Главный фанат Барбатоса (джен)

Логово Ужаса Бури выглядело так, словно кто-то взял древнюю святыню, нагнал туда ветра, руин, трагизма, несколько тысяч лет дурного настроения и сказал: "Вот здесь и будем решать вопросы".

Всё вокруг гудело, свистело, завывало и крайне ясно намекало, что нормальные люди сюда не ходят.

Поэтому, разумеется, они были именно здесь.

Итэр стоял, уже привычно приняв выражение лица человека, который в какой-то момент перестал удивляться чему бы то ни было, но всё ещё страдал от этого. Джин держалась так прямо, словно одной осанкой собиралась победить Бездну, древнего дракона и организационный хаос. Лиза смотрела вокруг с ленивым интересом человека, который и конец света встретит с чашкой чая и ехидным замечанием. Кэйа был подозрительно доволен жизнью. Это уже само по себе тревожило. А Дилюк выглядел как всегда: мрачно, собранно и так, будто ещё немного — и он начнёт воспитывать саму атмосферу.

И Венти.

Венти, который на фоне апокалиптических руин выглядел так, словно заблудился по дороге на винный фестиваль.

— Напомни мне ещё раз, — сухо сказал Дилюк, глядя на бурлящие впереди ограждающие вихри, — почему именно этот несносный бард идёт с нами в сердце древнего катаклизма.

— Потому что он сказал, что знает способ пройти, — ответила Джин.

— Он много чего говорит, — отрезал Дилюк.

— И, как ни странно, иногда даже правду, — заметила Лиза.

— Удивительное явление, — сказал Дилюк.

Венти обиженно приложил ладонь к груди.

— Я вообще-то очень полезный.

— Ты вообще-то в прошлый раз пытался оплатить ужин песней.

— Это было высокое искусство.

— Это был побег.

Кэйа тихо хмыкнул. Итэр не стал вмешиваться. Он уже понимал: если остановить происходящее сейчас, то вселенная просто найдёт способ сделать хуже позже.

— Ну что, — весело сказал Венти, подходя ближе к вихрям, — смотрите внимательно.

— На что именно? — мрачно уточнил Дилюк. — На то, как тебя унесёт?

— На чудо, — с достоинством поправил Венти.

Это была последняя спокойная реплика вечера.

Потому что в следующий миг Венти шагнул вперёд, поднял руку — и воздух вокруг него изменился.

Не фигурально.

Не в смысле "стало как-то иначе".

Прямо буквально.

Ветер, ещё секунду назад бешено рвущийся, свистящий и давящий, вдруг дрогнул, будто узнал хозяина. Вихри, ограждавшие проход, задрожали, закрутились иначе, а потом начали расступаться. Не сразу, неохотно, как очень недовольные слуги, которых внезапно заставили работать.

Плащ Венти взметнулся.

Перья на шляпе дрогнули.

В воздухе вспыхнул тот самый мягкий зелёный свет, который не спутал бы уже даже человек без воображения, а уж тем более — люди, живущие в мире, где боги время от времени всё-таки оказываются не абстрактной концепцией.

Джин застыла.

Лиза медленно, очень медленно приподняла брови.

Дилюк перестал моргать.

Кэйа расплылся в улыбке человека, ради которого это всё, возможно, и происходило.

Итэр вздохнул с той усталой покорностью, которая бывает у тех, кто уже в курсе и теперь просто ждёт, когда остальные догонят.

Венти небрежно повёл ладонью — и ограждающие вихри рассеялись. Потом поднял голову и позвал:

— Двалин!

Голос его разнёсся по руинам легко, ясно и так, как не мог бы прозвучать у обычного барда, даже если тот был очень талантлив и очень самоуверен.

Эхо прокатилось по камню. Ветер ответил. Где-то наверху, в рваном небе древних башен, раздался могучий драконий рёв. Через секунду над логовом пронеслась огромная тень, и Двалин, Ужас Бури собственной крылатой персоной, действительно появился на зов.

