Под взмах чёрных крыльев (гет)

Отчётливые звуки печатной машинки заполняли комнату общежития. Уэнсдей со свойственной ей сосредоточенностью погрузилась в работу, представлявшую собой пятую часть цикла о Вайпер. Она никогда не посмела бы отойти от своего графика, педантичный подход к которому ежедневно свидетельствовал о его важности в отличии от многих элементов Неверомора, что казались ей нелепыми и нестоящими внимания.

За письмом, особенно в одиночестве, Аддамс могла в изысканных описаниях запечатлеть мысли об изощрённых убийствах, что приходили ей на ум, с описанием истинного мрака жизни. Хотя, вероятно, многих такие детали не устраивали. Она с усмешкой и даже с гордостью вспоминала о том, как должно отблагодарила отпавших издателей за их ценные советы по поводу исключения из повествования особо жестких деталей.

Уэнсдей поставила точку и положила новый лист в аккуратно сложенную стопку. Теперь у неё оставалось несколько часов в одиночестве, пока Энид была занята свиданием. Из-за бурно развивавшихся отношений с Эйксом волчица часто пропадала с ним после занятий, и в такие моменты Уэнсдей была почти рада факту их развития в данной области. Однако за это наслаждение приходилось платить: слушать подробности и мысли соседки о классическом взаимодействии, полных импульсивных жестов, и этот монолог мог продолжаться мучительно долго, отчего вместо простой причины раздражения становился пыткой. Только в таком ключе Уэнсдей и продолжала это терпеть, познавая вид психологических мучений, ведь ей больше были знакомы те, что были связаны с причинением физического вреда.

Вещь тоже усел ускользнуть по её утреннему поручению, и потенциальные часы одиночества приносили мрачное удовлетворение, которое тут же разрушила вибрация, исходящая от телефона, что покоился на краю стола. Уэнсдей редко пользовалась данным приспособлением, хотя и была вынуждена признать в нём определённые преимущества, как например бесподобную поисковую систему, в которой за самое малое количество времени можно найти перечень ядов в утверждённых классификациях с указанием мест произрастания их составляющих.

Сейчас же признак существования данного вида технологий грозил нарушением планов.

Уэнсдей разблокировала экран, увидев сообщение: «Посмотри налево». На мгновение она ощутила предвкушение, что это весть от скрывавшегося в тени преследователя, который решил дать ей новую подсказку. Но тут же настигло новое разочарование, ведь номер был определён как «Ксавье». Это успело озадачить, и Уэнсдей огляделась, заметив на балконе упомянутого парня.

Он с ухмылкой, столь типичной для него, махнул ей в слабо коммуникационном, но крайне распространённом жесте приветствия, а затем толкнул оконное стекло, оказавшись внутри:

— Рад, что ты закончила.

Уэнсдей холодно проговорила:

— Я не давала тебе разрешения войти.

Ксавье мягко усмехнулся:

— Ты обычно разрешения не спрашиваешь.

Он пожал плечами, отчего-то забавляясь, пока Аддамс обдумывала дальнейшую стратегию действий, как быть с ним.

С наступлением этого семестра они… разделяли общение, вполне допустимое после её ошибочных обвинений в его сторону, а также подарка от него, который стал испытанием в освоении, кратком и продуктивном.

Уэнсдей принимала это как не выходящее за границы взаимодействие с социумом, пусть порой и задумывалась об иных интерпретациях, приходя к крайне озадачивающим выводам. Самое худшее, что уже и в самом диалоге с ним она могла проявить выявлявшиеся слабости, которые всё ещё успешно скрывала.

Уэнсдей пришлось встать, чтобы иметь более удобный угол обозрения незваного собеседника:

— Давно ты там стоял?

Он опустил взгляд, вновь поведя плечами:

— Относительно недолго. Не хотел прерывать твой час писательства.

Она хмуро смотрела на него, находя потенциальные признаки того, что пред ней находился сталкер под номером два. В таком случае семестр давал бы более внушительные надежды. Но Уэнсдей знала, что пускай поведение Ксавье и могло приводить её к дикому раздражению, он бы не вышел за грани того, что считал приемлемым.

Даже если Торп успел тайком понаблюдать за тем, как она работала, давать ему статус преследователя было бы слишком лестно. Тем более, как это ни прискорбно признавать, Аддамс уже стала привыкать к его назойливому обществу, которое в сравнении другими отвлекающими факторами социума она могла счесть приемлемым. Что, судя о всему, дало Торпу считать допустимым проникать в её комнату.

Парня молчание Уэнсдей, казалось, слегка задело:

— Даже не поинтересуешься, зачем я здесь?

В ней зародилось малое желание усмехнуться, которое подстрекали факты, что его больше забавляет происходящее, нежели возмущает, словно он абсолютно привык к особенному общению с ней.

— Зачем? Ты ведь сейчас сам скажешь.

Ксавье издал смешок, кивнув. Под внимательным взглядом, стандартно фиксировавшим каждое его движение, Уэнсдей приблизилась к столу. Его губы тронула лёгкая улыбка, как только взор коснулся пишущей машинки и стопки бумаги со ново-напечатанным текстом. С этим нелепым, по её мнению, выражением лица он посмотрел на не двигающуюся у края стола девушку с вопросом:

— Как продвигается работа над новой частью?

Она не видела черт насмешки или скептицизма, лишь искрений интерес, хотя на данный момент сама Аддамс едва ли могла уловить прогресс динамики в новом сюжете, ведь возложила в его основу вдохновение от своего сталкера, чьи деяния совсем пока не впечатляли. И всё же Уэнсдей дала ровный ответ:

— В бесконечном процессе, хотя на данный момент герои находятся в таком же ожидании действия от других.

Его улыбка стала шире, доказывая, что намёк не остался без внимания, и Ксавье кивнул, наконец произнося:

— Я прочитал первую часть про Вайпер.

Уэнсдей замерла, хотя и не выдала себя ни единым мускулом. Произнесённое им имело для неё какое-то значение. По правде, ей было интересно услышать его мнение. Каким-то нелепым стечением обстоятельств в прошлом месяце во время их достаточно краткого диалога Уэнсдей дала согласие на то, чтобы Торп прочитал хотя бы одну из её работ. Впрочем, она находила в этом удобное преимущество свежего взгляда на давно созданное собственной рукой произведение. И дело было совсем не в том, что его мнение могло её волновать.

Ксавье медленно положил вынутый из рюкзака экземпляр копии книги, которую когда-то Аддамс возвратило издательство. И теперь Торп, уже знавший об участи её прошлых литературных критиков, со смелой искренностью произносил, не отводя от неё глаз:

— Мне понравилось. Правда.

Уэнсдей невольно тронула мягкая дрожь, хотя внешне то было невозможно различить. Она не стала отвлекаться на столь нетипичную реакцию, явление которой в отношении этого субъекта ощущалось далеко не в первый раз.

И Уэнсдей терпела его присутствие на своей территории, ответив:

— Ценная критика.

Ксавье вновь усмехнулся, что стало уже привычной деталью его образа… Словно она намерено проводила его анализ, сейчас отмечая некое волнение в жестах парня, которое подтверждалось в новом устремлённом на неё взгляде.

Его рука вновь оказалась в сумке, и он, достав небольшой альбом, произнёс:

— Я осмелился сделать несколько иллюстраций. История сумела вдохновить, несмотря на подробное описание мест преступления.

На последнем Торп позволил себе слегка улыбнуться и нервным движением передал ей скетчбук. Уэнсдей приняла его, желая высказаться насчёт проявленной смелости, но интерес к тому, как он смог изобразить её историю, был сильнее. Проявление внимания к исключительно принадлежащему ей объекту льстило и возбуждало естественное любопытство.

Открыв скетчбук, она взглянула на первую страницу, в полном объёме запечатлевавшую одну из сцен вводных глав, и ощутила, что дыхание в лёгких начинало сбиваться.

Под взором Ксавье девушка села, положив альбом поверх копии книги и перелистнула на новые рисунки. Так она перекрывала вид на своё лицо, в котором он уже часто мог различать зарождающиеся эмоции, каким-то образом научившись... её читать. Это пугало и заставляло стимулировать защиту, однако сейчас всё внимание было сосредоточено предметом пред тёмными глазами.

Рисунки Ксавье поражали и почти устрашали деталями и чертами образов, которые описывала Уэнсдей в этих сценах. Он изобразил всё в точности, как она представляла, когда печатала на своей машинке… Эти комнаты, лица... Даже Вайпер выходила не её точной копией, как можно было ожидать. Нет, он запечатлел её героиню уникальной и самостоятельной... ведь Уэнсдей не отождествляла себя полностью с ней, исключая из своего творчества подобное клише. Герои её истории всегда имели отличия от прототипов. И Ксавье смог уловить это.

С каждой новой страницей в ней росло странное ощущение тепла, которое ей сложно было охарактеризовать. И эти «несколько иллюстраций», почти служившие графическим пересказом её книги, поглотили Уэнсдей настолько, что она даже не уловила звука учащённого сердцебиения творца, ждущего её вердикта.

Когда альбом был закрыт, Уэнсдей молчала. Тепло в ней, отвратительное и малознакомое, начинало путать все логические звенья мыслей. Дав себе мгновенный выговор, она освободилась от невольного оцепенения и наконец обернулась к Ксавье:

— Впечатляюще.

Он не стал скрывать насколько одно слово, сказанное ею, поразило его.

Порой многоуровневая эмоциональность её занимала, будучи основой психического аспекта человеческого существования, и нечто отличало Торпа от Энид и Юджина. Эта неизвестная переменная вносила осложнения, но Уэнсдей из-за подобной мелочи не собиралась исключать Ксавье из круга общения. Это было похоже на загадку, к которым она имела особую склонность.

Потому она внимательно следила, как менялось его лицо от выражения изумления до очевидной гордости за своё достижение, выразившееся в мягкой улыбке:

— Ты меня вдохновила.

Уэнсдей хотелось усмехнуться:

— Насколько могу судить, в этом не требуются особых усилий.

На миг память подкинула одну из его особых работ, где была изображена она сама... и то поражающее ощущение, которое заставило её совершить побег из мастерской. Оно вспоминалось как унизительное поведение, когда Уэнсдей не смогла себя контролировать.

Конечно, она знала, что это было исключение, которое более не произойдёт. И всё же сейчас её нашло осознание, что возможно те странные реакции, которые Ксавье в ней вызывал, не стоило избегать, как и его самого.

Раньше Уэнсдей предписывала это на интуицию, предполагая, что он был хайдом. После выяснения правды всё стало сложнее, особенно когда Аддамс позволила в стремлении любопытства пользоваться подаренным Торпом орудием регресса социального развития. Именно на основе его изучения она дала себе ввязаться в краткую и весьма сдержанную переписку с Ксавье.

