Комната была маленькой и безликой, как всё здесь, под землёй. Узкая кровать, металлический шкаф, лампа с тусклым жёлтым светом. Ничего лишнего. Ничего своего.

Лекарства не приносили настоящего отдыха. Они просто ставили между ней и миром стекло — глушили ярость, превращая её в тупое, бессильное раздражение. Воздух казался тяжёлым, пах бетоном и озоном, и Китнисс ловила себя на странной мысли: даже в лесу, под самой злой грозой, дышалось легче, чем здесь — под защитой сотен метров породы.

Стоило закрыть глаза — и сразу всплывала трансляция. Пит в свете капитолийских прожекторов: раненый, избитый, но всё ещё опасный — опасный так, как бывает опасен не загнанный зверь, а человек, который умеет держать себя в руках.

Она видела это несколько часов назад. Наручники, коридор, ровные шеренги миротворцев. Камеры транслировали всё на весь Панем — чтобы каждый увидел «поверженного врага». Лицо — в синяках и ссадинах. Но он шёл сам. Не сгибаясь. Не пряча взгляда.

Китнисс прокручивала этот отрывок в голове снова и снова. Даже в цепях его движения сохраняли ту странную, пугающую точность, которую она заметила ещё на Квартальной бойне. Он не просто шёл — он считывал обстановку. Быстрый, цепкий взгляд скользил по лицам, по оружию, по углам, по камерам. На мгновение он едва заметно перехватил запястья — проверил, как сидят замки на наручниках. В этом жесте было столько холодной деловитости, что Китнисс невольно поёжилась.

Эта сцена засела в памяти болью: она держалась за него — и одновременно боялась. Боялась того, кем он стал. Боялась, не потерял ли себя по дороге.

— «Реабилитация», — произнёс Сноу в следующем обращении так, будто само повторение делает ложь правдой. — «Этот молодой человек стал жертвой жестокой промывки мозгов со стороны повстанцев. Мы восстановим его разум и вернём ему человечность, которую они отняли».

Ложь. Каждое слово — ложь, завернутая в отеческую заботу. Китнисс знала, что скрывается за этим «реабилитация». Все в дистриктах знали — просто почти никто не произносил это вслух. Победители, которые возвращались из Капитолия изменёнными. Пустые глаза. Странные реакции. Внезапные приступы ярости или паники, как будто внутри человека кто-то дёргал за невидимые нитки.

Хайджекинг. Промывание мозгов ядом трекер-ос, болью и выученной реакцией. Превращение человека в оружие против тех, кого он любит.

Она попыталась вскочить, когда услышала это. Попыталась кричать, требовать немедленной операции. Её удержали — Хэймитч, кто-то из охраны, — а потом пришла женщина в белом халате с иглой, и мир стал мягким и далёким.

Но даже сквозь туман Китнисс помнила его глаза. На секунду — всего на секунду — камера дала крупный план, и она увидела то, чего остальные не заметили.

Он не был сломлен.

В глубине глаз горело что-то упрямое, несгибаемое — маленький огонь, который не тушат ни наручники, ни прожекторы.

Держись, подумала она тогда. Пожалуйста, держись.

Она не спала. Просто лежала, пока серый свет не начал меняться: в Тринадцатом не было окон, но система освещения имитировала день и ночь. Утро пришло холодное и равнодушное.

В дверь постучали. Хэймитч вошёл, не дожидаясь ответа — привилегия наставника и почти единственного человека, которому она ещё верила.

Выглядел он так же плохо, как она себя чувствовала: тёмные круги под глазами, щетина, помятая одежда. Алкоголь в Тринадцатом был под запретом, и Хэймитч переживал это тяжело. Но сейчас его трезвость пугала: взгляд слишком ясный, слишком прямой — и боли в нём было слишком много.

— Есть новости, — бросил он, садясь на единственный стул. — Наши в Капитолии сумели передать кое-что.

Китнисс приподнялась. Туман отступил, вытесненный чем-то острым — надеждой или страхом; она не различила.

— Где он?

— Точно не знаем. Капитолий засекретил всё, что связано с ним. Перевели куда-то сразу после обращения Сноу — и тишина. Даже наши внутри не могут пролезть.

— Тогда что это за новости?

Хэймитч устало провёл ладонями по лицу — жест, который она видела сотни раз.

— Новости в том, что они его боятся. Я видел сводки о том, что он сделал в городе, прежде чем его взяли. Сотни миротворцев. Попытка прорваться в президентскую резиденцию. Разговор со Сноу — ну, почти. — Он качнул головой. — Они такого не видели. Один человек против всего Капитолия — и он почти прошёл.

Китнисс стиснула зубы, чтобы не спросить вслух то, что и так рвало горло: «И что теперь?»

— Военные аналитики вторые сутки перемалывают записи его пути к бункеру, — продолжил Хэймитч, и в его глазах мелькнул опасный, чужой интерес. — Они в ступоре, Китнисс. Пит обходил слепые зоны камер, ставил ловушки из мусора и железа, менял позиции быстрее, чем штурмовые группы успевали договориться, что вообще происходит. Это не «арена». Это другое. Городская война. Знание человеческого тела. Он бил в сочленения брони так, будто сам её проектировал.

Китнисс вспомнила размытые кадры из новостей: тень, скользящая по улицам, и тела, остающиеся за ней. Это был Пит — и не Пит. Тот мальчик, которого она знала, не мог двигаться так. Не мог убивать с такой холодной точностью. Таких глаз у него не было. И всё же это был он.

— И что это меняет? — спросила она глухо.

— Меняет всё. Они его не убьют. Он слишком ценен. Они будут разбирать его на части — не ножом, так иглой. Поймут, как он это делает. И попробуют использовать.

— Против нас, — тихо сказала Китнисс.

— Против нас. Против тебя, — подтвердил Хэймитч.

Китнисс сжала край одеяла так, что побелели костяшки.

— Мы должны вытащить его.

— Знаю. И будем пытаться. Но сначала — совещание. Коин хочет тебя видеть.

Командный центр Тринадцатого был в самом сердце комплекса: огромное помещение с низким потолком, экранами, картами и людьми в серой форме. Воздух пах бессонными ночами и тяжёлой работой, напряжение висело в каждой паузе.

Президент Коин сидела во главе длинного стола. Китнисс видела её уже не раз, и каждый раз поражалась тому, как мало эта женщина позволяет себе вовне. Бледное лицо, седые волосы, глаза цвета стали — холодные, расчётливые. Взгляд, который оценивает людей так же спокойно, как склады на карте: сколько есть, сколько нужно, сколько можно потерять.

Коин была идеальным продуктом Тринадцатого: собранная, точная, будто внутри у неё вместо крови — таблицы. Под её взглядом Китнисс чувствовала, как сама превращается в строку — «символ», «ресурс», «единица».

И здесь, в командном центре, особенно ясно было: они с Питом просто сменили арену. Сноу хотел их сломать. Коин — использовать. И Китнисс не знала, что отвратительнее.

Рядом с Коин стоял Плутарх Хэвенсби и несколько военных советников, чьих имён Китнисс даже не пыталась запомнить.

— Мисс Эвердин, — произнесла Коин ровно, без намёка на сочувствие. — Я понимаю ваше желание участвовать. Но вы должны понимать: спасательная операция сейчас невозможна.

Китнисс осталась у двери. Садиться за стол означало согласиться играть по их правилам.

— Почему?

— Потому что мы не знаем, где он. Потому что после его действий Капитолий поднял уровень готовности: усиленные патрули, проверки, комендантский час. Любая попытка проникновения обойдётся нам десятками жизней. Возможно — сотнями.

— Вы обещали, — голос Китнисс дрожал, но не от слабости — от ярости. — Когда я согласилась стать Сойкой, вы обещали, что спасение Пита будет приоритетом.

— Когда появится возможность, — уточнила Коин.

— Её нет, — отрезала Китнисс.

Плутарх кашлянул, пытаясь сгладить острые углы.

— Мы работаем над этим, Китнисс. Агенты ищут информацию. Как только выясним, где его держат…

— Сколько? — перебила она. — День? Неделя? Месяц? Каждый час там — это ещё один час, когда они ломают его.

Коин даже не моргнула.