Прилетел.

На зов Венти.

Как дрессированный, крайне обиженный и заражённый тысячелетний археологический памятник.

Тишина, наступившая после этого, была настолько полной, что в ней можно было услышать, как у Дилюка внутри рушится мировоззрение.

Первой заговорила Лиза.

Очень мягко и очень задумчиво.

— Ну, — сказала она, — это многое объясняет.

Джин всё ещё смотрела на Венти так, будто ей срочно нужна была новая система взглядов на религию, управление регионом и допустимый внешний вид божества.

— Это, — произнесла она наконец с величайшим усилием, — наш Архонт.

— Ага, — бодро подтвердил Венти, всё ещё глядя вверх. — Я же говорил.

— Ты говорил это в форме, очень похожей на шутку, — отозвалась Лиза.

— Я вообще многое говорю в форме, похожей на шутку. Это мой стиль.

— Отвратительный стиль, — автоматически сказал Дилюк.

И только потом понял, что именно сейчас сказал.

Потому что "отвратительный стиль" он только что адресовал Анемо Архонту.

Барбатосу.

Тому самому.

Тому, чьи изображения, резные медальоны, полуподдельные фляжки, веточки, ленточки, перья, статуэтки, бутылочки с "Дыханием Ветра", ограниченные серии пробок и одну совершенно позорную тарелку с надписью “Свобода дует отовсюду” он скупал уже несколько лет с внутренним пылом, который тщательно скрывал даже от самого себя.

Дилюк медленно повернул голову к Венти.

Венти, почувствовав взгляд, тоже повернулся к нему и радостно улыбнулся.

Как человек, который либо не осознаёт масштаба катастрофы, либо осознаёт и наслаждается.

Скорее второе.

— Подожди, — сказал Дилюк.

Это прозвучало не как просьба.

Скорее как человек, который только что увидел, что реальность сняла маску, а под ней — ещё одна маска только хуже.

— Нет, — сказал он сам себе через секунду.

— Да, — очень любезно поправил Кэйа.

Дилюк медленно перевёл взгляд на него.

— Ты знал.

— Конечно, — ответил Кэйа так безмятежно, словно речь шла о погоде. — Я ведь не слепой.

— И молчал.

— Мне было интересно, к чему приведёт естественное развитие событий.

— Ты отвратителен.

— Спасибо. От тебя особенно приятно.

Джин, всё ещё глядя на Венти, медленно провела ладонью по лицу.

— Я… должна это как-то… официально оформить? — спросила она в пустоту. — У нас есть протокол на случай внезапного явления Архонта?

— Если и был, — сказала Лиза, — полагаю, он не предусматривал шляпу с пером и хроническую неплатёжеспособность.

— Эй!

— Разве я не права?

— Это клевета. Иногда я плачу.

— Настроением, — сухо сказал Дилюк.

Повисла пауза.

Потом Лиза тихо, очень музыкально рассмеялась.

Потом Итэр.

Потом у Джин дёрнулись губы, и она немедленно сделала вид, что это спазм от стресса.

А Кэйа уже открыто наслаждался всем происходящим с выражением человека, получившего от жизни слишком щедрый подарок.

Венти же, нисколько не смущаясь, отряхнул рукав, будто только что не рассеял древнюю бурю движением руки и не подозвал дракона голосом, а просто помог открыть тяжёлую дверь.

— Ну вот, — сказал он. — Теперь все убедились?

— Нет, — автоматически сказал Дилюк.

Все посмотрели на него.

Он стоял совершенно неподвижно, только пальцы на рукаве едва заметно сжались.

— Нет? — переспросил Венти с искренним интересом.

— Нет, — повторил Дилюк. — Я… отказываюсь принимать, что ЭТО и есть Барбатос.

— Почему "это"? — обиделся Венти. — Очень даже приличное "это".

— Потому что Барбатос — это, — Дилюк сделал неопределённый, но очень драматический жест, — символ. Идея. Основа. Образ. А ты…

— Прекрасен? — услужливо подсказал Венти.