А для Ксавье то, что она не выбросила телефон в море или не разбила любимой булавой, имело большое значение.

И теперь он терпеливо продолжал стоять напротив неё и ждал новых слов, хотя подозревал, что за её цепким взглядом мало что могло последовать. Научившись лавировать между своими ожиданиями и властвовавшими реалиями, парень вернул их к разговору:

— Почему именно детектив?

Уэнсдей моргнула, что давало ему понимание, что она не ждала этого вопроса. Ксавье тоже наблюдал за ней так часто, что смог изучить в какие моменты её тело подавало знаки смены безэмоционального диапазона, которые для остальных были совсем незаметны.

Такой деталью стал элемент моргания, ведь столь краткое явление в её взгляде, пусть и напоминало о маниакальных наклонностях, часто служило подсказкой к какой-либо эмоции, будь то злость, раздражение или удивление. Ксавье был уверен, что ныне она близка к последнему, хотя и не дала выбить себя из приемлемой колеи, быстро ответив:

— Больше возможностей для реализации описания деталей, а также шанса не придерживаться жанровых установок. И загадки убийств всегда самые привлекательные.

В её взгляде блеснул огонёк удовлетворения, ведь писать для неё было не только целью усовершенствования, но и одной из тех страстей, которым она посвящала всю себя.

Ксавье понимал это. Как художнику, краски с бумагой стали для него лучшими инструментами для выплеска эмоций, которых, пожалуй, у него могло скопиться в избытке. Особенно это спасало в тяжкие периоды, как, например, после смерти близкого кузена Томми или когда в сны стал проникать монстр... Последнее далось особенно нелегко...

Мысли Уэнсдей в ту минуту тоже затронули воспоминания о прошлом деле, в начале которого именно потенциальная опасность увлекла её настолько, что она решила остаться в Неверморе. И этот путь привёл Аддамс к весьма неожиданным последствиям, итог которых она продолжала анализировать.

Ксавье заметил, как её взгляд потускнел и опустился к столу. На миг он забеспокоился, что успел что-то не так сказать, однако последовавшая едва заметная усмешка девушки убедила, что дело в ином.

Торп осмелился сделать небольшой шаг вперёд, на что получил резкий взгляд Уэнсдей, и осторожно произнёс:

— Что-то…

Она прервала его, сложив руки на груди:

— Я лишь задумалась, что моё первое серьёзное дело здесь я почти провалила, зацепившись не за те доказательства.

Они оба знали, про что она говорила. Веское подозрение в отношении Ксавье, которое привело к ошибке в виде ареста, что действительно могло его разрушить, не произойди всё иначе...

Уэнсдей признавала своё поражение, как и то, что её смогли так умело одурачить, что она последовала неверным мыслям, спутав их с… Она знала, что ошиблась.

Ксавье же не давил на этот факт, не затрагивая его ни разу в их разговорах. Он не держал зла, однако его волновал вопрос, который парень удерживал, чувствуя, что нужное время не наступило.

Теперь же подростки смотрели друг на друга, осознавая, что они подошли к тому самому моменту. Уэнсдей встала, привычным движением задвинув стул. Она прислонилась к нему, желая снизить разницу в уровне меж их глазами по вертикальной линии, когда даже стоя он был всё равно выше, но это не заставляло её чувствовать себя слабее, напротив... Казалось, в этом соблюдался некий баланс, в созидании которого атмосфера между ними сейчас не смогла бы столь накалиться, ведь они уже не были… удручены подозрениями, осложнявшими их общение.

Ксавье внимательно наблюдал за ней, когда она оглядела его, будто в воспоминании, и произнесла:

— Я допустила ошибку, и ты пострадал из-за этого.

Ксавье кивнул, восхищаясь её прямотой и желанием не идти вокруг да около:

— Всё было исправлено.

Она хмуро глядела на него:

— И не должно было произойти. И мне жаль… Прости.

Извиняться для неё было слишком неприятно, но в таком положении даже её уверенность в себе не дала бы ей отказаться от принятия последствий. Она знала, что одного слова недостаточно, но Ксавье не дал ей продолжить:

— Я давно простил. И не злюсь за тот случай. Но всё же обязан тебя спросить, — Он видел, как был сосредоточен её взгляд. — Почему я? Почему ты решила подозревать меня?

Уэнсдей опустила взгляд, задумываясь о том, насколько откровенной сумеет быть сейчас… Ведь было так много деталей, которые в совокупности убедили её в том, что он был монстром: от простых совпадений его появления на местах преступлений до её внутренних ощущений, которые она предпочла считать интересом к загадке хайда, чем просто фактом, что её могло тянуть к другому человеку, причём в абсолютно незнакомом ключе.

Признать подобное для неё было всё равно что преступить чрез свои принципы, за ценность которых положено столько борьбы с устоявшимися правилами общества, кои проявлялись прежде всего в родителях...

Но многое успело измениться. И разве Ксавье не заслуживал правды на весьма простой и резонный вопрос с его стороны?

Торп терпеливо ждал её ответа, дав возможность обдумать. Он облокотился к другому краю стола, в отдалении наблюдая за Аддамс, когда та с тихим вздохом заговорила:

— У меня было много косвенных доказательств. Твои появления в столь сочетающееся время, рисунки, информацией о которых ты не спешил распространяться, а также, — она помедлила, решив, оставить и без того очевидные предпосылки, которые он и сам понимал, перейдя к более личному; в кой-то веки небольшая пытка в раскрытии своих эмоций виделась довольно заманчивой. — Я привыкла ориентироваться на внутреннее чутье. И тот факт, что мысли о происходящем приводили к твоему образу, как и твоё поведение требовало более тщательного наблюдения, а ещё то, что мне хотелось... Я часто думала о тебе и полагала, что это интуиция давала подсказку по делу, которое буквально поглотило мой разум настолько, что даже почти выгнало Энид из комнаты после особняка Гейтсов.

Уэнсдей вспомнила, как многое ей тогда следовало обдумать и не идти по ложному следу, но Ксавье, внимательно её слушавший, вдруг усмехнулся:

— Выходит, ты приписала меня в главные подозреваемые, посчитав, что слишком часто обо мне думаешь, даже не рассматривая вариант простой человеческой симпатии.

Ей хотелось возмутиться. Она считала, что и так сказала достаточно, однако Уэнсдей видела, что его поведение не вело к чему-то негативному. Он был снисходителен, не унижая в поражении и принимая её ответ в мягком ключе, хотя, возможно, испытывал горечь, просто удачно скрывал…

Уэнсдей крайне не желала признавать себя сбитой с толку, а потому пояснила:

— Для меня очень сложно понимание таких «человеческих» элементов как эмоции и симпатии, тем более в отношении других людей.

Ксавье же только улыбнулся, кивнув:

— Не удивлён слышать это. В целом это и объясняет главную черту, недостающую твоему авторскому повествованию.

Взгляд Уэнсдей преобразился резкой вспышкой, схожей с гневом, что подталкивало к мысли о наиболее подходящем способе причинения физической боли, которая дала бы Торпу сигнал об опасности.

Аддамс холодно произнесла, нахмурившись:

— Ты сказал, что тебе понравилось.

Ксавье кивнул, не отступив даже под напором ей угрожающих и столь же прекрасно-влекущих глаз:

— Я этого и не отрицаю. И прежде, чем ты решишь, какой смерти меня предать, — он очень постарался сдержать улыбку, что могла бы показаться признаком недоверия в её способности причинить ему боль, по крайней мере физическую, и привести к практическим доказательствам обратного. — Ты хотела честного мнения, которое я и высказываю.

Уэнсдей внимательно его слушала и холодно, в своей манере, ответила:

— Смерть в любом случае будет одна и бесповоротна, вопрос в том, от какого способа она настанет. — Аддамс намеренно замолчала на несколько секунд, всё же обдумав варианты расправы, хотя и выбрала иной путь. — Что же ты считаешь недостающим в моей работе?

Ксавье невольно выдохнул, радуясь, что ему было позволено объяснить его видение её творчества:

— История атмосферная и насыщена деталями. Это её красит. Однако в ней нет классических столпов эмоционального развития персонажей, которые для художественной литературы необходимы.

Она чуть подняла брови, стараясь показать, что пока он звучал неубедительно, пусть ей было интересно понять смысл его слов:

— Ты успел стать экспертом в области художественной литературы?

Ксавье усмехнулся, поведя плечами:

— Прослушал несколько курсов, пока рисовал на каникулах, но до эксперта пока не дошёл.

Уэнсдей почти заинтересовал его непредполагаемый интерес к такой теме, но она хотела знать ответ на иное:

— И в чём же тогда смысл этой эмоциональности?

— Читателю невольно хочется иметь ассоциации с собой. Смотреть историю глазами особой личности увлекательно, но людей тянет к раскрытию и развитию…

Уэнсдей задумчиво покосилась на машинку, вспоминая свою первую историю о Вайпер:

— Полагаешь, такого у меня нет?

Ксавье старался неторопливо излагать свои размышления и был рад, что пока она действительно его слушала и не спустила с балкона:

— Твоя героиня сосредоточена на деле, но при этом рядом есть лица, которые вполне могли бы раскрыться во взаимодействии с ней. Быть может, даже вызвать в ней начало большего проявления эмоций, что помогли бы разрешению конфликтов с семьёй, который обозначен, но не разрешён.

Уэнсдей презрительно усмехнулась:

— Не думаешь же ты, что я теперь начну переписывать роман, чтобы побочным героям дать глупые черты в характере, которые потом повлияют на ведущего персонажа вразрез её принципам?

Ксавье покачал головой, слегка улыбнувшись:

— Совсем нет. Хватит и одного персонажа. Например, сестру первой жертвы. Она казалась достаточно интересной. Или любой другой, кто покажется тебе достойным, чтобы навязываться в основной сюжет.

Аддамс постаралась не выдать, как в чём-то его идея всё же её привлекла:

— За такое навязывание его скорее бы ждала скорая смерть.

Ксавье усмехнулся, в своей загадочной для неё мягкой манере:

— Может быть, он окажется достаточно прытким, чтобы не попасться ей.

Вышло бы интересное противостояние — она это признавала. Вайпер, ищущая преступника, что будет вынуждена разбираться с возящимся рядом субъектом, который преследует ту же цель... Мысли Ксавье действительно имели смысл, пусть и оставалось известное препятствие.

— При всём любопытстве, что из подобного может получиться, это не исключает факта, что мне сложно принимать эмоциональные связи, а потому может ухудшить их описание.

Ксавье понимающе кивнул:

— И всё же ты любишь преодолевать сложности. Никто не мешает экспериментировать.