— Я понимаю ваши чувства. Но на войне чувства редко помогают. Нам нужно думать головой.

— Головой, — повторила Китнисс с горечью.

— Да. И сейчас важнее всего — контрпропаганда.

Коин поднялась и подошла к карте Панема. Дистрикты были отмечены цветами: зелёным — где восстание держало верх, красным — где Капитолий стоял крепко, жёлтым — где шли бои.

— Капитолий объявил, что Пит Мелларк «подвергся промыванию мозгов повстанцами», — сказала Коин, не оборачиваясь. — Что мы сделали из него машину для убийств. И они крутят эту версию круглые сутки.

Китнисс молчала, чувствуя, как поднимается знакомая тошнота.

— В дистриктах многие не знают, кому верить. Они видели записи: кровь, мёртвых миротворцев. Для одних это доказательство, что мы способны ударить. Для других — что мы такие же чудовища.

Коин повернулась.

— Вы — Сойка-пересмешница. Ваш голос услышат. Расскажите правду о Пите. О том, каким он был до арены. О том, через что вы прошли. Пусть Панем увидит человека за кадрами — не «машину», а жертву системы, которая превращает детей в убийц.

— Вы хотите использовать его, — тихо сказала Китнисс. — Его историю. Меня.

— Я хочу, чтобы вы сказали правду. А то, что правда работает на нашу сторону, — приятное совпадение.

Китнисс понимала: это тоже нажим. Коин давила на её боль, как на рычаг. Цвет формы другой — приёмы те же.

И всё же выбора у Китнисс почти не было. Если это приблизит момент, когда Пита можно будет вытащить…

— Если я соглашусь, — медленно произнесла она, — вы сделаете его спасение настоящим приоритетом? Не «когда появится возможность», а настоящим.

Пауза. Коин смотрела на неё, прикидывая цену.

— Когда мы получим информацию о его местонахождении, — сказала она наконец, — мы сразу начнём планирование операции. Это я обещаю.

Это было не то, чего Китнисс хотела. Но всё равно — больше, чем пустота.

— Хорошо, — сказала она. — Я сделаю это.

Хэймитч ждал её в коридоре, прислонившись к стене, скрестив руки.

— Ты знал, — сказала Китнисс вместо приветствия. — Знал, что она так повернёт.

— Я знал, что она попытается тебя использовать. Как использует всех, — сухо отозвался он и пошёл рядом. — Но она права в одном: твой голос — оружие. Может, самое сильное из того, что у нас сейчас есть.

— Я не хочу быть оружием.

— Никто не хочет. Но мы в войне по уши. — Он помолчал, затем добавил тише: — И есть кое-что, чего я не сказал при всех.

Китнисс остановилась.

— Что?

— У меня есть свой источник. В Капитолии. Человек, который мне должен достаточно, чтобы рискнуть головой. Он попробует выяснить, где держат Пита. Это займёт время, но…

— Почему ты не сказал на совещании?

— Потому что я Коин не доверяю, — тихо ответил Хэймитч. — У неё своя игра. И я не уверен, что мы в ней на одной стороне. Если она узнает о моём человеке, она попробует развернуть это по-своему. Я скажу ей только тогда, когда у нас будут хоть какие-то точные сведения.

Китнисс посмотрела на него иначе — на человека, которого привыкла видеть сломанным и злым. Сейчас в нём была решимость, которую она раньше не замечала.

— Зачем ты это делаешь? — спросила она.

Хэймитч долго молчал.

— Потому что он сделал то, чего я не смог за двадцать пять лет, — наконец произнёс он. — Бросил вызов системе. Добрался почти до Сноу. — Он мотнул головой. — И потому что ты любишь его. Потому что он… хороший. И мне не всё равно.

Он положил руку ей на плечо.

— Обещаю: когда придёт время вытаскивать его, я буду рядом. Даже если придётся идти против Коин.

Вечером Китнисс пришла в тренировочный зал.

Ей нужно было двигаться. Нужно было куда-то деть ту разрушительную энергию, что жгла изнутри. Лук она даже не взяла: руки дрожали. Вместо этого выбрала боксёрскую грушу.

Удар. Ещё. Ещё.

Она била, пока костяшки не начали гореть, пока боль не стала достаточно сильной, чтобы заглушить всё остальное. Била — и думала о Пите. О том, что с ним делают прямо сейчас, в эту минуту.

— Если хочешь переломать руки, есть способы быстрее.

Джоанна Мейсон стояла в дверях, прислонившись плечом к косяку. Волосы отросли после Игр, но всё ещё торчали в разные стороны. Худое лицо, острые скулы, глаза, которые видели слишком много.

Китнисс не ответила и продолжила бить. Джоанна подошла к соседней груше и тоже начала работать — молча, сосредоточенно. Несколько минут они били в одном ритме, и этот общий, тупой звук почему-то успокаивал.

— Я видела записи, — сказала Джоанна наконец. — То, что он устроил в Капитолии. Все видели.

Китнисс молчала.

— На арене я думала, что понимаю, на что он способен. Видела, как он резал карьеристов. Думала: талантливый мальчик, просто умеет скрывать. — Джоанна остановилась, вытерла пот со лба. — Но это… это не то слово. Это другой уровень.

— И что ты хочешь сказать? — глухо спросила Китнисс.

— Что твой пекарь — не просто пекарь. И никогда им не был. — Джоанна посмотрела прямо, не пряча грубости. — Я не знаю, откуда это в нём, как оно проснулось. Но человек на этих записях… это что-то невозможное.

Она резко ударила по груше, заставив её тяжело качнуться.

— Я помню, как он перерезал горло парню из Второго. Тогда я списала всё на ярость и адреналин. А в Капитолии… Ты видела его лицо, когда он отобрал винтовку у офицера? Там не было ярости. Там была пустота. Чистая работа. Как будто в нём щёлкнул выключатель. И если они доберутся до этой штуки и перекрутят её… нам всем конец, Китнисс. И тебе — первой.

Китнисс опустила руки. Они дрожали. Кровь капала с разбитых костяшек на серый бетон.

— Я знаю, — тихо сказала она.

Она думала об этом с самой первой арены: как Пит меняется в опасности — как двигается, как смотрит, как становится другим. В нём просыпалось что-то тёмное и старое, и это «что-то» помогало выжить там, где другой бы не выжил.

Она не понимала этого. Возможно, никогда не поймёт.

— Но я буду рядом, — произнесла Китнисс вслух. — Каким бы он ни стал. Каким бы ни вернулся.

Джоанна посмотрела на неё долго — оценивающе, как на арене.

— Ты правда веришь, что он всё ещё там? После того, что они с ним делают?

— Да.

— Почему?

Китнисс вспомнила взгляд Пита на том видео: короткую искру, которая вспыхнула и не погасла.

— Потому что я его знаю.

Джоанна хмыкнула — почти с уважением.

— Ладно. Тогда я тоже буду рядом. Кто-то должен прикрывать твою спину, пока ты играешь в спасение прекрасного принца.

Ночью Китнисс лежала в комнате, глядя в темноту.

Сон не приходил — да она и не просила. Каждый раз, когда закрывала глаза, видела его лицо: избитое лицо на экране — и другие лица, мелькающие на размытых записях. Тень, движущаяся по Капитолию.

Она думала о Пите, которого знала с детства: мальчике из пекарни, художнике, который рисовал закаты и цветы, человеке, который любил её задолго до того, как она научилась отвечать.

И о другом Пите — том, которого видела на арене и в Капитолии. Который убивал с пугающей лёгкостью. Который двигался, как хищник. Который смотрел глазами, в которых было что-то древнее и опасное — будто в одном теле жили двое. Китнисс не понимала, как это возможно. Но это не отменяло главного: оба — её Пит. И оба сейчас в руках Капитолия.

Она вспомнила, как ещё до первых Игр Пит сказал ей, что не хочет, чтобы Игры изменили его. Что хочет остаться собой. Теперь она понимала: это было почти невозможной просьбой. В нём проснулась тень другого человека — тёмная, жестокая, и эта тень спасала его там, где любой другой бы погиб.