— Ходишь по тавернам, не платишь, воруешь с кухни сыр и однажды пытался убедить моего работника, что долг — это форма несвободы.

Венти поднял палец.

— Между прочим, философски безупречно.

— Между прочим, тебя выставили за дверь.

— Жестокость мира не знает границ.

Кэйа закрыл рот ладонью, но глаза его уже сияли так, что скрывать удовольствие было бессмысленно.

— О, Архонт, — проникновенно сказал он, — прошу простить нас, смертных. Мы не сразу способны распознать величие в человеке, бегущем от счёта с чужим сыром.

— Божестве, — важно поправил Венти.

— Разумеется. В божестве, бегущем от счёта с чужим сыром.

Итэр отвернулся, якобы следя за небом, потому что смеяться в лицо человеку, у которого прямо сейчас ломается священный образ мира, было, наверное, нехорошо.

Хотя и очень хотелось.

Джин наконец заставила себя собраться.

— Подождите, — сказала она, всё ещё слегка напряжённо. — То есть… всё это время… Архонт был в городе?

— В общем, да, — сказал Венти.

— И ничего не сказал.

— Я пел.

— Это не отчёт для Ордо Фавониус.

— А должен был быть отчёт?

— Желательно.

— Пф, тогда бы я вообще не пришёл.

Лиза вздохнула.

— Очаровательно. Наш бог действительно соответствует всем худшим предположениям о свободе.

— И всем лучшим, — негромко сказал Итэр.

Это прозвучало так спокойно, что все на секунду отвлеклись от комедии.

Даже Дилюк.

Венти моргнул, а потом улыбнулся ему куда тоньше, чем обычно.

Но момент был слишком нежный, слишком человеческий, а значит, по законам мира, должен был быть немедленно уничтожен.

И уничтожил его, разумеется, Кэйа.

— Кстати, раз уж мы наконец всё прояснили, — лениво протянул он, — думаю, сейчас самое время вспомнить, как именно некоторые из нас отзывались о Барбатосе раньше.

Дилюк повернулся к нему с таким видом, будто всерьёз допускал убийство посреди святого места.

— Не смей.

— О, я обязательно смей.

— Кэйа, — устало сказала Джин.

— Что? Я лишь за прозрачность истории.

— Ты лишь за чужое унижение, — поправила Лиза.

— И за него тоже.

Венти заинтересованно склонил голову.

— А что он говорил?

— Ничего, — быстро сказал Дилюк.

— Очень многое, — ещё быстрее сказал Кэйа.

— Кэйа.

— Нет, давай смотреть правде в глаза. Если судьба уже решила растоптать твоё достоинство, я не вижу смысла мешать ей работать.

— Я вижу.

— Да, но ты предвзят.

Венти сделал шаг ближе.

Опасно близко.

С той радостной любознательностью, которая бывает у детей, котов и стихийных бедствий.

— Ну расскажи, — попросил он. — Мне интересно.

— Нет.

— Почему?

— Потому что нет.

— Это не аргумент.

— Для меня — аргумент.

— Для истории — нет, — заметила Лиза.

Кэйа сложил руки за спиной и с наслаждением начал:

— Например, однажды наш суровый и абсолютно не склонный к сантиментам Дилюк сказал, что в образе Барбатоса есть "нечто удивительно утешительное".

Джин медленно повернула голову к Дилюку.

Лиза улыбнулась уже совсем неприлично.

Итэр, который вообще-то старался быть милосердным, всё-таки заинтересовался сильнее.

Венти замер.

— Правда? — спросил он так искренне, что это уже было даже нечестно.

Дилюк молчал.

И это молчание было достаточно красноречивым.

Кэйа продолжил, вдохновлённый, как артист на удачном спектакле.

— А ещё он сказал, что Барбатос, возможно, единственная фигура, к которой у него сохранилось почти… — он выдержал паузу, — безусловное уважение.

— Кэйа, — очень тихо произнёс Дилюк.