Уэнсдей согласно повела головой, будучи вынуждена признать действительность этих слов, но успела заметить едва уловимый странный блеск в его взгляде при последнем предложении.

— Говоря это, ты подразумеваешь лишь вопрос творчества?

Ксавье замер, осознавая, что был пойман на невольной, совсем случайной мысли о том, как их слова в какой-то мере отражали происходящие меж ними в реальности.

Помедлив, он лишь пожал плечами:

— Как знать. Иногда эта тема часто соприкосновенна с настоящим.

Уэнсдей окинула его проницательным взглядом, стараясь понять, чего же он хотел. Предполагаемые попытки выбить её из привычного стабильно-безэмоционального состояния были бы так некстати, пока в семестре оставалась таинственность новых лиц в преподавательском составе, существование сталкера и ожидание от него каких-либо новых действий.

И всё же Уэнсдей признавалась себе, что было бы полезнее скорее разобраться со своими странными реакциями на стоящего напротив парня, к которому её необъяснимо влекло.

В прошлом она посчитала причиной того своё подозрение, но теперь… Загадка тех же проклятых липких эмоций никак не разрешалась за прошедшее время.

Ксавье не выказывал никаких признаков давления, просто существуя и часто оказываясь рядом... Быть может, сейчас ей следует воспользоваться этим и начать разрешать одну из самых пресных тайн, которая становилась слишком надоедлива.

Медленно Аддамс произнесла:

— Тогда, возможно, ты попробуешь мне помочь.

Он тут же нахмурился, будучи слегка сбит с толку:

— Что ты имеешь в виду?

Уэнсдей неспешно втянула в себя воздух, нуждаясь в кратком поглощении кислорода, ведь было очень сложно и не особо приятно собирать сокровенные мысли в краткие предложения для диалога, что почти значило признать поражение, однако она уже приняла решение пойти на этот шаг:

— Я всё ещё не понимаю, как это работает. До Невермора меня мало заботили остальные функционирующие формы жизни, помимо семьи. Здесь же что-то стало меняться, и это похоже на постепенное отравление, источник которого неизвестен.

Ксавье внимательно слушал, искренне пытаясь понять:

— Мне казалось, тебе по душе ядовитые объекты.

Уэнсдей почти хмыкнула в ответ:

— Это так, однако мне предпочтительнее знать: чем они являются. А эмоции и чувства… этого уж точно нельзя найти в книгах по ботанике и биологии.

Ксавье усмехнулся:

— Здесь, скорее, нужно обращаться к трудам психологии.

— Учение о душе, — Губы Уэнсдей чуть изогнулись в усмешке. — Всегда подозревала в себе её отсутствие.

Торп, помедлив, всё же осмелился не согласиться:

— Это не так. По крайней мере уж точно успело измениться.

Несмотря на её черные стены, он знал, что в ней есть нечто большее чем мысли о пытках и смерти, пусть и понимал сколь опасно в открытую говорить об этом.

— Изменилось, в этом ты прав. Диапазон терпения явно расширился. Энид и Юджин ныне вызывают по большей части раздражение, как и Вещь: он уж сильно социализировался в здешней обстановке. — Ксавье был готов улыбнуться её комментарию, что говорил о положительном влиянии, но новый пронзительный взгляд, брошенный к нему чрез блеск тёмных глаз, заставил его вновь замереть, когда Уэнсдей продолжила. — С тобой всё иначе... Чего я не могу понять. И это самое дикое, ведь больше всего причиняет неудобств.

Ксавье с трудом сдерживал желание улыбнуться при осознании смысла только что сказанного:

— Хочешь сказать, что я как яд особого действия?

Уэнсдей дёрнулась от неожиданной точности его сравнения, слегка поведя головой:

— Почти что.

Она ощутила вкус горечи, от того, как он смог раскрыть то, что ей давалось с трудом принять. Особенно при том, как он широко ухмыльнулся, замечая:

— Это одна из самых приятных вещей, что ты мне говорила.

Уэнсдей закатила глаза, не сдержав раздражения:

— Не обольщайся, уж лучше помогли разобраться.

«Как найти противоядие? Или как хотя бы существовать с этими отравляющим сознание состоянием, которое нельзя даже классифицировать…» — мысли девушки почти пылали этим.

Выражение лица Торпа сменилось озадаченностью. Он никогда не считал, что хорошо разбирается в эмоциональной путанице. Парень сам порой нуждался в помощи. Иронично, что именно теперь подходящих психологов в округе уже не было, хотя, конечно же, Уэнсдей не позволила бы довериться в этом деле постороннему. Ему повезло, что хотя бы сейчас она решила просить его о поддержке, в которой, похоже, нуждались они оба, пускай и оставались ограниченными в столь нестандартных способах.

По-видимому, его задумчивость затянулась, раз Уэнсдей резко произнесла:

— Ну так что?

Она старалась не выдать в себе признаки нетерпения, однако ожидать, пока он сообразит стало скучнее самых примитивных пыток.

Её голос вывел его из глубокий мыслей, и Ксавье кивнул, понимая, что не следовало ему так долго молчать. Сделав глубокий вдох, он проговорил:

— Что именно... ты испытываешь, когда видишь меня?

Сердце стучало как при самом жестком темпе пробежки, когда после его слов Уэнсдей, обдумывая ответ, посмотрела на парня.

Для него прошла едва ли не вечность, когда она наконец заговорила:

— Пульс учащается до лихорадочного ритма, часто возникает ощущение дрожи в груди и притворные признаки лихорадки, а также тяжесть в горле... Словно меня отравили, но яд никак не пытается пойти дальше первичных признаков до тех приятных последствий, вызывая настоящий жар или галлюцинации. Из-за этого порой сложно сосредоточиться по причине навязчивых мыслей в отношении тебя.

Её взгляд был цепко устремлён к нему, и Ксавье только теперь осознал, что задержал дыхание. На мгновение казалось, будто это лишь сон, но его подсознание обычно не щадило в пытке неисполнимости его желаний. И теперь Уэнсдей делилась такой информацией, требуя от него разъяснений, чего он уж точно не ожидал, пытаясь не давать волю надежде...

В небывалом примере терпения Ксавье сглотнул:

— Позволишь провести небольшой эксперимент? — На хмурый взгляд Аддамс он быстро добавил. — Без вольностей и прикосновений.

По крайней мере он рассчитывал, что задуманное не будет переходить эту грань.

Уэнсдей кивнула.

В окутавшей их тишине под её внимательным взглядом Ксавье сделал шаг к ней затем ещё один, оказавшись очень близко, нарушая личные границы достаточно, чтобы заслужить приговор оказаться пропавшим без вести. Но Уэнсдей молчала, продолжая смотреть ему в глаза. Столь близко он мог различить, как чёрные зрачки расширились, а она дышала... столь же неровно, как и он.

Минута в таком положении стала настоящей пыткой. Видеть её так близко, почти ощущать исходящий от тела не совсем стандартный для человека холод кожи, и при этом не иметь возможности коснуться... Конечно, она воспринимала всё по-другому, но так и не сделала шаг назад и не приказала ему отступить. Это дало ему смелости пойти на существенней риск.

Неспешно Ксавье склонился к ней, и тихо прошептал, находясь в считанных миллиметрах от кожи её уха:

— Что ощущаешь теперь?

Он был готов поклясться, что она нервно перевела дыхание, когда его глаза вновь нашли её взгляд.

Сосредоточенным голосом Уэнсдей ответила:

— Сердцебиение нестабильно быстрое, сухость во рту, дыхание... сбивчиво, а кожу лица и шеи покалывает как при электрическом разряде.

Будто яд начал действовать...

Ксавье отошёл, боясь, что переоценил свою выдержку. На миг его охватил страх, что сейчас ему действительно придётся поплатиться за содеянное, но Уэнсдей продолжала смотреть на него, не совершая каких-либо движений.

Лишь её тихий голос смог вывести его из нашедшего морока:

— Какие выводы?

Ксавье вздохнул, испытывая объяснимое волнение при своём ответе:

— Определённое отсутствие безразличия. Симпатия подтверждается, а также признаки на нечто большое...

Он замолк, встретив её хмурый взгляд.

Они оба подумали об одном.

Для Уэнсдей подобное «нечто большое» приносило воспоминания неприятно горького поражения и разочарования в том, что позволила себя обмануть столь предсказуемым клише-образом. Она приняла ошибки, намереваясь больше их не повторить.

Сейчас же ситуация была абсолютно иной и всё-таки тень прошлого имела своё влияние. Уэнсдей честно проговорила:

— Выражение «нечто большое» до этого не приводило к чему-то удачному.

Ксавье кивнул, опустив взгляд. Знание, откуда шёл её опыт приносил особую горечь, но уже стоило оставить его в прошлом.

Мягким тоном он произнёс:

— Уэнсдей, я не стану отрицать свои чувства. Но ты должна знать, что ни при каком раскладе я не стану давить. — Он позволил себе небольшую улыбку. — Мне достаточно и дружбы с тобой со всеми вытекающими опасностями.

Она отвела от него глаза, задумавшись о том, как чересчур расширился список группы «её друзей», хотя она ещё не до конца поняла всех условий этого социального статуса, требующего взаимодействия и проявления эмпатии.

— Полагаешь, так проявляются дружеские отношения?

Ксавье улыбнулся чуть шире, зная, что это было не очередное саркастическое заявление, давая искренний ответ:

— Нахожу все признаки для этого.

Уэнсдей кивнула, и сейчас он мог различить, как смягчались её черты...

Ксавье осознавал, что не мог отвести от неё взгляда, как бы банально это не звучало. Особенно теперь, когда она словно давала ему шанс на сближение, признавая их статус друзей... Торп рассеяно мыслил в попытках решить стоило ли ему сказать что-то ещё.

Под её немигающим взглядом он чувствовал, что нечто менялось... И потому осмелился сделать шаг, зная, что за это не получит новых угроз. Неуловимое напряжение охватило малое пространство между ними, возобновляя действие симптомов, описанных Аддамс. И никто не двигался, чтобы увеличить или сократить расстояние меж ними.

Всё решил резкий вибрирующий звук, исходящий из кармана Ксавье, который в неожиданности вздрогнул, обнаруживая будильник.

— Чёрт подери, — пробормотал он, совсем забыв о…

— Консультация у мистера Оула по физике?

Ксавье вскинул к ней изумлённый взгляд:

— Мне следует считать твою осведомлённость результатом слежки? — Хотя после всего он бы не удивился...

Уэнсдей подняла брови, бросая:

— Ксавье, не принимай обычную внимательность за попытку признать себя достойным объектом слежки с моей стороны и при этом так легко об этом узнать.

В её тоне он сумел уловить мягкие нотки, выявлявшие в сказанном... шутку?

