Гранитный камушек (гет)

Люмин с недоверием, удивлением и — в немного меньшей степени — смущением смотрит на безэмоционального торговца, сверяющегося с исписанным иероглифами даже с обратной стороны листом. Услышанное не укладывается в голове, во многом из-за сходящей с ума Паймон — та носится вокруг прохладным синеватым свечением и откровенно — вслух — не знает, как относиться к поступку Чайльда.

Скупившего для них весь чертов запас продуктов. Абсолютно. Весь.

* * *

Люмин ловит себя на том, что откровенно пялится на Чайльда с розовыми щеками и радостно смеющегося в кулачок, весёлого и очень милого. Сцепляет руки за спиной и отводит взгляд, чтобы скрыть — попытаться — собственный румянец.

— А потом он говорит, что я должен ему миллион моры или он не будет меня больше слушать. Каков нахал, да, миледи?

Люмин неловко улыбается, понимая, что Чайльд очень дружен с замкнутым Чжун Ли и, вероятно, дорожит им также, как и она сама — Паймон. Смеётся уже в голос, не сдерживаясь, когда Чайльд выпрямляет спину, хмурит брови и пытается привести рыжие волосы в относительный порядок, чтобы достовернее показать хозяина похоронного бюро.

С ним хорошо. Спокойно и радостно. Настолько, что анемо энергия в её теле сейчас походит на теплый ветер Сумеру, расслабляющий и согревающий.

— Я рад, что вам весело, миледи. Я, признаться, не мастер показывать необщительных типов.

Люмин продолжает смеяться, звонко, счастливо, прикрывая рот ладошкой и закрыв глаза. Анемо энергия в её теле теплеет с каждой секундой, и начинает даже казаться, что потихоньку вырывается наружу едва видимыми маленькими потоками, обдавая людей вокруг приятным теплом.

Чайльд смотрит на Люмин пристально, широко улыбаясь, впитывая чужую радость и останавливая себя от того, чтобы не коснуться её руки — собственные пальцы так и тянутся ощутить нежность маленькой ладошки.

* * *

— Чайльд!

Люмин подбегает к перилам, испуганная, смущенная, с растрёпанными ветром волосами. Цепляется в дерево, кажется, мёртвой хваткой и наблюдает за тем, как уверенными движениями обрывают созревшие чашечки лотоса. Сердце бьётся сильно-сильно, анемо энергия мечется от невыносимо горячей до пронзительно холодной.

— Подождите, миледи, осталась всего одна.

Чайльд проплывает где-то под мостом, срезает последнее растение и уверенным движением цепляется за перила. Лотос изысканными цветами ложится у стройных ножек в белых сапожках. Тарталья выпрямляется, сияет, гордый, запуская в мокрые волосы целую пятерню. Одежда неприятно липнет к телу, но он старается не обращать на это внимание, также, как и на образующуюся лужу под сапогами.

— Чайльд, о, Архонты…

Взгляд Люмин против воли следит за каплей воды, скользящей по шее вниз, к воротнику, спускается ниже, цепляя серый костюм, очерчивающий красивую мужскую фигуру. Люмин краснеет и смотрит под ноги.

— Архонты.

Повторяется она, присаживаясь в своём белом пышном платье. Тарталья замирает на мгновение, наслаждаясь созерцанием и присоединяется к сбору, мимолетно прикасаясь к нежной коже девичьих рук.

— Я молодец, миледи?

Спрашивает он, когда подаёт последнюю чашечку, которую бережно пакуют в резную коробочку небольших размеров.

— Да, хоть и не стоило этого делать. Тебя могли увидеть!

— И я заслужил награду, правда, миледи? Как насчет вашего поцелуя… вот сюда.

Чайльд выпрямляется и тычет пальцев в собственную щёку, пока анемо энергия стремительно нагревается, окрашивая и лицо, и уши в красный цвет. Люмин шумно выдыхает, отворачивается и практически рефлекторно направляет поток прямо на самодовольного Чайльда.

— Хаха, это не то, на что я рассчитывал, миледи.

Смеётся он, высушенный, с забавно торчащими во все стороны волосами. Вздрагивает, когда кожи касаются мягкие губы, шокировано моргает, слыша сбивчивое «мне надо идти» и удаляющийся стук небольших каблучков по дереву.

* * *

— Ты прекрасна, Люмин.

Шепчет он в светлую, пропахнувшую цветами, макушку. Обнимает хрупкую фигурку со спины, прижимаясь всем телом и также смотрит на звездное ночное небо. Ощущая, как прижимаются к нему в ответ и греют, легким летним ветерком касаясь кожи.

* * *

— Я хорошо сыграл, не правда ли, Люми?

Спрашивает он зло, со смешком, разогретый азартом битвы, смотрит на не пытающуюся подняться фигурку в бледном, потускневшем платье. Фигурка опирается на исцарапанные руки и поджимает под себя ножки в кое-где замаранных кровью сапожках. Не поднимает головы, глотая, должно быть, горькие слёзы.

Ждёт ответа.