— Не-не, подожди, это ещё не лучшее. Было ещё про то, что "если в Мондштадте и осталось что-то, во что хочется верить без оговорок, то это он".

Тишина.

Даже ветер вокруг руин будто сделал шаг назад и замер, чтобы не пропустить.

Венти смотрел на Дилюка с таким выражением, словно ему только что вручили самое прекрасное стихотворение в мире.

И именно это, кажется, добило Дилюка окончательно.

Потому что, когда он заговорил, голос его был мрачным, ровным — и очень, очень обречённым.

— Я имел в виду не тебя.

— Меня, — мягко сказал Венти.

— Нет. Барбатоса.

— Это я.

— Нет. Барбатоса.

— Дилюк, — с научным интересом заметила Лиза, — дорогой, ты пытаешься развести человека и его божественную сущность, потому что тебя не устраивает упаковка.

— Меня не устраивает содержание.

— А мне кажется, содержание как раз очень живенькое, — сказала Джин, и это, похоже, вырвалось у неё случайно.

Все посмотрели на неё.

Джин кашлянула и немедленно приняла официальный вид.

— Я имела в виду… в контексте управления ветром. И… морали. Наверное.

— О, — протянула Лиза. — Кажется, наш магистр тоже адаптируется.

— Я пытаюсь, — с достоинством ответила Джин.

Венти тем временем не отрывал глаз от Дилюка.

— И всё-таки, — сказал он уже тише, — ты правда так думал?

Вот теперь он спрашивал без шутки.

Это почему-то сделало всё в сто раз хуже.

Для Дилюка особенно.

Он отвёл взгляд.

В нормальных обстоятельствах на этом месте человек либо солгал бы, либо промолчал бы, либо эффектно перевёл тему на древнего дракона, Бездну, небо, смерть, что угодно. Но, к несчастью для него, все уже и так знали слишком много. А ложь сейчас выглядела бы ещё жалче.

Поэтому Дилюк коротко выдохнул и сказал, хмуро, как человек, который признаётся не в чувствах, а в особенно унизительной налоговой ошибке:

— Да.

Венти просиял так мгновенно, что это почти можно было принять за новый световой феномен.

— Ой.

— Не "ой", — сказал Дилюк.

— Для меня очень "ой".

— Для меня — катастрофа.

— Для меня — лучший день за последние… — Венти задумался. — Ладно, за очень давно.

Кэйа уже почти не скрывал, что живёт исключительно ради этих реплик.

— Должен заметить, Дилюк, — сказал он, — твоя способность превращать искренность в личную драму поистине впечатляет.

— Я не превращаю. Она сама.

— Конечно. Просто так совпало, что объект твоего религиозного идеализма оказался тем самым бардом, которого ты регулярно вышвыриваешь из таверны. Иногда не образно.

— Я и сейчас хочу.

— Как трогательно. Божественная близость вас не отдалила.

Лиза вздохнула, любуясь этой сценой почти с профессиональным удовлетворением.

— Знаете, что мне особенно нравится? — сказала она. — Контраст.

— Какой именно? — спросил Итэр, уже подозревая ответ.

— Вот этот, милый. Дилюк столько времени выстраивал в голове величественный образ Анемо Архонта: свободный, светлый, достойный почитания, почти недосягаемый… И вот наконец судьба милостиво сдёргивает покров тайны — а под ним Венти.

— Я вообще-то тоже свободный и светлый, — заметил Венти.

— И крайне досягаемый, — сухо сказала Джин.

— Иногда даже слишком, — буркнул Дилюк.

Кэйа мечтательно прикрыл глаз.

— Ах, какая поэтическая справедливость. Ты поклонялся далёкому идеалу, а в итоге получил очень разговорчивую бытовую реальность.

— Я ничего не получил, — отрезал Дилюк.

— Кроме двух тысяч бутылочек, — сказал Кэйа.

Мир замер.

Просто замер полностью весь.

Потому что в эту секунду все головы медленно повернулись к Кэйе.