Ксавье был удивлён и всё же не смог удержаться от лёгкой улыбки, будучи достойным быть свидетелем нового человеческого явления в поведении Уэнсдей. Что он, естественно, не смел комментировать, представляя возможные угрозы.

С горечью напоминая, что нельзя опоздать на встречу с преподавателем, о которой он сам просил, чтобы исправить последние пробелы, Ксавье вновь кивнул, начиная подходить к выходу, однако не смог не обернуться к ней со словами:

— Надеюсь, беседа принесла пользу.

Уэнсдей подняла к нему взгляд и твёрдо произнесла:

— Ты дал много основ для размышлений и вдохновения.

Ксавье улыбнулся, понимая, что ему пора, но что-то не давало ему уйти, будто в её взгляде было нечто помимо необычной и такой редкой мягкости в её чертах.

Он чувствовал, что это ещё не всё…

И она тихо проговорила:

— Спасибо.

Мгновение поразило его. В одном простом слове между ними отразился весь разговор, что действительно положил новые основы для размышления для обоих. Одновременно завершающий диалог и дающий начало будущему, черты коего им ещё не были известны.

Ксавье пришлось сдержать охвативший его порыв чувств внутри, чтобы сдержанно кивнуть на прощание, поджав нижнюю губу, оставляя Уэнсдей наедине с собой.

Он не мог сдержать улыбки, вспоминая эти минуты столь содержательного диалога, а также чувствуя надежду, что ещё никогда не была в нём так крепка.

Проводив парня взглядом, Уэнсдей повернулась к своему столу, ощущая решительность и при этом необходимость проанализировать произошедшее: действительно имевшие смысл советы Ксавье по её творчеству, обсуждение реакций на него и его почти что признание… Всё это несомненно усложняло ситуацию, однако она бы не была собой, если б отступила.

Уэнсдей любила сложности, ломая и разрушая их суть, упрощая всё сама... Теперь ей требовался более тонкий подход. А значит ещё о многом предстояло подумать.

Комнату Офелия-холл захватили звуки приятной классической мелодии из слегка поскрипывающей передачи граммофона, что стоял по правой стороне, пока его хозяйка сидела за печатной машинкой. Сегодня Уэнсдей приняла решение поэкспериментировать в письме с рассказом, немного отойдя от серии Вайпер. И причиной не являлся тот факт, что она предложила одному из людей перечитать её первую работу, которую Аддамс всё же решила несколько подредактировать.

Как бы ни было сложно признавать, но сказанные в прошлый раз советы действительно привели её к интересным замыслам и странной форме вдохновения, отчего она и вправду добровольно внесла в свою историю подобие эмоциональной связи, создавая основу для дружбы между героинями, однако, что с этим сделать она могла сделать далее, если будет продолжать вносить корректировки в следующие части о Вайпер?

Она не считала, что это сделало её историю лучше, но была готова допустить, что подобный эксперимент позволил расширить границы возможностей её авторских идей, пусть Уэнсдей и не до конца ещё разобралась с этой азбукой Морзе эмоций. Но сложности только привлекали её со сладкой решимостью уничтожения границ. Даже если это означало смириться со тщетными попытками людей с ней сблизиться…Хотя в этом можно было заметить главный парадокс?

Уэнсдей всегда ограждала себя от бесполезных чувств, глупых привязанностей, оставляя в своей душе место лишь для небольшого семейного круга. И каким-то непостижимым образом в Неверморе с ней создали дружеские связи уже несколько человек, что вполне подходили под ту чуждую для неё категорию «нормальных людей». И всё же они приняли Аддамс, готовые к её настоящей личности. Энид, Юджин, Ксавье… Странные глупцы. Но теперь и Уэнсдей училась их принимать, как часть своей жизни, пусть и не давая им особых вольностей: она всё ещё считала крепкие объятия отвратительными, как и нытьё по личной жизни — раздражающим.

Это могло бы быть утомительно, однако в определённой области вызывало чрезмерное реагирование. А именно из-за странности чувства, схожего с отравлением, без приятной горечи, которое её до сих пор отвлекало своей бессмысленностью. И вызвано это было тем человеком, который просто оказался невиновен, а всё оправдание её ощущений при нём тем, что это подсказка к его вине, было разбито. И как недавно объяснил предмет их возникновения — это было проявлением симпатии, которое вполне могло перерасти в романтический интерес...

Ксавье Торп действительно стал её ядом.

Уэнсдей резко перестала печатать, закрыв глаза. Даже во время работы он немыслимым образом отравлял её разум. И она не могла придумать способ, как это изменить и вернуть прошлую мрачную пустоту, позволяющую ей сосредотачиваться лишь на сюжете, на который бы не влияли загадки той части мозга, что отвечал за эмоции.

Уже сейчас Аддамс была близка к тому, чтобы с детективной линией переплести элементы психологии, причём связанной не с травмой от потери конечностей, а с глупыми размышлениями об осознании чувств, которые персонаж долго отрицал. Полнейшая глупость. Скупая пытка, которую она даже не могла облегчить изощрённостью, потому что не понимала...

Уэнсдей слишком много времени посвящала раздражающему липкому теплу внутри себя, что обычно возникало из-за Ксавье. Что ж, варианты, как с этим разобраться уже приходили на ум.

Первой, конечно, шла мысль об убийстве навязчивого субъекта, который в таком случае вовсе не будет ей на глаза попадаться. Она вполне могла сделать всё профессионально и незаметно спрятать труп, который обнаружили бы, когда всю информацию о преступлении уже нельзя было бы восстановить по гниющим останкам.

Идея казалась вполне в её стиле, и она почти начала обдумывать, какой способ применить. Однако Уэнсдей не пошла дальше. Ей не хотелось его смерти. В какой-то мере она испытывала удовольствие от их общения, его часто удивляющего поведения, дававшее вкус непредсказуемости… Нет, она не хотела его терять... К тому же, не факт, что это всё разрешило бы, ведь такое ощущение грозило остаться с нею и без постоянного присутствия Торпа в её жизни.

Далее приходила идея игнорирования. Более чем подходящей для неё вариант. Уэнсдей обладала сильным самоконтролем, а потому этот уголёк тепла в её мрачной душе можно было суметь затушить силой времени. Она хотела это применить, и всё же что-то в её разуме подсказывало, что данное решение не сработает... Нечто изменилось, и привычные методы уже не могли быть столь же эффективны.

Следующий вариант был самым горьким и рискованным. Попытаться принять и работать с этим. Это неизбежно приводило к необходимому взаимодействию с Ксавье, что значило бы больше, чем состоявшееся классическое дружеское общение. Готова ли была она к этому?

Существовало так много противоречащих факторов. Уэнсдей никогда не хотела романтики; случай с Тайлером в расчёт она не брала, ведь тогда это был чисто эксперимент. Который не вызвал в ней никакой эмоциональной реакции, кроме унижения в осознании, как она позволила себя одурачить. С Ксавье всё обстояло иначе...

В отличие от Гаплина он зародил в ней настоящие сомнения касаемо её безразличности, вызывая столь противное ощущение, которое, вероятно, вполне можно было назвать чувством, пускай и без ясной его классификации.

Это вызывало отвращение из-за того, что приносило неуверенность... Она не могла принять подобное, тем самым нарушив свои принципы и убеждения, которые отстаивала перед пассивной настойчивостью родителей. Все эти... чувства полностью противоречили ей и всё ещё продолжали существовать, может быть, даже укрепляясь.

Всё это создавало ощущение агонии, которая слишком раздражала отсутствием физических причин; тогда она могла бы хоть чем-то насладиться.

Размышления были прерваны тихим кашлем со стороны.

Уэнсдей обернулась к балкону, у окна которого стоял Ксавье, что нервным жестом повёл рукой в знак приветствия:

— Можно зайти?

Аддамс лишь встала, скрестив руки на груди, и одарила его суровым взглядом, который был им принят как положительный ответ.

Уэнсдей наблюдала за юношей, сухо заметив:

— Тебе стало нравиться использовать этот путь.

Ксавье глухо рассмеялся:

— Это естественно, учитывая, что вход через дверь затрудняет тщательный контроль от лиц моего пола.

Уэнсдей сдержала желание закатить глаза:

— При должном подходе это совсем не сложно.

Торп кивнул, чуть вскинув ладони:

— Классический ответ Уэнсдей Аддамс. И всё же я предпочту через балкон.

Он подавил мысли с ассоциациями слова «романтичнее», ведь за это его тело уже вполне могли бы не найти на следующий день.

Уэнсдей продолжала истребляющее смотреть на него, ожидая дальнейших действий. По опыту Ксавье уже знал, что она избегала словесных прелюдий, желая сразу перейти к сути, а потому протянул ей руку, в которой вновь держал результат её творчества:

— Спасибо, что поделилась со мной. Снова.

Она медленно взяла папку с печатными листами, невольно коснувшись кончика его среднего пальца. Уэнсдей умела переносить без изменений в лице даже изящное растяжение на дыбе, потому лёгкий удар тока, произошедший в этот миг никак на ней не отразился. Но она отчётливо его ощутила. Ещё один признак.

Уэнсдей положила предмет на стол и вновь посмотрела на Ксавье. Он выглядел в своём обычном стиле: слегка мятая простая одежда, небрежно взятые в пучок волосы, чьи прядки выбивались, падая на лицо. Она могла найти в нём черты внешней привлекательности. Как и в его обществе, и помощи. Но хватало ли этого, чтобы сделать выбор в отношении точно связанных с ним ощущений?

Повисшее молчание напрягало Ксавье, и он произнёс:

— Я ещё работаю над новыми иллюстрациями, так что…

Его душа заполнилась нежным теплом при воспоминании прогулки, когда они говорили о её творчестве. Тогда она признала компетентность данных им советов, делясь намерением применить их на практике, а также мыслью, что его иллюстрации могут стать удачным дополнением к её произведению. Он тогда с трудом мог поверить в услышанное, будучи поражённым, что… она действительно доверилась его мнению и признавала его творчество подходящим под мрачный тон её повествования. Но прежде ему стоило прочитать новую версию первой истории Вайпер.

И теперь Уэнсдей ждала от него слов в отношении своей работы, пусть и не допускала, что его мнение сейчас хоть как-то повлияет на её восприятие получившегося результата.

Он продолжал молчать, что вынудило её использовать резкий тон:

— И что ты скажешь?

Ксавье не смог скрыть удивление, ведь не ожидал, что ему вновь повезёт обсудить её работу, но направленный на него выжидающий взгляд доказывал иное, и парень с искренностью ответил:

— Уэнсдей, это великолепно.

Она чуть замерла, ведь не ждала от него столь эмоционального, пусть и краткого отзыва.

По сути её изменения не были многочисленными, но восприятие истории всё же менялось в связи с увеличением роли одного из персонажей, а соответственно диалогов и неких моментов проявления эмоций, уровень достаточности коих ей было сложно установить для соответствия её убеждениям и того, что требовалось книге.