Она не знала, борется ли сейчас тот Пит, которого она любит, с этим новым двойником — или они уже стоят плечом к плечу против общего врага. Ей нужно было верить, что в нём осталась часть, которая помнит вкус хлеба и цвет леса. Иначе спасать будет просто некого.

Они хотят сделать тебя оружием, думала она. Сломать то, что делает тебя собой. Заставить ненавидеть меня.

Она сжала край подушки.

Я не позволю.

Завтра она встанет перед камерами. Расскажет всему Панему о мальчике с хлебом, о человеке, который бросил вызов системе. Станет тем символом, которого хочет Коин — Сойкой-пересмешницей, голосом восстания.

Не потому, что она мечтает о победе. Внутри у неё пока не было ни торжества, ни веры — только упрямая необходимость. Это был почти единственный способ приблизить день, когда она сможет вытащить его. Единственное, что она могла сделать здесь и сейчас.

Держись, Пит, подумала она. Я иду за тобой. Только не дай им забрать тебя целиком. Не дай стереть то, что между нами.

За стеной гудели генераторы Тринадцатого — бесконечный низкий шум, похожий на дыхание огромного спящего зверя. Китнисс закрыла глаза и стала ждать утра.

Глава 3

Импровизированная студия разместилась в одном из бесконечных серых бункеров Тринадцатого. Кто-то попытался сделать её менее мрачной: натянули нейтральный фон, поставили свет, чтобы смягчить тени. Не помогло. Всё равно получилась бетонная коробка под землёй — и от этого никуда не деться.

Воздух здесь был «мертвецки» чистым: многократно прогнанным через фильтры, лишённым запахов жизни — земли, хвои, хотя бы дорожной пыли. В Тринадцатом всё выглядело временным, хотя люди жили здесь десятилетиями. Китнисс чувствовала, как бетон глотает голос, делает его плоским и сухим. Даже софиты не могли разогнать серую мутную дымку — будто она навсегда въелась в углы и каждый раз напоминала: над головой — миллионы тонн камня.

Крессида — режиссёр, перебежчица из Капитолия с выбритым виском и татуировкой вдоль линии волос — протянула Китнисс листок.

— Давай ещё раз, — попросила она спокойно. — Помни: ты говоришь с теми, кто боится. Кто сомневается. Дай им опору.

Китнисс взглянула на строки. Прочитать она могла — но слова расплывались, как чужие. Написано было будто для кого-то другого.

Листок в руках казался тяжёлым. Она складывала буквы в слоги, но смысл не цеплялся за сердце. Стоило дойти до «свободы» — перед глазами вспыхивала белизна капитолийских коридоров, тот отрывок трансляции: Пит в наручниках, избитый, идущий так, будто даже цепи — ещё одна вещь, которую можно использовать. Диссонанс резал изнутри. Её просили звать людей на баррикады из безопасного бункера — пока Пит платил настоящую цену за каждое их действие и бездействие.

— Граждане Панема… — начала она, глядя в объектив. — Я — Китнисс Эвердин, и я прошу вас присоединиться к борьбе…

— Стоп, — мягко, но твёрдо сказала Крессида.

Она потёрла переносицу.

— Ты звучишь так, будто читаешь инструкцию к стиральной машине. Ещё раз. Только живи в этих словах.

— Скорее как робот, который пытается притвориться человеком, — донеслось из угла.

Китнисс резко обернулась.

Джоанна Мейсон сидела на перевёрнутом ящике, закинув ноги на другой. Никто её не звал, но Джоанна никогда не спрашивала разрешения.

Она выглядела здесь такой же чужой, как и сама Китнисс. В Тринадцатом, где все старались ходить по ниточке и соблюдать расписание, Джоанна оставалась колючей и неудобной — как осколок стекла, который не вымести из угла. И от её присутствия стерильная фальшь студии становилась ещё заметнее.

— Тебя не звали, — бросила Китнисс.

— Я сама пришла. Тут развлечений мало, — Джоанна ухмыльнулась. — А смотреть, как ты мучаешься, почти как старые добрые Игры. Только без крови. Пока что.

Китнисс отвернулась к камере. Ещё раз. Она попыталась вложить в слова хоть что-то — боль, злость, убеждённость. Получилось только хуже: голос стал натянутым, как верёвка, на которой повисает чужая роль.

— Стоп.

— О, этот дубль был особенно проникновенным, — прокомментировала Джоанна. — Я прямо почувствовала, как во мне просыпается желание восстать. Нет, подожди… кажется, это просто изжога.

— Джоанна, — Хэймитч, сидевший в другом углу, поднял голову. — Помолчи.

— Я помогаю. Критика — двигатель прогресса.

— Твоя критика — источник головной боли.

Ещё дубль. И ещё.

— Стоп.

— Знаешь, — Джоанна поднялась и подошла ближе, — я видела, как ты убиваешь людей. Это у тебя получается куда естественнее. Может, дать тебе лук? Для вдохновения.

— Может, мне дать лук и направить на тебя? — огрызнулась Китнисс. — Для мотивации?

— О, вот это уже лучше! — Джоанна театрально всплеснула руками. — Крессида, снимай! Вот так она должна звучать!

Крессида невозмутимо не повела бровью.

— Давай попробуем иначе, — сказала она. — Представь, что ты говоришь не с камерой, а с конкретным человеком. С тем, кого хочешь убедить.

— Только не с Джоанной, — пробормотала Китнисс. — Её убеждать бесполезно.

— Это точно, — неожиданно серьёзно согласилась Джоанна и вернулась на ящик.

Китнисс попробовала представить. Лицо Гейла — нет, слишком много углов, слишком много того, что болит. Лицо Прим — и сразу стянуло горло. Лицо Пита…

— Граждане Панема…

Голос сломался на второй фразе.

— Стоп.

После двадцатого провального дубля Китнисс в ярости швырнула скомканный листок на бетон.

— Хватит! — голос ударился о стены, вернулся резким и хриплым. — Я не могу. И я вам не кукла, чтобы повторять заученное!

— Ну наконец-то, — протянула Джоанна. — Эмоции. Живые. Двадцать дублей — и мы дошли до сути.

Китнисс повернулась к ней.

— Ты можешь хоть минуту помолчать?

— Могу. Но не хочу.

Джоанна слезла с ящика и подошла ближе. Лицо у неё вдруг стало серьёзным — без ухмылки, без привычных шипов.

— Знаешь, что я вижу? Девчонку, которая изо всех сил пытается быть кем-то другим. Ты не политик, Китнисс. Не оратор. Ты — та, кто вышла вместо сестры на Жатве. Та, кто пела умирающей девочке на арене. Ты делала это не для камер — и именно поэтому это пробивало людей насквозь.

Слова ударили сильнее, чем Китнисс хотела признать. Перед внутренним взором снова вспыхнуло лицо Пита на экране — та сосредоточенность, которую она так и не смогла объяснить. Джоанна была права: пока Китнисс стоит здесь, подкрашенная и подсвеченная, пытаясь выдавить из себя чужой текст, Пит где-то там ведёт свою — куда страшнее — борьбу. Разница между их положением резала по живому. Призывы к свободе застревали в горле и превращались в сухой паёк Тринадцатого: вроде питает, а вкуса нет.

Китнисс хотела огрызнуться, но слова не нашлись. Крессида уже приоткрыла рот — и тут поднялся Хэймитч.

— Перерыв, — сказал он. — Все — вон. Нам нужно перезагрузиться.

Джоанна пожала плечами и направилась к двери.

— Удачи, Сойка. Постарайся не задушить следующий дубль своим энтузиазмом.

Тон Хэймитча не оставлял места для споров. Крессида переглянулась с операторами, кивнула, и съёмочная группа потянулась к выходу. Дверь закрылась металлическим лязгом.

Китнисс осталась посреди студии, тяжело дыша. Внутри мешалось всё сразу: злость, усталость, бессилие — и неприятное знание, что Джоанна, при всём своём яде, попала в точку.

Хэймитч подошёл, поднял смятый листок и расправил его ладонью, прижав к боку пиджака.

— Знаешь, в чём твоя беда?

— В том, что я не умею врать?

— В том, что ты играешь роль. — Он бросил листок на ближайший стул. — Читаешь чужие слова и пытаешься сделать их своими. Так не получается. Никогда не получалось.