Потом к Дилюку.

Потом к Венти.

Даже ветер, казалось, заинтересованно притих.

Дилюк очень медленно закрыл глаза.

— Кэйа, — сказал он с той чудовищной спокойностью, за которой обычно уже нет слов, только методы. — Я надеюсь, ты понимаешь, что жить тебе осталось недолго.

— О, прекрасно понимаю, — с улыбкой сказал Кэйа. — Но оно того стоило.

Венти моргнул.

— Две тысячи чего?

Лиза кашлянула в кулак.

— Бутылочек.

— Каких бутылочек?

Итэр посмотрел в сторону, словно случайно искал Бездну. Возможно, он надеялся, что она заберёт его раньше, чем разговор дойдёт до логического конца.

— С "Дыханием Ветра", — любезно пояснил Кэйа.

Венти уставился на Дилюка.

— Ты собираешь бутылочки с моим дыханием?!

— С дыханием ветра, — сквозь зубы сказал Дилюк.

— Моим.

— Ветра.

— Я и есть Архонт ветра.

— Это не делает формулировку менее ужасной.

Кэйа согнулся от смеха.

Лиза прикрыла глаза, наслаждаясь моментом.

Джин с явным усилием сохраняла подобие лица руководителя, хотя было видно: она уже на грани.

— Подождите, — сказала она. — Две тысячи?

— Это только бутылочки, — невинно добавила Лиза.

— Только? — переспросила Джин.

— О, конечно. Не считая прочих предметов.

— Каких ещё предметов? — жадно спросил Венти.

Дилюк открыл глаза и посмотрел в небо так, как обычно смотрят люди, осознавшие, что их испытания ещё далеки от завершения.

— Никаких.

— О, самых разных, — радостно сказал Кэйа. — Подвески, ленточки, стекляшки, фальшивые артефакты, памятные безделушки, какая-то подозрительная ветка, купленная как "ветвь с дерева, под которым однажды пел Барбатос", и, если я ничего не путаю, декоративное блюдо.

— Ты обещал никогда не упоминать блюдо, — холодно сказал Дилюк.

— Я ничего не обещал. Я лишь временно был не в настроении.

Венти сиял уже буквально.

— У тебя есть декоративное блюдо в честь меня?

— Не в честь тебя.

— В честь Барбатоса. То есть меня.

— Это всё ещё звучит неправильно.

— Это звучит восхитительно, — поправила Лиза.

Итэр всё-таки не выдержал и тихо спросил:

— А что на блюде?

Наступила короткая страшная пауза.

Кэйа был счастлив как никогда.

— Надпись, — сказал он с особой нежностью, — "Свобода дует отовсюду".

Логово Ужаса Бури содрогнулось не от древней магии.

От смеха.

Лиза согнулась пополам.

Итэр закрыл лицо ладонью.

Даже Джин издала совершенно неприличный для действующего магистра звук, похожий на задушенный смешок.

Венти же смотрел на Дилюка с такой смесью восхищения, умиления и преступного веселья, что это было уже почти жестоко.

— Я хочу его увидеть, — объявил он.

— Нет.

— Очень хочу.

— Нет.

— Как Архонт, требую.

— Отклонено.

— Как вдохновлённый объект коллекционирования, умоляю.

— Тем более нет.

Кэйа лениво поднял палец.

— А ведь это ещё не всё. Расскажи про шкаф.

— Какой шкаф? — сразу оживился Венти.

— Никакой, — сказал Дилюк.

— Тематически организованный, — мечтательно уточнил Кэйа.

— Это не шкаф.

Все замерли.

Дилюк тоже.

Потому что осознал, что только что сам признал наличие объекта.

Венти схватился за сердце.

— У тебя есть тематически организованное нечто с вещами обо мне?!

— О Барбатосе!

— Это я!

— Это моя ошибка.

— Нет, — ласково сказала Лиза. — Это твоя очень трогательная черта.

Венти смотрел на него теперь уже почти с нежностью.