Почему эти параметры перестали быть тождественны она ещё не полностью поняла, но следовала внутреннему чутью, которое теперь создало восторженную реакцию Ксавье, что, к сожалению, вызывала в ней некий отклик, усиливая те самые ощущения.

Не выдавая возникшего в ней противоречия, Уэнсдей кивнула, сухо проговорив:

— Тогда после того, как ты завершишь свою часть, я отправлю всё в издательство. И, — Она вздохнула, зная, что должна дальше сказать. — Должна признать, твои комментарии действительно помогли изменить повествование в лучшем изложении.

Ксавье улыбнулся, испытывая сильную радость от её слов, явно подразумевавших благодарность, которая бы вслух далась ей с трудом. Он знал эти свойственные Аддамс черты, что и делали её особенной, научившись неким образом понимать, когда фразы, сказанные ею в безэмоциональном тоне, значили куда больше...

И, естественно, он не мог об этом сказать, желая сохранить себе жизнь и помогать ей дальше, поэтому только произнёс:

— Рад, что смог принести пользу.

Уэнсдей же оглядела его, после садясь за стол словно давала намёк, что цель его прихода выполнена. Но Ксавье не хотел уходить. Ему было так мало этих жалких минут разговора, пусть он и не хотел навязываться ей.

Будто уловкой судьбы из шедшей пластинки зазвучала новая мелодия, которая Ксавье была знакома, и он был удивлён услышать её здесь.

— Не думал, что ты слушаешь подобное, — Произнёс парень с улыбкой, посмотрев на Уэнсдей, пока на фоне звучали нотки лирического вальса №2 Шостаковича.

Аддамс одарила его новым взглядом:

— Всего лишь очередное классическое произведение, в котором таится талант, пусть это и вальс.

Он заметил, как название танца она произнесла с некой толикой презрения, и решился на очередной риск, что при неверном шаге мог навлечь на него гнев известной особы.

— Это напомнило мне кое-что, — Ксавье сделал к ней шаг, поймав вскинутый ему хмурый взгляд. — Ты всё ещё должна мне танец.

Он был одарён редким мгновением наблюдения, как эмоции были выражены на её лице, пусть и являло смесь изумления и отвращения.

Ксавье не испугался и лишь протянул руку, чувствуя уверенность в том, что делал.

Уэнсдей подозрительно на него смотрела и наконец произнесла:

— Тебе следует напомнить, что технически ты сам отказался идти со мной на тот идиотский бал?

Ксавье только усмехнулся:

— Значило ли это, что ты всё же пошла бы или же придумала б уловку, видя в моём лице монстра?

Уэнсдей подавила вздох. Конечно, никакое возможное чувство вины роли не играло, и даже она понимала, что Ксавье легкомысленно использует слова, чтобы вынудить её танцевать с ним. Потенциальность садизма и тактики девушка могла оценить.

И всё же в том, что Уэнсдей приняла его руку, кроились иные причины. И самое противное, что она с трудом могла бы их сформулировать: странное желание испытать эту пытку и пройти очевидный эксперимент на проверку её реакции на Торпа — лишь это казалось объяснением, имевшим хоть какой-то смысл.

Прикосновение его ладони вновь отразилось лёгким ощущением тока, которое разочаровывало малым разрядом и раздражало своим возникновением в этот момент. Немыслимым образом она встала перед ним, и он неспешно приблизился, явно намереваясь положить другую ладонь ей на талию, но медлил, тихо спросив:

— Позволишь?

Уэнсдей хотела закатить глаза, раздражённо произнося:

— А как ещё ты планируешь танцевать вальс?

Этим она также скрыла ту малую часть, которой его желание соблюсти её границы было воспринято в менее раздражающем ключе, в отличии от всей складывающейся ситуации.

Приняв соответствующую стойку, когда его ладонь всё же опустилась к талии, а ей пришлось ухватиться за плечо парня, они начали медленно двигаться в такт музыке.

Ксавье наблюдал, как Уэнсдей слегка поморщилась и не смог не спросить:

— Тебе так не нравится вальс?

Она ответила ему с хмурым взглядом на лице:

— Он приносит тошнотворные ассоциации. В плохом смысле, — Ксавье хотелось усмехнуться комментарию, но ни слова не сорвалось с его уст после того, как в предупреждении Уэнсдей сильно надавила его предплечье, которого касалась ногтями, что вызвало в ней удовлетворение, когда он слегка поморщился, и Аддамс продолжила в пояснении. — Когда меня и брата обучали этим движениям родители не переставали говорить о том, как танцевали вальс на своей свадьбе, при этом с намёками смотрели на меня, будто так и ждут, что я повторю их опыт.

Её лицо было полно не утихавшего негодования и отвращения, и Ксавье молча принял ответ, понимая, что со столь выражающими свою близость родными ей было нелегко.

Делая шаг вперёд в танце, он вдруг увидел, как её взгляд в заинтересованности обратился к нему, отчего его дыхание сбивалось не хуже, чем от физических упражнений.

Уэнсдей же отметила:

— Ты хорошо движешься.

Ксавье горько усмехнулся. Настала его очередь делиться воспоминаниями:

— Проходил специальный курс по настоянию отца. Его часто приглашают на разные мероприятия, на которые по надобности берёт меня, а сын Винсента Торпа не может плохо знать элементарные вещи.

Он не скрывал горечь в своих словах, а затем понял, что ему совсем не хотелось говорить, лишь наслаждаться оставшимися минутами музыки, что дарила ему шанс танца с Уэнсдей.

Она ощутила такое же желание, замечая его дискомфорт при упоминании отца. Уэнсдей вполне могла бы говорить о раздражающих воспоминаниях или упомянуть факт, что когда-то в аристократических кругах этот танец считался очень интимным для юных пар, что его чуть не запретили в Российской Империи, но она молчала. И также не дала себе задуматься, как только что затронула при парне одну из причин, почему отталкивала мысли о привязанности к нему в том ключе, в котором он, очевидно, питал к ней чувства. Она молчала, позволив им просто танцевать.

Они неспешно кружили по комнате, быть может, нелепо смотрясь в том, как их вид и окружающая обстановка не соответствовали их действиям, но разве это важно? Плавными движениями они двигались по невидимой оси, ощущая крепкость прикосновений и то, как вокруг всё расплывалось, что едва ли можно было замечать что -то кроме глаз, направленных лишь к партнёру, пока сердце переживало беспощадный сбивчивый ритм... преследовавший их обоих.

Сложнее всего было признать, что Уэнсдей и вправду получала удовольствие от столь нелепого действия. Быть может, это её самый терпимый парный танец.

Музыка заглушилась царапающим звуком, свидетельствующем, что пластинка закончилась. Они остановились, но не отстранились.

Секунды шли, а они продолжали смотреть друг на друга, всё ещё соприкасаясь. Уэнсдей чувствовала, что он был как никогда близко к ней. Начинало тошнить и лихорадить. Испытываемые терзания противоречий вспыхивали с новой силой, когда взгляд Ксавье стал казаться бессмысленно глубоким и интимным... И она резко отступила.

Уэнсдей отошла на несколько шагов, стараясь привести мысли в порядок. Как она только позволила себе дойти до такого состояния, что ей словно в астме хотелось судорожно перевести дыхание? Как-то дядя Фестер упомянул, что между ними создавалось напряжение, которое могло бы убить. Сейчас она могла признать его правоту.

Но перед ней был только Ксавье, который выглядел несколько… потерянным. В другое время Уэнсдей бы польстило, что она сумела привести человека к подобному состоянию, но с ним всё было не так. Ей не хотелось видеть его таким. И Уэнсдей желала презирать себя за это, за такую слабость, но на то у неё ещё будет время. Сейчас она осознавала, что должна сказать хоть что-то...

— Это всё... Слишком.

Прозвучало глухо, почти неуверенно, искренно...

Ксавье видел всё. Она, может быть, впервые настолько открылась перед ним. И он с трудом представлял, как поступить. Ему было тяжело дышать, сердце учащённо билось… Как она когда-то сказала: «все признаки отравления», назвав его своим ядом. Что уж говорить о том, что он едва ли не был от неё зависим.

Но Ксавье умел терпеть, учась на боли и ошибках, шедших с детства. Он знал, что должен просто попытаться помочь без... надежды, которую продолжал хранить в своём сердце.

Потому Торп сделал лишь небольшой шаг вперёд, спокойно произнося:

— Уэнсдей... Ты не обязана думать, что это имеет значение.

Он обещал, что не будет давить. Даже если произносить это было сравнимо тонкой боли. Похоже, ему стоило давно признать свои черты мазохиста, иначе бы он вряд ли здесь находился.

К его удивлению, она только покачала головой, словно о чём-то раздумывая, а затем села на кровать, вскинув на него взор, в котором можно было разглядеть черты усталости:

— Это не будет иметь смысла, потому что всё повторится. Пока я просто не приму факт наличия во мне привязанности в отношении тебя, основанной на романтическом интересе. А я не могу это сделать.

Ксавье застыл, с трудом веря в услышанное. Уэнсдей напрямую говорила, что он ей... нравится, и он не мог осознать это. И также Торп понял какой тяжестью была для неё эта мысль, что отображалась в пустом взгляде и глухом голосе... Это было действительно мучительно для неё.

Он тихо произнёс:

— Из-за меня?

Был ли он причиной того, что она отталкивала свои чувства?

Уэнсдей подняла к нему взгляд:

— Из-за меня.

Он замер от той горечи, которая звучала в её голосе. И осознал, что сейчас мог только попытаться помочь ей разобраться, откладывая свои чувства, ведь видеть её столь сомневающейся было так же болезненно, как если бы она просто сказала, что он её не интересует.

Ксавье желал только помочь ей, на своём опыте пройдя насмешки ментальных проблем, понимая, насколько важно принимать себя, прежде чем обращать сознание к миру. И сейчас он видел, что она нуждается в поддержке, пусть вслух из них никто этого не произносил.

Ксавье аккуратно отвёл её стул чуть ближе к кровати, чем вызывал толику удивления во взгляде Уэнсдей, но протестов его действиям не прозвучало.

Он сел, смотря в её глаза, которые в таком положении были на равном ему уровне, что помогало созданию более благоприятной обстановки для того, чтобы попытаться поделиться чем-то личным. Ксавье чувствовал уверенность в своих действиях, надеясь, что не причинит ещё больше дискомфорта.

Под её внимательным взором он задал первый вопрос:

— Что именно тебя пугает в этом?

С резкостью Уэнсдей произнесла:

— Ничего не может меня испугать.

Её взгляд выражал очевидную угрозу, которую хотя бы не произнесла вслух, что он посчитал хорошим знаком.