— А что мне делать? — Китнисс развела руками. — Сказать правду? Что Пит в плену, что ему промывают мозги, что я схожу с ума от того, что ничего не могу сделать?

— Да, — коротко ответил Хэймитч. — Именно это.

Она уставилась на него.

— Помнишь интервью с Цезарем перед первой ареной? — продолжил он. — На репетициях ты была деревянная: зажатая, отвечала односложно. А потом Цинна подсказал тебе повернуться в платье — и ты вдруг стала собой. Засмеялась. Заговорила нормально. И это сработало.

— Тогда был Пит, — выдохнула Китнисс.

— Нет. Тогда была ты. — Хэймитч сел на край стола, скрестил руки. — Ты не умеешь притворяться, Китнисс. Это не твоя сильная сторона. Но тебе и не надо. Ты настоящая. В мире Капитолия, где всё фальшивое и отрепетированное, это и есть сила. Люди поверят тебе, потому что ты не умеешь играть.

Китнисс молчала, как будто в ней пытались переставить что-то на место.

— Забудь сценарий, — сказал Хэймитч. — Скажи, что чувствуешь. Про Пита. Про то, что с вами сделали. Про то, почему ты здесь.

— А если это не то, что Коин хочет услышать?

Хэймитч пожал плечами.

— Пусть ищет себе другую Сойку.

Камеры снова включились. Красный огонёк мигнул и загорелся ровно, как приговор.

Китнисс стояла перед объективом — без листка, без чужих подсказок. Только она и стеклянный глаз камеры. И где-то там, за этим глазом, — весь Панем.

Она вдохнула.

— Меня зовут Китнисс Эвердин. И я хочу рассказать вам о человеке по имени Пит Мелларк.

Слова пошли сами — не гладкие, не красивые, но настоящие. Сырые, как открытая рана.

— Когда мне было одиннадцать, я умирала от голода. Отец погиб в шахте, мама… исчезла в себе, и я не знала, чем прокормить нас с сестрой. Однажды я сидела под дождём за пекарней — просто сидела, потому что идти дальше не было сил. И мальчик из этой пекарни бросил мне хлеб. Он меня не знал. Мы даже не говорили. Он просто увидел — и сделал то, что мог.

Она на секунду замолчала, собирая дыхание.

— Этот мальчик вырос и оказался со мной на арене. Он мог бы убить меня — правила требовали этого. Вместо этого он встал перед всем Панемом и сказал, что защитит меня. Что сделает всё, чтобы я вернулась домой. Он знал, что станет мишенью. Знал, что это сделает его слабее. Но для него была важнее моя жизнь. И ещё — чтобы я знала правду: я не одна.

Голос дрогнул. Китнисс не стала прятать это.

— Капитолий говорит вам, что Пит — террорист. Что мы… неважно кто — повстанцы, заговорщики, тайная секта — промыли ему мозги и сделали из него машину для убийств. Это ложь. Пит — не машина. Он человек, который всю жизнь делал то, что считал правильным, даже когда это было опасно. Даже когда это могло его убить.

Она посмотрела прямо в объектив.

— Сейчас он в руках Капитолия. Они называют это «реабилитацией». Мы все понимаем, что это значит. Они пытаются сломать его. Сделать оружием против тех, кого он любит. Против меня.

Тишина в студии стала плотной. Китнисс слышала, как колотится сердце.

— Я не знаю, смотрит ли он это. Не знаю, слышит ли меня. Но если да… Пит, я иду за тобой. Что бы они ни делали — я буду рядом. Обещаю.

Она шагнула ближе — почти неосознанно, как будто могла сократить расстояние между ними.

— А вам, всем, кто это смотрит, я говорю: посмотрите на своих детей. На братьев, на сестёр. Каждый год Капитолий забирает двоих из каждого дистрикта и заставляет их убивать друг друга ради развлечения. Это длится уже семьдесят пять лет. Семьдесят пять лет мы смотрим, как наши дети умирают.

Её голос окреп.

— Пит сделал то, чего не смог сделать никто за все эти годы. Он бросил вызов системе. Добрался почти до самого Сноу. И они боятся его настолько, что прячут в тайном бункере и пытаются стереть ему память. Потому что знают: пока есть люди, готовые сопротивляться, они не всесильны.

Китнисс вдохнула в последний раз — коротко, жёстко.

— Если вы когда-нибудь хотели что-то изменить — сейчас. Не ради меня. Не ради Пита. Ради ваших детей, которые заслуживают будущего без арен и Жатв.

Она замолчала. Красный огонёк погас.

Тишина длилась несколько секунд — тягучих, будто растянувшихся на часы. Потом Крессида опустила камеру и посмотрела на Китнисс. Глаза у неё блестели.

— Это… — она запнулась. — Это ровно то, что нужно.

Один из операторов отвернулся, делая вид, что проверяет оборудование. Китнисс заметила, как он украдкой вытер лицо рукавом.

Хэймитч подошёл и положил ладонь ей на плечо.

— Вот теперь ты была настоящей.

Китнисс не чувствовала себя символом. Она чувствовала себя пустой — будто вывернула душу перед миллионами незнакомых людей. Боль, которую она таскала внутри, стала общей.

— Мне нужно побыть одной, — сказала она.

Хэймитч только кивнул.

Ролик разошёлся по Панему в тот же день — через подпольные каналы, через людей, передававших запись из рук в руки, через взломанные трансляции.

К вечеру в Тринадцатый посыпались первые сводки. Люди слушали. Люди верили. В Восьмом рабочие остановили фабрику. В Шестом сорвали работу узла. В Одиннадцатом вспыхнул стихийный митинг, который миротворцы разгоняли до самого утра.

Коин была довольна. На совещании она говорила о «переломе», о «мобилизации», о «успехе».

Китнисс сидела в углу и молчала. Её слова, её боль превратились в цифры, в диаграммы, в строки отчётов.

Она не жалела. Каждое слово было правдой. Но что-то внутри закрылось, как тяжёлая дверь. Она отдала миру то, что принадлежало только ей и Питу, — и теперь это работало как оружие.

Так устроена война, подумала она. Ты отдаёшь себя по кускам, пока не начинаешь бояться, что от тебя ничего не останется.

Вечером Хэймитч нашёл её в коридоре у тренировочного зала.

— Есть информация, — сказал он тихо, оглянувшись. — Мой человек в Капитолии вышел на связь.

Китнисс замерла.

— Он жив. Его держат в месте, которое называют «Центром восстановления». Подземный комплекс где-то под городом. — Хэймитч помолчал. — Над его разумом работают специалисты. Они пытаются переломить память. Сделать из него то, что им нужно.

— Хайджекинг, — сказала Китнисс.

— Да.

Она закрыла глаза. Она знала это с той секунды, как Сноу произнёс «реабилитация». Знала — и всё равно надеялась, что ошибается.

— Сколько времени у нас есть?

— Мой контакт говорит: он держится. Они удивлены. Но… — Хэймитч запнулся. — Никто не держится вечно. Недели. Может, месяц. Скорее меньше.

Китнисс сглотнула ком.

— Или уже поздно, — выдохнула она.

Хэймитч не ответил. И это было ответом.

— У нас есть план?

— Собираем. Нужна схема комплекса, иначе мы там ослепнем. Нужен отвлекающий манёвр. И нужны люди, которые рискнут.

Он достал помятую карту Капитолия.

— Пойми, Китнисс: обычный отряд там ляжет в первую минуту. Но Пит… — Хэймитч постучал пальцем по бумаге. — Он оставил «крошки». Его маршрут перед задержанием, точки столкновений — это не просто паника и бег. Если смотреть на это по-взрослому, складывается ощущение, будто он прореживал оборону, выбивал самых опасных, открывал слабые места. Даже если сам не называл это так. Мы пойдём не просто спасать его — мы пойдём по следу, который он выжег в защите Сноу.

— Я готова, — сказала Китнисс.

— Знаю, — ответил Хэймитч и посмотрел на неё тяжело. — Только решать не тебе. Коин не отпустит свою Сойку на самоубийственную вылазку.

— Тогда я пойду без её разрешения.