С совершенно искренней, ужасно светлой, абсолютно невыносимой нежностью.

— Знаешь, — сказал он, — вообще-то это очень мило.

— Нет.

— Да.

— Нет.

— Да.

— Нет.

— Какой упрямый почитатель мне достался.

— Я тебе не "достался"!

— Ещё как достался, — сладко вставил Кэйа. — Прямо со всем приданым: бутылочками, блюдом и тематически организованным не-шкафом.

Дилюк прикрыл глаза.

— Я ненавижу вас всех.

— Нет, — возразила Лиза. — Пока что ты в основном ненавидишь собственную откровенность.

— И Венти, — помог Кэйа.

— Это взаимно? — с надеждой спросил Венти.

Дилюк посмотрел на него долгим тяжёлым взглядом.

И почему-то не ответил сразу.

А потом сказал неожиданно честно, тихо и с тем странным мрачным достоинством, которое у него даже признания делало похожими на приговор:

— Я пока не решил.

Это на секунду остановило даже Кэйю, потому что прозвучало уже не как шутка.

Не совсем. Венти тоже замолчал. Посмотрел на него внимательнее, чем раньше.

И улыбнулся — на этот раз не дурашливо, а очень мягко.

— Справедливо, — сказал он.

Повисла короткая пауза. Почти тёплая.

Почти нормальная.

То есть, разумеется, её надо было немедленно испортить.

— Но блюдо я всё равно хочу посмотреть, — добавил Венти.

Дилюк развернулся на месте с такой резкостью, что плащ хлестнул по камню.

— Нет.

— Одним глазком.

— Нет.

— Я могу его благословить.

— Нет.

— Подписать.

Дилюк остановился.

Все увидели это.

Эту ужасную, короткую, преступную долю секунды, когда он задумался.

Кэйа закашлялся от восторга.

— О, нет. Нет-нет-нет. Только не говори мне, что ты сейчас всерьёз взвешиваешь рыночную стоимость подписанного блюда.

— Я ничего не взвешиваю, — ледяным голосом сказал Дилюк.

— Взвешиваешь, — ласково сказала Лиза.

— С учётом подлинности объекта автографа, — задумчиво добавил Итэр.

— Итэр, — обречённо сказала Джин.

— Простите. Само вырвалось.

Венти был в восторге, будто нашёл новый музыкальный инструмент, который ещё и стесняется.

— Я могу подписать не только блюдо, — сказал он. — Могу бутылочки. Или ту ветку. Или тематически организованное нечто целиком.

— Ты ничего не подпишешь, — твёрдо сказал Дилюк.

— Почему?

— Потому что я не собираюсь поощрять это безумие.

— Ты уже много лет его поощряешь рублём, — напомнил Кэйа.

— Морой, — машинально поправил Дилюк.

— О, даже терминологию защищает, — умилённо сказала Лиза.

Джин глубоко вдохнула.

Потом ещё раз.

Потом с почти сверхчеловеческим усилием вернула разговор к существованию внешнего мира.

— Напоминаю всем присутствующим, — сказала она голосом человека, который тащит на себе цивилизацию, — что мы находимся в логове заражённого дракона, в разгаре кризиса, в окружении древних руин, и нам нужно спасти Мондштадт.

Все помолчали.

— Верно, — кивнул Венти.

— Совершенно верно, — подтвердил Кэйа.

— Безусловно, — сказала Лиза.

— Конечно, — сказал Итэр.

Дилюк мрачно скрестил руки.

— Наконец-то первая разумная мысль.

Пауза.

— А потом посмотрим блюдо, — жизнерадостно закончил Венти.

— Нет! — одновременно сказали Дилюк и Джин.

Кэйа снова засмеялся.

Итэр очень тихо простонал в пустоту.

Лиза улыбнулась как сытая кошка.

А где-то наверху, среди древних башен и ветра, кружил Двалин, вероятно, впервые за всё время искренне радуясь, что на фоне этой компании он уже не самое драматичное существо в регионе.