Чуть усмехнувшись, Торп кивнул:

— Конечно. Я имел в виду, чего именно ты не хочешь, когда мы говорили про... отношения? — Он сглотнул, ощущая неловкость при последнем слове, в которое вкладывал большое значение.

Уэнсдей нахмурилась:

— Ты решил взять на себя роль моего психотерапевта?

Ксавье рассмеялся, пожав плечами:

— Ну раз у нас уже нет возможности посещать профессионалов, придётся обойтись помощью друг друга.

Она лишь хмыкнула:

— Что ж, можешь попробовать. Но предупреждаю: все, кто были в этой роли, имели неприятный конец.

Он не желал вдаваться в подробности, радуясь согласию на эту попытку. И потому кивнул:

— Итак… — Ксавье поднял брови, ожидая ответа на уже заданный вопрос, и Уэнсдей чуть дёрнулась, моргнув, что говорило о том, что она не чувствовала себя комфортно, чего он не желал. — Тебе не…

— Я не хочу многого, — Она перебила его с уверенностью, продолжая ровным голосом. — Этой особой ловушки: стать как мои родители. Частые свидания и признания, страсть, которую не сдерживают ни минуты, как бы это не выглядело тошнотворно. Свадьба после школы и отказ от своей карьеры и свободы ради семейных иллюзий.

Её голос был полон презрения, которое копилось в ней с тех пор, как Уэнсдей стала замечать за родителями планы создать из неё их копию, будто они не замечали её взглядов на этот мир. Пусть в последнее время взаимопонимание обретать стало легче, особенно после недолгого ареста отца в Джерико, ведь ничто не объединяет сильней чем совместное попадание за решетку, но в их надеждах явно ещё оставались мечты о танце на её свадьбе и прочих гадких приторностях.

Ксавье кивнул, чуть задумавшись. Уэнсдей даже было немного интересно, что он ей скажет. Похоже, она впервые с кем-то добровольно делилась этими размышлениями. И она ещё не могла понять, как к этому относиться.

Торп всё же проговорил:

— Уэнсдей, я понимаю, когда родители возлагают груз своих надежд. Но в этом случае нужно помнить, что не все следует пути, как у твоих родителей.

— Разве это не типичный сценарий? — Она испытывала некую озадаченность, когда Ксавье кивнул:

— Это всегда индивидуально. Люди сходятся, могут влюбляться, остальное зависит уже лишь от их желаний. Вспомни Энид и Эйкса. Свадьбы в планах у них явно ещё нет, — Ксавье захотелось улыбнуться, представив возможную реакцию друга на такую мысль.

Уэнсдей задумалась над таким сравнением:

— Энид упоминала о своих мечтах о свадьбе, но всегда словами «может», «однажды». И она хочет обязательно поступить в университет.

Ксавье кивнул:

— И это вполне нормально. Твоим родителям, очевидно, повезло встретить друг друга так быстро и сохранить эти чувства. По большей части, это редкость, — О своих родителях он постарался не думать, чтобы не прибавлять больше сложностей. — И никто не посмеет заставить тебя отказаться от карьеры, потому что только ты решаешь, как построить свою жизнь.

Уэнсдей почувствовала себя странно. Для неё всегда как пример отношений стояли родители, что навязывали ей свои идеалы о любви и страсти, считая это неизменным даром для всех смертных. Но о том, что есть другие алгоритмы, она хоть и знала, но никогда не принимала их возможными для себя. Теперь это приводило её к ещё большим противоречиями и нестыковкам.

— Но разве, в конце концов, люди не приходят к браку как к неизбежной кульминации отношений, если сумели вытерпеть друг друга достаточное количество времени?

Ксавье лишь повёл плечами:

— Я не вижу в этом обязанности. Да, есть общественный шаблон из свиданий, любви, свадьбы и прочего, но разве необходимо ему следовать, если главная цель в том, чтобы людям было комфортно вместе?

Уэнсдей отвела взгляд, не скрывая удивление:

— Ты так это видишь?

Он кивнул:

— В наше время эти элементы уже не так важны. Главное, знать, что дорогой тебе человек счастлив, доверяет тебе и ему хорошо быть рядом с тобой. Остальное условности, — Ксавье вздохнул, ощущая в себе необходимость спросить. — Тебе претит в особенности мысль о браке?

Уэнсдей снова посмотрела на него, выглядя так непривычно открытой, и кивнула ему:

— Я воспринимаю его как ловушку. Этот социальный институт существовал как принуждение, по своей сути, имея смысл только в объединении имущества. Люди лишь предали ему традиционность, ставя его в основы жизни, особенно для женщин. Для меня это открытое посягательство на свободу и независимость.

Ксавье слушал, понимая, что это тема действительно затрагивала её, преследуя своими границами, которые ей претили. И он принимал данную точку зрения, не испытывая какой-либо горечи, ведь его не волновало наличие в отношениях зарегистрированного документа. Зачем, если это только причинит дискомфорт дорогому человеку?

И он улыбнулся ей, проговорив:

— Что ж, хорошо. Это вполне можно понять, пусть и не всем, к сожалению. Лично мне это безразлично.

— Неужели? — Её тон выражал сомнение, и он кивнул под хмурый взгляд:

— Это так. И зная, как ты воспринимаешь эту тему, могу уверить, что ни за что не предложу тебе заключить брачный союз.

Уэнсдей не скрыла удивления, последовавшее от его слов. И оно также приносило необычное облегчение с нотками удовлетворения.

— Это одни из лучших слов, что ты мог мне сказать.

Ксавье улыбнулся, испытывая радость от того, как уголки её губ слегка поднялись в столь редком и прекрасном подобии улыбки, а в её глазах появилось нечто мягкое... Такой он вряд ли ещё мог видеть Уэнсдей и жалел, что в этот миг не мог запечатлеть её на портрете... за который она вполне могла бы нанести ему какой-то вред.

Ксавье восхищался ей, вопреки всему, не желая покидать, как и избегать мыслей о ней. И теперь его надежда, что таилась и крепла, охватила его душу, дав той смелости решиться сказаться своё откровение:

— Уэнсдей, мне не важно, как это закончиться. Не вижу смысла думать о конце, когда мы ещё толком не выразили чувства и намерения касаемо этого шанса.

Она слегка отвела взгляд, также задумываясь:

— Разве это не необходимо?

Ксавье пожал плечами:

— Боюсь, здесь нет верного ответа. Но это не мешает попробовать, — Он старался не забывать о дыхании, осознавая, что встал на опасный путь, но был уверен, что так правильнее — быть честнее. — Мне кажется, что это не будет так плохо: если ничего не выйдет, то расставание пройдёт с объяснением и попытками сохранить дружбу. Если, конечно, я не сделаю что-то, из-за чего всё кончится моими похоронами или объявлением об исчезновении при загадочных обстоятельствах, — Возможно, ему следовало насторожиться от того, как при последнем в её глазах мелькнул блеск хищника, но он продолжал. — А если... всё пойдёт хорошо и будет устраивать обоих, то можно это принять и дать чувствам жить, без ограничений социальными нормами.

Уэнсдей молчала и думала. Она никогда не предполагала, что кто-то может попытаться понять её позицию презрения к общественным устоям, связанных с романтическими отношениями. Но Ксавье вновь сумел её удивить. Как и обещал, он не оказывал давления, просто делился своими мыслями.

Она знала, что он примет от неё любое решение. Но вот только Уэнсдей не понимала, как принять его. При новых условиях возникшая неопределённость развивалась в ней словно опухоль, и надо было понять, как избавиться от неё. Ведь в отличии от настоящей болезни, эта давила и раздражала в неприятном смысле.

Уэнсдей нашла взгляд Ксавье, что терпеливо ждал:

— Значит, ты воспринимаешь всё таким образом?

Он твёрдо кивнул:

— Не вижу препятствий для этого мнения. Я уверен в своих желаниях и чувствах. И знаю, что твой комфорт имеет наибольшее значение.

Она обвела его взглядом, отмечая, как напряжены были его мышцы, выдавшие, что он всё же нервничал.

Уэнсдей решила говорить также честно:

— Отношения со мной не из лёгких. Мне сложно думать о желаниях других, принимать всецелое внимание... Это кажется не...

Она ненавидела, что именно сейчас не могла правильно подобрать слова.

Но Ксавье двинулся ближе, отвлекая её:

— Ты не обязана сейчас это решать. У тебя есть столько времени, сколько пожелаешь. К тому же, — Он усмехнулся. — Думаешь, я уже не осознал все риски, связанные с тем, чтобы быть рядом с тобой в столь привилегированном статусе?

Уэнсдей нравилось, как он говорил. Как ни было унизительно признавать, но Ксавье действительно сумел убедить, что возможны и положительные стороны в том, как сознание предало её в позволении развиться этим... так называемым чувствам.

Было странно, что она честно открыла ему все свои сомнения — это для неё чересчур искренне, и всё же... Уэнсдей могла найти в этом нечто притягательное.

Его внимательность, готовность ждать и, очевидно, принять её настоящую, позволив строить всё на условиях, что она позволит... Это давало ощущение контроля, который был для неё столь сладок и необходим, когда дело касалось её жизни. И ей ещё предстояло всё обдумать тщательно, всё взвесив и проанализировав, но это не мешало поддаться редкому желанию...

На её лице появилась улыбка. Мягкая, не широкая, но невыразимо прекрасная.

Ксавье чувствовал, как быстро билось его сердце, и с трудом осознавал, что она действительно дарила ему этот редкий момент. И смотрела Уэнсдей после всех смелых слов без желания его убийства, а с неким... предвкушением и любопытством. А Ксавье был уверен, что его лицо совсем не скрывало того, как он поражён, шокировано замерев перед ней. Хотя, может быть, ей это льстило.

Так и было. Глаза его были полны искреннего удивления с приторной надеждой, рот приоткрыт. Уэнсдей не могла отрицать, что такая реакция ей нравилась, особенно тем, что могла довести его до почти шокового состояния. Это давало основу для простора фантазии в отношении него. Главное, не переборщить. Потенциал казался слишком большим, чтобы устраивать скорые похороны.

Уэнсдей наклонилась к нему, остановившись очень близко к его лицу. Она могла ощутить, как резко оборвалось его дыхание, как участился пульс, зрачки расширились. Как и у неё... Уэнсдей закрыла глаза и иррационально прижала губы к его щеке, ощутив гладкую и тёплую кожу. Поцелуй, длинной в секунду, и она вернулась к прежнему положению, мысленно фиксируя результаты. А они были: Ксавье буквально застыл, его взгляд выражал истинный шок. Ей это нравилось.