Хэймитч демонстративно уткнулся в карту, но Китнисс видела: плечи у него напряжены. Они оба понимали правила: для Коин Сойка ценнее как легенда, чем как живой человек. Безопасность Тринадцатого ощущалась клеткой — просто стены здесь бетонные, а не золотые. И Хэймитч со своей вечной настороженностью оставался единственным, кто понимал: ей нужно действовать, а не позировать.

Ночью Китнисс снова пришла в тренировочный зал.

Она начала с груши — била, пока костяшки не загорелись знакомой, отрезвляющей болью. Удары отдавались в плечах тупым жаром, но эта боль была понятной и управляемой. В отличие от того, что случалось в студии, здесь всё было настоящим: сопротивление материала, тяжёлое дыхание, пот.

Потом она взяла лук. Мишени на другом конце зала падали одна за другой. Китнисс не считала выстрелы. Ритм — достать стрелу, натянуть тетиву, выдох, выстрел — стал единственным способом приглушить хаос в голове. С каждым попаданием она представляла, как решимость становится такой же прямой и острой, как древко стрелы.

После — бег. Круг за кругом по периметру зала, пока лёгкие не начали гореть, пока ноги не налились свинцом.

Она не знала, к чему готовится: к операции, к войне, к моменту, когда увидит Пита — и он посмотрит на неё глазами, в которых не будет узнавания.

Неважно. Она будет готова.

Где-то в Капитолии, в бетонной коробке под землёй, человек, которого она любила, боролся за право остаться собой. Пока она не могла быть рядом. Не могла защитить его. Единственное, что могла, — становиться сильнее к тому дню, когда сможет.

Я знаю, что они с тобой делают, думала она, снова и снова вколачивая кулаки в грушу. Я знаю. И я приду за тобой.

Удар. Ещё. Ещё.

Только не дай им забрать тебя целиком. Не дай стереть то, что между нами.

Кровь капала на серый бетон, но Китнисс не останавливалась. Внутренняя боль была сильнее — и ей нужно было хоть чем-то её заглушить.

Глава 4

Вызов пришёл в шесть утра — резкий стук в дверь и голос охранника за металлом:

— Мисс Эвердин, вас ждут в командном центре. Срочно.

Китнисс и так не спала. В последние недели сон приходил урывками — час-два между кошмарами. Она оделась за минуту и пошла по серым коридорам Тринадцатого, пытаясь угадать, что случилось. Плохие новости? Хорошие? Здесь между ними часто не было чёткой границы.

Командный центр гудел так, как она ещё не слышала. Воздух был густой от крепкого кофе и сухого, электрического озона работающих серверов. На огромных экранах, вмонтированных в бетон, мерцали карты Капитолия и линии передвижения войск. В Тринадцатом обычно всё жило по строгому, неторопливому ритму, но сейчас Китнисс почувствовала: маховик войны наконец раскрутился. Люди вокруг не просто «делали работу» — они готовились ударить. Напряжение стояло в комнате, как статическое электричество: волосы на руках вставали дыбом.

За длинным столом сидели Коин, Плутарх Хэвенсби и несколько военных, чьих имён Китнисс так и не выучила. Хэймитч стоял у стены, скрестив руки. Рядом — Финник Одэйр: бледный, с тёмными кругами под глазами, но собранный, натянутый как струна.

Финник больше не вертел свою верёвочку. Ладони лежали на столе, и костяшки белели. В его взгляде, обычно затуманенном тоской по Энни, горела холодная, выученная ярость.

— Мисс Эвердин, — Коин кивнула на свободный стул. — Садитесь. Есть новости.

Китнисс села. Сердце билось где-то в горле.

Плутарх поднялся и подошёл к экрану. На нём вспыхнула схема — прямоугольники, линии, цифры.

— Наш агент в Капитолии добыл информацию о месте, где держат пленных, — начал он. — «Центр восстановления». Подземный комплекс под Министерством безопасности. На бумаге — медицинское учреждение. На деле — тюрьма для «особо ценных пленников».

Он увеличил изображение: наверху — бетонный монолит, равнодушный и неприветливый.

— Его охраняют лучше, чем президентский дворец, — добавил Плутарх тише. — Но в последние дни там… суматоха.

Китнисс вцепилась пальцами в край стола.

— Пит там?

— Да. — Плутарх указал на нижнюю часть схемы. — Самый глубокий уровень. Максимальная изоляция, усиленная охрана. Пит Мелларк оказался куда более трудной задачей для их «программы подавления», чем они рассчитывали.

Он помолчал — и добавил почти буднично, как человек, который понимает, что сейчас ломает чужую жизнь:

— И не только он. Энни Креста тоже там. Уровнем выше.

Финник дёрнулся, как от удара. Лицо осталось неподвижным, но руки сжались в кулаки.

— Что мы знаем о комплексе? — спросил один из советников, грузный мужчина с седыми усами.

— Мало, — честно ответил Плутарх и вывел на экран другую схему. — Четыре подземных уровня. У каждого — своя система безопасности: сканеры, камеры, посты. Единственный официальный вход — через Министерство наверху. Лифты и лестницы контролируются из центрального поста на первом уровне.

— Охрана?

— Около пятидесяти человек внутри. Плюс внешний периметр — ещё примерно столько же. И подкрепление из казарм они поднимут минут за десять.

— Чертежи?

— Только общая схема. То, что вы видите. — Плутарх развёл руками. — Наш человек сидит в административном крыле, до детальных планов не допускают. Зато он может добыть коды для внешнего периметра и расписание смен. А дальше… — он чуть наклонил голову, — дальше нужно будет взять кого-то достаточно высокого ранга и через него открыть остальные двери.

Военные переглянулись. На лицах было то самое выражение, которое Китнисс терпеть не могла: слишком много неизвестных факторов для них превращалось в отказ.

— Это самоубийство, — сказал седоусый. — Послать людей в объект, о котором мы почти ничего не знаем, против противника, численность которого можем только прикидывать.

— У нас будет эффект внезапности, — возразил Плутарх. — Они не ждут удара по объекту в самом центре Капитолия.

— Внезапность закончится с первым же выстрелом. А что потом?

Коин слушала молча. Лицо — спокойное, без эмоций. Но Китнисс видела её глаза: от схемы к людям, от людей к схеме. Просчёт. Холодный, точный.

— Вы обещали, — сказала Китнисс. Голос прозвучал громче, чем она хотела. — Вы сказали: появится возможность — вытащим. Вот она. Чего мы ждём?

Коин повернулась к ней.

— Возможность — это не просто сведения, мисс Эвердин. Это план с разумными шансами. Пока у нас есть только сведения.

— Тогда сделайте план.

— Это не складывается по щелчку пальцев.

— Энни там.

Голос Финника был тихим, но в наступившей паузе прозвучал как удар. Все повернулись.

Он оттолкнулся от стены и подошёл к столу. Лицо спокойное — слишком спокойное, как вода перед штормом.

— Моя Энни, — повторил он. — Она там почти месяц. Я знаю, что с ней делают. Знаю, потому что видел, что делают с другими победителями — слишком упрямыми, слишком «неудобными». И каждый день внизу — это ещё один день пыток.

Он остановился напротив Коин и посмотрел ей прямо в глаза.

— Я пойду за ней. С вашей армией или без неё. Можете потом хоть расстрелять меня за дезертирство. Но я пойду.

Тишина в комнате стала плотной. Это уже не было разговором о процентах успеха. Это был человек, который для себя все уже решил — и все понимали: он не играет.

Хэймитч кашлянул.

— Он прав. И дело не только в Пите и Энни. — Хэймитч встал рядом с Финником. — Если мы не пытаемся вытаскивать своих, кто поверит, что мы лучше Капитолия? Мы просим людей рисковать ради нас. И что они подумают, когда узнают, что мы бросили своих гнить в подвалах Сноу?

Молодой связист с нашивками поднял руку:

— Разрешите?

Коин кивнула.

— Через четыре дня запланирована атака на электростанцию в Пятом. Шумная, с большим размахом. Если спасение провести параллельно — дождаться, пока силы Капитолия будут заняты реагированием, — наши шансы вырастут.

Плутарх подхватил сразу, будто эта мысль давно лежала у него в кармане:

— Именно. Атака — как прикрытие, конечно, у нее будет своя цель, но ее масштаб сыграет нам на руку. А в центр отправим небольшую группа. Быстрое проникновение через туннели под зданием. Эвакуация по воздуху на стелс-ховеркрафте. Минимум контакта с противником.