Пока Люмин, Люми, Люми, Люми, пытается справиться. Понять, что всё было ложью, взгляды, слова, прикосновения. Притворством, издёвкой, пустым безразличием. Не было милого душе Чайльда, никогда не было. Был Тарталья, и его жестокая игра на её чувствах, Тарталья, один из Предвестников Фатуи, которому на неё всё равно. Просит себя, избитую, раненую, собраться с силами, пожалуйста.

пожалуйста

Показать, что игра была понята с самого начала.

Но руки не слушаются, тело деревянное, с заледеневшей внутри анемо энергией. Слёзы, стекающие по щекам к подбородку, кажутся обжигающе горячими.

Люмин хочет оказаться не здесь, в комнатах постоялого двора «Ваншу», обнять, прижав крепко-крепко к себе Паймон, вернуться в Мондштадт, во времени, не знать Чайльда, Тарталью, одиннадцатого Фатуи, не любить, не любить, не любить.

Как наивный, доверчивый ребёнок.

— Всё хорошо, Люми?

И вновь она слышит Чайльда, заботливого, по-солнечному тёплого, Чайльда-обманку, которого никогда не существовало.

— Знаешь, миледи, я думал, ты будешь сильнее. Поднимешься на свои ножки и развеешь меня по ветру, как семена одуванчика. Но ты, похоже, и посмотреть на меня не можешь. Ах, бедная Люми-Люми.

Люмин всеми силами старается держаться, подавить дрожь, абстрагироваться от режущего сердце — миллиметр за миллиметром — водяного клинка.

Люми-Люми

Архонты.

«Я хочу путешествовать с тобой, Люми-Люми.

Ты мне нравишься, Люми-Люми.

Ты такая тёплая, Люми-Люми.

Твои волосы пахнут цветами, Люми-Люми.

Люми-Люми

Люми-Люми»

— Зачем ты это делал?

Тарталья подходит к ней, сломленной, разбитой, тусклой. Замкнувшейся. Холодной. Перекатывается с пятки на носок, останавливаясь практически перед ней. Опускается на корточки и поднимает бледное личико за подбородок.

— Делал что, Люми-Люми?

Люмин смотрит куда угодно, но не на рыжие волосы, голубые глаза, знакомое любимое лицо.

— Играл… со мной.

Выдыхает она морозным облачком. Тарталья хмурится на мгновение своим мыслям, крепче сжимает пальцы. Сейчас ему куда больше хочется выпить горячего вина, чем проводить время с потухшей звездой всего Тейвата, оказавшейся хрупкой, как дешёвый стеклянный сувенир. Но также есть желание и растоптать её, посмотреть, как сереет, замирая, замерзая. Насколько может замёрзнуть. Маленькая, наивная, тусклая тейватская звезда.

— Ммм, потому что мне нравилось? И было интересно, сколько может поместиться обожания в твоих больших глазах?

Люмин опускает взгляд, утыкаясь куда-то в серый воротник, касаясь шеи, которую, кажется, тысячу лет назад покрывала нежными поцелуями под плохо сдерживаемые стоны и шумные вздохи сквозь плотно сжатые зубы.

— Ты… преследовал… личные интересы? Или Фатуи…

— Ты не настолько важная персона, миледи, чтобы Фатуи хотели знать, как чувствительна ты к ласкам и прикосновениям. Уж прости.

Тарталья усмехается, вспоминая, как податлива была Люмин в его руках, как смотрела преданной собачкой и грела не хуже огня в очаге. Скользит по миловидному личику, к тонкой шее, вырезу декольте, приоткрывающему аккуратную грудь. И мимолётно сожалеет о том, что не успел в полной мере воспользоваться её доверием. Хотя мог это сделать неоднократно. Ведь звезда Тейвата ярко горела в его руках.

Люмин прикусывает губу, отводя взгляд, глупая, глупая, глупая, наивная, влюблённая. По телу против воли проходит — мышечная память, не иначе — приятная дрожь от воспоминаний, ядовитых, гадких, прекрасных, о его ласках, руках, губах. Двигаться становится труднее. Люмин зябко поводит плечами.

Тарталье смешно, пусть он и мимолётным, но — к своему удивлению — жадным взглядом скользит по смущенному лицу. В груди потихоньку, частица за частицей, собирается раздражение, досадное, смешанное с разочарованием. Сильный воин, гроза всех магов Бездны и хиличурлов в округе, на деле оказавшийся влюблённой дурой.

— Что ты сделаешь со мной? Сейчас, теперь, когда… обман раскрылся?

Она осторожно садится на колени, скрывая платьем белые в красном сапожки, судорожно сжимает тонкие пальчики, но на него снизу-вверх — пока — не смотрит, предпочитая, очевидно скрывать съедающую её боль за золотым блеском моры в янтарных глазах.

— Что сделаю с тобой, Миледи?

Тарталья задумчиво прикладывает ладонь к подбородку, показательно расхаживая — на расстоянии одного шага — перед её хорошеньким носиком.

— А что ты хочешь, чтобы я сделал с тобой, Люми-Люми?

Она прекрасно знает, какой ответ Одиннадцатый ждёт от неё, и подтверждает ожидания, стараясь сделать голос ровнее.

— Отпустил.