Однако теперь он моргнул и его губы обрели подобие улыбки, а к глазам вернулась та мягкость и надежда. Это было противно, в хорошем смысле…

Уэнсдей осознала, что она и правда была бы не против поэкспериментировать с ним, исследуя и... познавая границы своих возможных эмоций, которые оказались не чужды её телу и сознанию.

Она заметила, что Ксавье стал двигать ладонью, что до этого была на его коленях, потянувшись к ней, но замер... когда сбоку раздался скрежет двери, смешавшись со звонким голосом Энид:

— Уэнсдей, прости, я знаю, что у тебя писательский час, но я...

Наступила тишина, когда она увидела их. Энид застыла, моргнув, затем ещё раз. А после сделала вдох и улыбнулась:

-Ксавье! Какой сюрприз...

— Он уже уходит, — Резкий тон Уэнсдей прервал возможные комментарии соседки.

Аддамс краем глаза наблюдала, как от быстрой смены обстановки Ксавье овладело застенчивое смущение. Вероятно, ему было более неловко из них двоих. А к такому состоянию могла приводить его лишь она... она возьмёт эту монополию, если примет решение в пользу его предложения об отношениях, если так можно расценивать их последние откровенные разговоры и прикосновения.

Она нашла его взгляд, и Ксавье кивнул:

— Да, верно, — Он нервно встал, проведя руками по карманам. — Что ж, Энид, был рад видеть. Уэнсдей, — Снова этот взгляд... с приторной эмоциональной нежностью, которая в ней отзывалась всё тем же мерзким липким приливом. — До встречи.

Как только его фигура скрылась от их взоров, Уэнсдей ощутила, как на неё выразительно уставилась Энид, явно ожидая объяснений:

— Итак...

Аддамс подняла на неё пустой взгляд:

— Что?

Энид закатила глаза, вздохнув:

— О, Уэнсдей... Ну ты же не думаешь, что я просто упущу тот факт, что я возвращаюсь в нашу комнату во время твоего «особого» часа, так как у меня отменили факультатив, готовясь к твоим язвительным вставкам, и вдруг застаю тебя с Ксавье, которому нельзя тут находиться, — Она игриво подмигнула, зловеще продолжая. — Причём я успела уловить те томные взгляды, которые вы бросали друг на друга, не говоря уже о том, что он буквально был очень близко к тебе, нарушая любимое тобой личное пространство. И моё чутьё ведёт к тому, что здесь явно таиться нечто интересное.

Аддамс же только встала и вернулась к своей пишущей машинке, сухо отвечая Синклер:

— Ты же в курсе, что чуять можно лишь конкретные существующие объекты, а не материально-пустые предположения?

Энид не отступала, подойдя к подруге:

— Уэнсдей, ты же знаешь, что не я отстану. А ещё могу поставить новый плейлист от Тейлор Свифт прямо сейчас.

Аддамс медленно повернулась к ней:

— Начинаешь применять шантаж в изощрённых формах? Это достойно уважения. Потому выдвигаю встречное предложение: я отвечу на твои банальные вопросы, связанные с обнаруженными тобой деталями, но это будет не сейчас.

Энид радостно всплеснула руками и закивала:

— Чудесно!

Синклер вернулась на свою пёструю до боли сторону, а Уэнсдей к своему тексту. Благо, она отправила Вещь по делу, иначе бы и он пристал. А она не хотела тратить на них время, чувствуя, что ей действительно нужно затеряться в своём повествовании, даже если сюжет придётся испортить намёками на романтическое влечение. Ничто ведь не мешало ей попросту убить одного из героев, устроив похороны в качестве компенсации. Да, этот вариант был для неё.

Руки уже поднялись над аппаратом, когда позади раздался новый звон голоса:

— Я тебе обязательно напомню об этом.

Уэнсдей сдержала своё раздражение и лишь в типичной форме ответила:

— А я напомню, что в случае распространения полученной в этих стенах информации, тебе вряд ли понадобятся твои тошнотворные лаки для ногтей.

Уэнсдей приступила к работе, не видя хитрой улыбки Энид.

Энид всегда знала, что у неё была склонность к определению химии между людьми, которую она могла заметить ещё до самих участников потенциальных отношений. Оттого её восторг и гордость за свою интуицию становились сильнее, когда её предположения подтверждались. На основе этого таланта её блог и пользовался успехом, хотя, конечно же, романтика не была там основной темой.

Но именно сейчас Синклер внимательно наблюдала за теми, к кому этот термин уже однозначно она могла приписать. Недалеко во дворе несколько минут Уэнсдей и Ксавье разговаривали о чём-то. И в последний миг их рты были закрыты, а они просто молча стояли, смотрев друг на друга. И уже от этой сцены Энид ощущала неслабое напряжение: а ведь это была далеко не первая таковая...

С того дня, как оборотень застала в их комнате Ксавье рядом с Уэнсдей, волчица стала внимательнее за ними наблюдать, порой под косвенными предлогами подключая Эйкса и Вещь, которые ещё не совсем поняли её интерес к, по их мнению, незначительными деталями, что было ей на руку.

Оказалось, непросто лавировать меж сдерживанием обещания, данным подруге, и почти что слежкой за ней. Хотя такой термин вряд ли подходил. Синклер просто была чуть более непринципиальна в нарушении границ по наблюдению и отмечанию деталей в общении друзей. Ведь пока Уэнсдей решит с ней поговорить, она успеет сойти с ума от любопытства.

И вот Энид почувствовала, что сегодня потребует исполнения обещанного разговора — она накопила достаточно материла. В этом девушка окончательно убедилась.

Её уверенность стала сильнее, когда этим же днём Энид вернулась в комнату, обнаружив их двоих, склонившихся за столом. Пара что-то обсуждала, находясь друг к другом очень близко. Она была близка к дежавю. Ведь, как и в прошлый раз, Ксавье быстро удалился, а Уэнсдей никаких эмоций не проявила, всё же успев переглянуться с Торпом перед его уходом.

Убедившись, что Вещь на этот раз здесь, Энид приступила к своему плану:

— Итак… — Она выразительно посмотрела на Уэнсдей.

Та ответила лишь холодным взглядом:

— Что?

Энид торжествующе развела руками:

— В прошлый раз ты обещала кое-что мне рассказать в обмен на молчание. Время пришло.

Уэнсдей сделала шаг ближе, стараясь выглядеть более угрожающе:

— Ты неправильно поняла. За молчание ты ещё здорова и не имеешь ущерба в отношении своего цветного имущества.

Но подобное не работало с Энид, что приобрела иммунитет к её угрозам, взглядам психопата и прочим милым особенностям подруги.

— О, Уэнсдей, ты же понимаешь, что уже прошло столько времени, и такими темпами я успею придумать себе более пикантные вещи, о подробностях которых буду тебе выкладывать.

В тёмных глазах мелькнул интерес:

— Практикуешь на мне методы своего латентного садизма? Не могу не одобрить.

К диалогу присоединился Вещь, пробарабанив по столу:

О чём идёт речь?

Энид широко улыбнулась, зная, что верный друг оправдает её надежды, пусть даже и не подозревал о них:

— О том, что Уэнсдей уже не в первый раз флиртует Ксавье, как на людях, так и в нашей комнате.

Без слов Вещь повернулась к хозяйке, которая их обоих прожигала убийственным взглядом:

— Не было никакого флирта.

— Тогда, может быть, тебе стоит рассказать, почему ты так часто с ним, — Энид просто не могла перестать улыбаться, когда Уэнсдей опустила плечи и села на кровать:

— Он помогает мне с делом.

Энид кивнула, поднимая брови в намёке:

— А также?

— Ничего.

Раньше бы Синклер могла удалиться в разочаровании поражения, но она набралась больше упорства от своей соседки и не собиралась сдаваться.

Энид присела рядом с Аддамс, соблюдая границы последней, и расположилась напротив её взгляда с новым вопросом:

— Неужели?

Уэнсдей хмуро глядела на неё и на Вещь, что подполз к ним, также желая узнать ответ.

— Что ты хочешь от меня услышать?

В идеале Энид желала бы устроить девичник с маникюром и сладостями, но знала, что Уэнсдей скорее бросится с их балкона, по крайней мере пока... Энид ещё помогала ей осваиваться в запоздалой социализации. А потому Синклер устраивало и то, что Аддамс начинала идти навстречу.

— Ну для начала... Ты встречаешься с Ксавье?

Уэнсдей нахмурилась:

— Ты подразумеваешь стандартные встречи людей, что лишено смысла, ведь ты видела нас, или...

— Или, Уэнсдей.

Её лицо наполнялось отвращением и неприятным удивлением:

— Естественно, что нет.

Энид ждала этот ответ, но хотела обозначить тему их разговора, чтобы Уэнсдей уже понимала, что обсуждать они будут их с Ксавье романтическое напряжение.

— Но ты думала об этом?

— Зачем мне рассматривать Ксавье в качестве партнёра в концепции развития отношений с ним при обременении романтикой, когда ещё не ясно насколько мне это нужно?

Энид от удивления раскрыла рот:

— Ты действительно думала об этом! Бог мой. Ты думала о Ксавье.

Уэнсдей не совсем поняла, как Энид сумела распознать в её словах совсем обратный смысл, но Синклер всегда выражала качественные знания по взаимодействию людей. Хотя Аддамс казалось, что свои предательские реакции она хорошо скрывала. Но раз уже Энид удалось выявить часть истины, то не было смысла её утаивать:

— Не скрою, что его присутствие вызывает во мне ощущение признаков отравления, только без приятного удушения и огня в венах.

— От тебя это почти что признание в том, что он тебе нравится. В романтическом смысле, — Энид рискнула уточнить последнее, чтобы не дать ей отойти от темы.

Уэнсдей опустила взгляд:

— Вероятно, такую реакцию можно так охарактеризовать. Я пока ещё не разобралась в этом полностью.

Энид сдержала рвущийся визг и сдержанно кивнула:

— Это не так плохо, поверь.

Уэнсдей подняла к ней крайне задумчивый взгляд:

— Плохо, что мне не удаётся это контролировать. И не знаю, как с этим продвигаться, хотя уже посчитала вариант принятия эффективнее уничтожения.

Энид не решилась уточнять касаемо последнего, ведь от Уэнсдей это могло означать как игнорирование, так и убийство... Но вроде как она выбрала другой путь, что уже служило поводом для радости.

— И он это знает? — Она попросту не могла унять своего любопытства.

Уэнсдей хмуро посмотрела на Энид. Ей, как и всегда, не хотелось озвучивать нечто тревожащее, заставляющее её испытывать сомнение и неуверенность. Факт, что её соседка намного лучше разбиралась в этой области, приблизил Аддамс к тому, чтобы не игнорировать её вопросы, выявлявшие тошнотворно-восторженный интерес к её личной жизни. Сочтя, что это действительно может принести пользу, Уэнсдей ответила:

— Я дала ему это понять. Не более.