Коин молчала. Пальцы постукивали по столу — единственный признак, что она вообще сомневается.

— Хорошо, — сказала она наконец.

В груди Китнисс чуть ослаб узел, который она носила неделями.

— Но группа будет маленькой, — продолжила Коин. — Ресурсов — минимум. Риск для основных сил — минимальный. Мы берём только добровольцев, которые понимают, куда идут.

Она посмотрела на Финника.

— Вы поведёте группу, коммандер Одэйр. Вы знаете Капитолий. Понимаете, как они мыслят. И у вас… достаточно причин.

Финник кивнул. Лицо не изменилось, но плечи едва заметно отпустило.

— Начало операции — через четыре дня, — сказала Коин. — Одновременно с атакой на электростанцию. Плутарх, вы собираете план и держите связь с агентом. Мне нужны коды, расписание смен — всё, что он сможет вытащить.

— Понял.

— И ещё. — Коин обвела взглядом комнату. — Об этом знают только те, кто здесь. Ни слова наружу. Если Капитолий узнает раньше времени, мы потеряем не только группу.

Она поднялась, обрубая разговор.

— План обговорим в деталях завтра, в это же время. Работайте.

Люди начали расходиться. Китнисс осталась сидеть, глядя на схему комплекса. Четыре уровня. Пит — на самом нижнем.

Мы идём, подумала она. Продержись ещё чуть-чуть.

Она догнала Финника в коридоре.

Он шёл быстро, прямолинейно — как человек, которому наконец дали цель после недель бессилия. Китнисс пришлось почти бежать, чтобы поравняться.

— Финник.

Он остановился. Вблизи было видно, как он вымотан: осунувшееся лицо, тени под глазами. Но в глазах уже жило что-то настоящее — не истерика, не отчаяние, а твёрдая надежда.

— Ты понимаешь, — сказала Китнисс, — что Пит может быть уже не тем, кого мы знаем?

Финник посмотрел на неё долго. Без жалости — с пониманием. Пониманием человека, который стоит на той же грани.

— Понимаю, — тихо сказал он. — Я думаю об этом каждый день. И дело не только в Пите. Я иду за Энни. Она была хрупкой ещё до того, как её забрали. После Игр она так и не стала прежней. А теперь…

Он не договорил. И Китнисс не попросила продолжать.

— Но ты всё равно идёшь.

— Да. — Финник прислонился к стене. — Потому что мне нужно увидеть своими глазами. Нужно хотя бы попробовать. Если я останусь здесь и буду ждать, пока мне принесут бумажку «мертва» или «сошла с ума», — я потом с этим не проживу.

Китнисс кивнула.

— Ты вытащишь его, — сказала она. Не вопрос — приказ самой себе.

— Или умру, пытаясь, — Финник едва улыбнулся. — Это единственное обещание, которое я могу дать.

В белой комнате стояла тишина.

Пит Мелларк сидел на краю койки, руки на коленях. Поза расслабленная, взгляд пустой, уставленный в стену. Когда дверь открылась и вошёл санитар с подносом, Пит поднял голову и вежливо кивнул — послушно, правильно.

— Обед, — сказал санитар, ставя поднос на столик.

— Спасибо, — ровно ответил Пит.

Санитар ушёл. Дверь закрылась мягким щелчком.

Пит взял ложку и начал есть — механически, без интереса. Безвкусная каша, кусок чего-то, что должно было называться хлебом, стакан воды. Он ел, потому что тело требовало топлива. Потому что так надо. Потому что они этого ждут.

Снаружи он был идеальным пациентом. Выполнял инструкции. Отвечал на вопросы. Не дёргался на сессиях. Доктор был доволен — Пит слышал это по обмолвкам в коридоре, репликах в полтона, в сухих профессиональных формулировках:

«Субъект демонстрирует признаки успешной реконфигурации. Агрессивные импульсы подавлены. Эмоциональные связи с целевым объектом переформатированы».

Целевой объект. Китнисс.

При её имени в глубине что-то шевельнулось — далёко, глухо, как звук за стеной. Он знал, что должен чувствовать ненависть. Ему показывали записи — снова и снова: боль, яд, голоса, объясняющие, как она его предала, использовала, бросила. И часть разума — та, которую они выстроили заново, — отзывалась темнотой, когда на экране появлялось её лицо.

Но ниже — глубже, куда не доставал свет процедурных ламп, — жило ядро. Всё ещё целое.

Оно не думало словами. Слова слишком заметны: приборы умеют ловить их отражение в импульсах. Ядро просто было — свернувшееся, затаившееся, терпеливое. Как что-то, что переживает пожар, спрятавшись под камнем.

Они считали, что победили. Что стерли Пита Мелларка и записали на его место покорную копию. Они видели пустые глаза, ровный голос, тело, которое выполняет команды, — и называли это успехом.

Они не видели того, что сидело в глубине.

Ядро берегло не картинки — картинки легко изуродовать. Не слова — слова можно повернуть как угодно. И даже не воспоминания — их почти не осталось: растворились в кислоте хайджекинга.

Оно сохранило другое: знание, которое лежит глубже памяти. Истину, не нуждающуюся в доказательствах.

Она не враг.

Это не было мыслью в обычном смысле. Мысли они умеют отлавливать и ломать. Это было инстинктом — тем, что живёт на уровне костей и крови, где приборы бессильны.

Они могли показывать ему видео, где Китнисс говорит ужасное. Могли привязывать её образ к боли, пока мозг не начнёт сжиматься от одного лица. Могли переписывать каждый момент, который они когда-то делили.

Но до этого — до самого дна — они не дотягивались.

Пит доел кашу и поставил тарелку на поднос. Лёг, закрыл глаза. Скоро придут за подносом. Потом — осмотр. Потом — сон, который они дозируют препаратами.

Снаружи — покорность. Пустота. Человек, который «перестал сопротивляться». Внутри — ожидание. Тихий режим, терпение, готовность.

Ядро не знало, когда появится трещина. И появится ли вообще. Но оно умело ждать. День за днём. Сессия за сессией. Пока стена, которую они выстроили вокруг его разума, не даст слабину.

И тогда оно будет готово.

Пит лежал с закрытыми глазами, дыхание ровное, как у спящего. Мониторы показывали стабильные цифры. Камера в углу фиксировала неподвижное тело на койке.

Никто не видел того, что происходило внутри.

Китнисс нашла Коин в кабинете — маленькой комнате без окон, такой же серой и функциональной, как всё в Тринадцатом.

— Мисс Эвердин, — Коин не выглядела удивлённой. — Я ждала вас.

— Я хочу быть в составе группы.

— Нет.

Ответ прозвучал мгновенно, без паузы.

— Я знаю Пита лучше всех. Я могу—

— Вы можете погибнуть. Или попасть в плен, — перебила Коин. — Вы понимаете, чем это обернётся для восстания?

— Да плевать мне на восстание, когда дело касается Пита.

— Я знаю. Поэтому и говорю «нет». — Коин поднялась и подошла ближе. — Послушайте внимательно. Вы — символ. Ваше лицо на плакатах, ваш голос в трансляциях. Люди идут умирать, потому что верят вам. Если вы погибнете, пытаясь спасти одного человека, сколько других погибнет потом — просто потому, что потеряет надежду?

— Это нечестно.

— Война не про честность, — ровно сказала Коин. — Вы согласились стать Сойкой. Значит, ваша жизнь больше не принадлежит только вам.

Китнисс хотела спорить. Хотела кричать, требовать, угрожать. Но в глазах Коин была та холодная необходимость, от которой спорить бессмысленно: решение уже принято.

— Я могу хотя бы участвовать в планировании?

— Да. Это — пожалуйста.

Хэймитч нашёл её в коридоре. Китнисс стояла у стены, прижавшись лбом к холодному бетону.

— Поговорила с Коин?

— Она сказала «нет».

— Знаю. — Он встал рядом. — Так и должно было быть.

Китнисс подняла голову.

— И ты не вступился?

— Нет. — Хэймитч выдержал её взгляд. — Потому что она права. И ты это понимаешь.

— Я понимаю одно: Пит там. И они делают с ним такое, от чего люди сходят с ума. А я сижу здесь, в безопасности, пока другие рискуют ради него.

— Твоя работа сейчас — здесь. — Хэймитч положил руку ей на плечо. — Ты говоришь с людьми. Поднимаешь их. Это тоже война, Китнисс. Просто другой участок фронта.

— Мне не нужен другой участок. Мне нужен Пит.

— Знаю. — Голос у него смягчился. — Но дай другим делать их дело. Финник поведёт лучших. Если кто-то способен вытащить Пита — это он.

Китнисс закрыла глаза. Бессилие давило, как камень на груди, мешало вдохнуть.

— Три дня, — сказала она.

— Три дня.

Ночью Китнисс лежала в своей комнате, глядя в темноту.

Она не могла пойти с ними. Не могла быть рядом, когда они будут пробиваться, спускаться по уровням, искать его в лабиринте подземных коридоров. Не могла закрыть его собой, когда это понадобится больше всего.

Но могла готовиться иначе — к моменту, когда его привезут. К тому, каким он будет. Или каким уже не будет. К возможности, что человек, которого она любит, посмотрит на неё глазами, в которых не окажется узнавания. А может — будет ненависть.

Китнисс встала и начала одеваться. Сон всё равно не шёл. Лучше вымотать тело в тренировочном зале, чем лежать и пережёвывать то, что может пойти не так. А потом рухнуть на кровать и провалиться в тяжёлый, тревожный сон.

Они идут за тобой, Пит, думала она, шагая по пустым коридорам. Лучшие, кто у нас есть. Финник поведёт их. Он знает, как это — любить того, кого забрал Капитолий.

Зал в этот час был пуст. Китнисс взяла лук, встала перед мишенями.

Просто продержись ещё немного. Ещё три дня. Потом мы будем вместе — что бы это теперь ни значило.

Стрела вошла в центр. Потом ещё одна. И ещё.

Она будет готова. К чему бы то ни было.

Глава 5

Впервые за недели его вывели из камеры.

Пит шёл по коридору между двумя охранниками, и тело двигалось само — послушно, отработанно, как и положено «исправившемуся». Глаза в пол. Плечи опущены. Никаких резких жестов. Правильная картинка — именно такая, какую им хотелось получить.

Внутри же всё было иначе. Внутри он считал шаги, запоминал повороты, отмечал камеры. Спокойно, без усилия — как будто не делал ничего особенного. Навык, который не принадлежал ему изначально, но необъяснимым образом врос в него, как собственное дыхание.

Левый поворот. Двенадцать шагов. Правый. Лифт — вверх. Значит, камера и правда сидела глубоко под землёй. Ещё коридор — шире, выше, со «чистым» светом. Здесь уже не прятали ни сколов, ни трещин: сюда водили тех, кого показывают.

Дверь с надписью «Гримёрка». Внутри — яркий свет, зеркала, кресла, как в салоне. И люди.

Вения стоял у кресла, раскладывая инструменты по порядку, как хирург перед операцией. Когда дверь открылась, он поднял голову — и на долю секунды лицо дрогнуло. В глазах мелькнуло узнавание, испуг, боль… и тут же всё схлопнулось. Нейтральное выражение сменилось радостной маской так быстро, что Пит мог бы решить: показалось.

— Пит! — Вения улыбался слишком широко. Голос звенел неестественной веселостью. — Как я рад тебя видеть! Садись, садись… работы — выше крыши.

Охранники отступили к двери. Пит сел.

Вения работал молча — почти противоестественно для человека, который раньше не мог прожить минуты без болтовни о трендах, вечеринках и том, кто в чём вышел на премьеру.

Руки касались лица Пита осторожно, почти бережно. Основа. Корректор. Спрятать синяки. Пригладить следы от электродов на висках. Движения — точные, выученные, без лишних пауз.

Но Пит видел то, чего не было в зеркале. Пальцы дрожали, когда Вения касался особенно тёмной тени под глазом. Взгляд уходил в сторону, как только их глаза встречались в отражении. Плечи были напряжены — плечи человека, который держится за ремесло, чтобы не развалиться.

Это был тот же Вения, что готовил его к Играм. Восхищался кожей и волосами, плакал, когда они с Китнисс вернулись живыми. Человек, который — насколько вообще мог — по-своему заботился о простом трибуте из захолустного дистрикта.

И сейчас этот человек смотрел на то, что осталось от Пита Мелларка, и делал вид, будто всё нормально.

— Тебе идёт этот оттенок, — выдавил Вения, накладывая румяна. Голос — светский, беззаботный, чужой. — Сразу… здоровее выглядишь.

«Здоровее», подумал Пит. После недель боли и яда.

Вслух он ничего не сказал. Только кивнул — ровно, без эмоций.

— Спасибо, Вения.

Кисть на миг зависла в воздухе. Затем Вения продолжил — и движения стали ещё более деревянными.

Он знал. Конечно же знал. Весь Капитолий — да что там, весь Панем — слышал, что делают с пленниками в «Центре восстановления». Но знать и признавать — разные вещи. Проще говорить о румянах и оттенках. Проще прятаться за «профессионализмом». Проще не задавать вопросов, ответы на которые не вынесешь.

Система держалась не только на страхе. Она держалась на добровольной слепоте. На миллионах людей, которые каждый день выбирали не смотреть туда, куда смотреть страшно.

Когда Вения закончил, он отступил на шаг и окинул Пита взглядом.

— Вот, — произнёс он тихо. — Почти как новенький.

Пит посмотрел в зеркало.

Грим прикрыл худшее — синяки, ссадины, болезненную бледность. Но он не мог вернуть блеск в глаза. Не мог наполнить запавшие щёки. Не мог стереть тень, поселившуюся во взгляде.

Он выглядел как человек, переживший кошмар. И грим только подчёркивал это — как свежая краска на стене дома, в котором давно никто не живет.

— Спасибо, — повторил Пит.

Вения приоткрыл рот, будто хотел сказать что-то простое, человеческое. На секунду глаза стали такими, какие бывают у людей, которые видят правду и не знают, что с ней делать. Потом он закрыл рот, отвернулся и принялся складывать кисти в чехол — аккуратно, методично, спасаясь в привычной рутине.

— Удачи на интервью, — бросил через плечо. — Ты… справишься.

Дверь открылась. Вошёл доктор.

Вения так и не поднял головы. Он продолжал укладывать инструменты, будто от точности его движений зависела жизнь, что, впрочем, было недалеко от истины.

— Сегодня у вас важная задача, мистер Мелларк.

Доктор говорил спокойно, ровно — как преподаватель, который объясняет новую тему. Они сидели в маленькой комнате рядом с гримёркой: только вдвоём, без охраны. Доктор не боялся Пита. Считал, что тот «уже не опасен».

— Вы выйдете на интервью к Цезарю Фликерману. Весь Панем будет смотреть эту передачу.

Пит кивнул. Не спросил «зачем». Знал.

— Расскажете о своём печальном опыте общения с повстанцами. О том, как вами манипулировали. Осудите их. Призовёте к миру.

— А Китнисс?

— Мисс Эвердин — символ восстания. Вы объясните, что она такая же жертва, как и вы.

Ложь, подумал Пит. Ложь в чистом виде.

Вслух он произнёс, как учили:

— Я понимаю.

Доктор улыбнулся.

— Если вы справитесь хорошо, мы прекратим процедуры. Вы сможете жить нормальной жизнью.

Ещё одна ложь. Такая же ровная. Такая же уверенная.

Пит опустил глаза и кивнул.

— Спасибо, доктор. Я сделаю всё, что нужно.

Путь до студии занял несколько минут. Пит шёл между охранниками и продолжал собирать детали в голове: три поста — по двое на каждом. Камеры — каждые десять метров. Двери с электронными замками. Он не собирался бежать сейчас. Не из студии. Но информация — это всегда оружие.

Студия оказалась меньше, чем он ожидал: два кресла, несколько камер, экраны с логотипом Капитолия.

Цезарь Фликерман уже ждал.

Он был таким же, как всегда — и всё же другим. Яркий костюм, идеальная причёска, улыбка на миллион ватт. Но Пит видел то, чего не показывают камеры.

Руки Цезаря — обычно живые, выразительные — лежали на подлокотниках слишком неподвижно. Неподвижность человека, который боится, что пальцы выдадут его дрожью.

Глаза избегали встречи взглядов. Скользили мимо, цеплялись за точку чуть выше Пита, за стену у него за плечом.

Улыбка держалась — безупречно, как всегда. И всё равно была похожа на приклеенную маску: мышцы делали «как надо», а внутри было пусто.

Цезарь десятки лет провожал детей на смерть. Шутил с ними за минуты до того, как они уходили убивать друг друга. Год за годом. Он научился не видеть. Научился превращать живых людей в персонажей шоу, в зрелище.

Но сейчас напротив него сидел человек, которого сломали и собрали заново — не так, как следует. И Цезарь это видел. Несмотря на грим, свет и чистую рубашку.

— Пит, — Цезарь пожал ему руку, и хватка была мягкой, почти осторожной. — Рад тебя видеть.

— Спасибо, Цезарь.

Их усадили. Кто-то поправил свет. Режиссёр отдавал команды в гарнитуру.

Пит смотрел на Цезаря и видел человека, стоящего на краю. Того, кто держится только потому, что всегда держался. Потому что иначе — конец: его место займёт кто-то другой. Тот, кому будет всё равно. Или, хуже того, кто будет получать от этого удовольствие. А самого Цезаря в таком раскладе просто сотрут — тихо, без лишнего шума.

Красный огонёк загорелся.

— Пит Мелларк, — голос Цезаря стал тёплым, сочувственным. Профессионализм взял верх: на время интервью он снова стал тем Цезарем, которого знал весь Панем. — Спасибо, что согласился поговорить с нами. Я знаю, что последние недели были для тебя… непростыми.

— Да, — Пит опустил глаза, потом поднял. — Это далось мне нелегко. Но я благодарен за помощь, которую получаю здесь.

Слова были чужими. Склизкими, обтекаемыми.

— Расскажи нам подробнее. Я слышал, ты не до конца принадлежал себе в последние годы.

Пит начал говорить. То, что от него хотели. Ложь, обёрнутую в правдоподобные детали.

Цезарь кивал, задавал уточняющие вопросы. Лицо выражало интерес и сочувствие. Но Пит видел: каждый кивок давался ему с усилием. Каждый вопрос был для него тяжелее предыдущего.

Под слоями отработанной роли и привычного самообмана сидел человек, который всё понимал. Который знал: он берёт интервью у жертвы пыток — и выдаёт это за добровольную беседу.

Но продолжал. Потому что так «надо». Потому что правда невыносима. Потому что у него семья. Потому что президент Сноу так ласково улыбнулся при рукопожатии на недавнем приеме.

Мы все пленники, подумал Пит. Просто клетки у всех разные.

— А Китнисс Эвердин? — спросил Цезарь после паузы. — Что ты можешь сказать о ней?

Имя ударило изнутри. Что-то шевельнулось в глубине — быстро, упрямо.

— Китнисс… — Пит на мгновение задержал дыхание. — Китнисс такая же жертва, как и я. Её используют. Её лицо, её голос. Но я знаю её. Настоящая Китнисс не хотела бы этого насилия.

Цезарь кивнул, готовясь перейти дальше.

— Знаешь, Цезарь, — произнёс Пит, и голос изменился: стал тише, мягче, почти задумчивым. — Я помню наше первое интервью. Перед первой ареной.

Цезарь моргнул. Этого не было в сценарии.

— Я тогда сказал кое-что важное. Признался в своих чувствах. И ты спросил — поможет ли это. Помнишь, что я ответил?

— Я… — Цезарь запнулся. Он говорил с сотнями трибутов, но это помнил. — Ты сказал, что она даже не знала о твоих чувствах.

— Да. — Пит посмотрел прямо в камеру. На одну секунду — и отвёл взгляд. — И ещё я тогда пообещал, что однажды расскажу всю правду.

Пауза.

— Я всё ещё собираюсь сдержать это обещание, — сказал он тихо. — Когда придёт время.

Цезарь смотрел на него. В глазах мелькнуло что-то — понимание, вопрос, страх. Но он был слишком опытен, чтобы выдать это.

— Уверен, зрителям будет интересно услышать эту историю, — сказал он ровно и перешёл к следующему вопросу.

Через двадцать минут красный огонёк погас.

Цезарь откинулся в кресле — и на мгновение маска сползла. Пит увидел лицо ещё не старого, но бесконечно усталого человека.

Через несколько секунд Цезарь поднялся и пожал Питу руку.

— Береги себя, Пит, — сказал он тихо, так, чтобы микрофоны не поймали. И добавил ещё тише: — Держись.

Одно слово. Почти ничего. Но в нём было признание: он видел — и ничего не мог.

Пит кивнул.

Доктор ждал у выхода. Лицо сияло удовлетворением.

— Прекрасно, мистер Мелларк. Просто прекрасно. Видите, как хорошо, когда вы сотрудничаете?

— Спасибо, доктор.

Он не понял. Для него Пит был удачным проектом: сломленным, переписанным, готовым служить.

В камере Пит позволил себе улыбку. Маленькую. Скрытую. В стену — туда, где не достают камеры.

Он не знал, дойдёт ли послание. Записи цензурировали, резали, чистили до блеска. Но он сделал всё, что мог.

Пит лёг на койку и закрыл глаза. Снаружи — послушный пленник. Внутри — ядро, которое не погасло.

Я здесь, подумал он. Я всё ещё держусь.

В Тринадцатом экран в общей комнате показывал трансляцию с правительственного канала Капитолия.

Китнисс сидела на жёстком стуле, вцепившись в подлокотники. Рядом — Хэймитч, с непроницаемым выражением на хмуром лице. Джоанна стояла у стены, скрестив руки.

Лицо Пита заполняло экран. Бледное, осунувшееся. С тенями, которые не прятал никакой грим. Он произносил слова, которых хотел Капитолий: осуждал повстанцев, называл Китнисс жертвой.

— Сволочи, — прошипела Джоанна. — Посмотрите, что они с ним сделали.

Китнисс не могла заговорить. Не могла оторвать глаз от экрана. Это был Пит — и не Пит. Его голос, его лицо… а слова — чужие, мёртвые.

«…Я всё ещё собираюсь сдержать это обещание. Когда придёт время».

Китнисс нахмурилась. Что-то в этих словах… не складывалось.

Интервью кончилось. На экране появился диктор, рассуждающий об «искреннем раскаянии» Пита Мелларка.

— Выключите, — сказал Хэймитч.

Кто-то выключил. Комната провалилась в тишину.

— Он сломан, — сказала Джоанна неожиданно тихо. — Они его сломали.

— Нет.

Все повернулись к Хэймитчу. Он смотрел на пустой экран, и на лице было странное выражение — как у человека, который зацепился за небольшой, но спасительный уступ.

— Что? — спросила Китнисс.

— Он не сломлен окончательно. — Хэймитч повернулся к ней. — Ты слышала, что он сказал? Про обещание рассказать всю историю?

— И что?

— Он никогда такого не говорил в эфире, — произнёс Хэймитч и на миг почти улыбнулся. — Я помню то интервью. Я готовил вас к нему. Он признался в любви — да. Но про «всю историю до конца»… это не из сценария. Мы говорили об этом между собой, без камер. И я ни разу не произносил эти слова при ком-то ещё.

Китнисс смотрела на него, и смысл доходил не сразу, будто через толщу воды.

— Это сигнал, — сказал Хэймитч. — Он знал, что мы будем смотреть. Знал, что я поймаю несостыковку. Он говорит нам: «то, что вы видите, — не я». «Я ещё здесь». «Я держусь».

Джоанна присвистнула — на этот раз без злобы.

— Хитрый ублюдок. Прямо под носом у всего Капитолия.

Китнисс почувствовала, как в груди сжалось — не болью, а надеждой. Маленькой, хрупкой, но настоящей.

Пит был там. Настоящий Пит — где-то под слоями того, что с ним сделали. И он боролся.

— Мы вытащим его, — сказала она.

Хэймитч кивнул.

— Вытащим.