Энид скрестила руки, прижав их к груди:

— Уэнсдей, это такой большой шаг! И что он сказал?

На мгновение Уэнсдей уже успела пожалеть, что поддалась этому бессмысленному разговору, но всё же она изначально знала о неприятных изощрённостях своей соседки, отчего просто приняла это как неплохую пытку в виде психического унижения.

— Многое. В краткости: хватает дружеских отношений, но надеется на развитие идеи романтики.

Энид широко улыбнулась:

— Пожалуйста, скажи, что не ввела его в френдзону.

Аддамс поморщилась от новоявленного термина из словаря современных жаргонизмов, с которым ежедневно в принудительном порядке Энид её знакомила. В такие моменты она замечала в волчице задатки садиста-манипулятора, но Синклер была слишком миловидна и добродушна для такого величественного статуса.

Уэнсдей только проговорила:

— Я ещё не поняла, как мне с этим быть.

Энид понимающе кивнула. Тема отношений и для неё-то имела по началу некий туман: повезло, что с Эйксом они быстрее разобрались и уже во всю наслаждались этим. Она могла представить, как этот омут мог напрягать подругу, что даже лёгкие слабости с трудом признавала.

Однако Энид была рядом с ней, желая помочь. Как можно непринуждённее и спокойнее она заговорила:

— Это естественно, Уэнсдей. Но зато ничего не мешает попробовать. Тебя ведь привлекает загадочное и неизвестное. Я понимаю, что после Тайлера сложно об этом думать…

— Тайлера? — Уэнсдей в недоумении поморщилась. При чём тут упоминание хайда?

Энид в неловкости замерла и тихо сказала:

— Ты же была в него…

-Только не произноси «влюблена». Конечно же это не так, — отчасти её позабавил удивлённый взгляд девушки, однако призрение к упомянутому лицу было сильнее. — Я не испытывала к нему каких-то особых чувств, если ты про это. Он был просто удобен для пробы. Ничего более. А после открытия его истинной сущности он стал гораздо интереснее.

Энид быстро сообразила в каком русле ей стоит продолжить:

— Тогда факт, что ты подозревала Ксавье, имеет достаточно интересные намёки.

Уэнсдей бросила на неё резкий взгляд, стараясь не выдать, насколько оборотень была близка к верности своих суждений. Ведь изначально интерес к Ксавье она действительно воспринимала как основу для подозрения его в тех преступлениях.

Сказать же Аддамс могла только:

— Достаточно извращённый вывод.

— Но не лишённый смысла, — Энид самодовольно заулыбалась.

Уэнсдей порой изумлялась соседке, точнее её способности выражать в мимике так много эмоций, задействуя столько лицевых мышц. Хотя сейчас Аддамс задумывалась о совсем ином непонимании, которое озвучила:

— Лишено смысла, что он продолжает инициировать общение и не высказывает ненависти за прошедшее в прошлом семестре.

Энид вздохнула, помня то безумие, которое в особенности выделялось в их взаимодействии дружба-недоверие. Но из этого она и улавливала пользу:

— Это же Ксавье. И когда дело касается тебя, всё следует рассматривать с другого угла, — её неожиданная широкая улыбка могла почти напугать любого неподготовленного. — И разве на твоём языке причастность к аресту парня не является признанием в симпатии?

Уэнсдей скептически рассматривала эту мысль:

— Уважение в некой мере — да, но не более...

— Но с Ксавье всё же иначе, разве нет?

Аддамс в негодовании на себя отвела взгляд. Всё вновь грозило выйти из её контроля. И ей это конечно же не нравилось, как и то, что под проницательным взором Энид ей пришлось ответить:

— Не могу сказать.

Синклер не могла не заметить, что Уэнсдей было некомфортнее чем обычно и быстро переключила их внимание, посмотрев на одеяло:

— Вещь, а ты что скажешь?

Рука сразу же простучала:

Мне Ксавье нравится.

Уэнсдей была крайне близка, чтобы закатить глаза. Конечно же, он не мог просто остаться в стороне, встав даже не на её стороне. Зато дал честный ответ. С которым она совсем не знала, что делать.

Её смятение не укрылось от Энид, подвинулась чуть ближе и искренне проговорила, не скрывая в своём голосе заботы:

— Послушай, я не могу тебе говорить, как действовать в этом вопросе, но думаю, что Ксавье вполне заслужил шанс на проверку. Ты всегда сможешь остановить это, если захочешь или поймёшь, что это перебор. А для Ксавье это имеет большое значение.

Уэнсдей кивнула, задумываясь:

— Это так. Но в таком случае не пренебрегает ли он своей возможностью на нормальные взаимоотношения? Со мной этого точно лишены все.

Энид почувствовала, как её сердце сжалось:

— О, Уэнсдей, это же... Да, с тобой точно не получится провести время стандартно, — Она искренне улыбнулась. — Но ты недооцениваешь какой дар в твоей компании можно обрести, если перешагнуть через глупости.

У Уэнсдей не было ответа. Слова прозвучали чересчур... душевно для неё и напомнили, что Ксавье прекрасно знал, что его ждёт, и если он действительно рисковал...

Энид внимательно следила за её задумчивым взглядом, стараясь понять, стоило ли ещё что-то говорить и не перейти грани. И так уже было везением, что она согласилась поговорить о такой деликатной теме.

Синклер поглядела на Вещь, который сделал ей быстрый знак, что на сегодня манёвр стоило окончить, с чем она согласилась. Уэнсдей уже было над чем подумать и без того.

Словно в знак правоты её мыслей раздался резкий звук сообщения. Энид подбежала к своему столу, обнаруживая сообщение от Эйкса, ждавшего её во дворе.

Это вызвало в ней одну из самых счастливых улыбок, по которой Уэндсей уже поняла, о чём шла речь. Было видно по отвращению, выраженному на мрачном лице.

Энид в небольшом смущении спрятала руки за спину:

— Боюсь, я должна идти.

— К счастью, — Уэнсдей встала перед ней. Энид не могла перестать улыбаться, не обращая внимание на фирменную хмурость; и даже протянула к ней руки, но Уэнсдей быстро сделала шаг от неё. К повторным объятиям она ещё не была готова, и Энид это понимала, мягко произнося:

— Помни, что всегда сможешь со мной всё обсудить. И любое твоё решение я поддержу. А теперь мне пора, пока!

Энид поспешила как можно скорее, не дав Уэнсдей испортить момент мрачной шуткой. Она уж надеялась, что Аддамс сейчас больше будет думать о том, что она готова быть к Ксавье ближе, чем сама себе признавалась, а это должно повлечь остальные нужные мысли.

В приподнятом настрое Энид спускалась вниз. Едва не пролетев коридор, уже на проходе во двор она увидела озирающегося Эйкса. Он широко улыбнулся, как только заметил подбежавшую девушку, светящуюся словно радуга.

— Привет.

Энид ответила крепкими объятиями и поцелуем.

Порой кого-то могла задевать подобная публичная демонстрация чувств, но какая разница? Она была подростком в период своей первой любви и имела право наслаждаться каждой минутой этого, особенно когда их уже научили тому, как быстро могла окончиться жизнь.

Эйкс улыбался ей, когда они оторвались друг от друга, с нежностью поправив упавшую ей на лицо чёлку.

Энид же, не переставая улыбаться, заговорила:

— Ты говорил с Ксавье?

Эйкс нахмурился:

— Серьёзно? Это первое, что тебе интересно после нашего поцелуя? Мне стоит начать нервничать?

Энид звонко рассмеялась, качнув головой:

— Конечно нет, глупенький. Ты же знаешь, почему я спрашиваю.

Эйкс с облегчением выдохнул, беря её за руку, увлекая в прогулку по их любимому маршруту.

— И что же тебе именно интересно?

Энид в нетерпении закатила глаза:

— Что он говорил про Уэнсдей?

Эйкс повёл плечами:

— О той, кого нельзя называть, мы почти не говорили. Она и так всё время в его голове.

Он застонал от удара в плечо от девушки, что не терпела таких шуток в адрес соседки, на правах лучшей подруги защищая её авторитет, хотя Аддамс может и понравилось бы подобное обращение.

Энид перешла к делу:

— Но ты же помнишь о чём я просила, — она с притворной обидой покосилась в сторону.

Эйкс вернул её взгляд смешком и долгожданным ответом:

— Энид, конечно же, я сделал, как ты сказала. И действовал тоньше, по твоему совету. Заговорил о тебе, слегка затронул тему Аддамс, а Ксавье только подтвердил её особенность, и всё. Но… — Он не дал разочарованию завладеть ею, добыв дополнительную информацию. — Я успел тайком посмотреть на его новые работы, и, клянусь, один из альбомов точно посвящён одним лишь портретам Уэнсдей.

Энид вскинула руку в победном жесте, улыбаясь:

— Так и знала! Это отлично, хотя, — она с укором посмотрела на парня. — Из разговора можно было вытянуть и побольше.

Эйкс вздохнул:

— Уверен, Аддамс сказала не больше.

Энид хитро улыбнулась, вздёрнув подбородок:

— Вообще-то сегодня со мной она была весьма разговорчива.

Горгона рассмеялся, притягивая девушку ближе:

— Ты обладаешь уникальным даром убедить людей открыться тебе.

— Как мило. — Она с улыбкой поцеловала его в щёку, вернув к делу. — И я убеждена, что усилия не будут напрасны.

Эйкс рассмеялся:

— Итак, какой же следующий шаг в твоём хитром плане сватовства?

Энид вздохнула:

— Ждать, к сожалению. В сознании Уэнсдей уже есть семена осознания, я помогла их посеять, больше пока не надо, иначе она сочтёт это давлением, что ей не понравится. Потому остаётся наблюдать и надеяться, что эти двое смогут всё понять, принять и признаться. Иначе придётся пойти на новые меры. И ты будешь уже более активен.

Хитрый взгляд девичьих глаз был воспринят как сигнал.

— Мне уже стоит начинать бояться?

Энид засмеялась:

— Ну что ты. Просто если они будут слишком долго тянуть, ты должен будешь поговорить с Ксавье, подбодрить и убедить рискнуть. А если это не сработает прибегнем к радикальным методам от Вещи.

Эйкс невольно вздрогнул:

— Предпочту не знать о последнем. — Под хихиканье Синклер он задал достаточный вопрос. — А ты уверена, что, если Уэнсдей узнает о моём вмешательстве, я останусь жив?

Как бы всё не обстояло, но подруга его девушки просто не могла не пугать парня.

Энид закатила глаза:

— Ты будешь в безопасности. Она не узнает, и даже если вдруг это произойдёт, но ты под моей защитой, — Она ласково посмотрела на парня, которого это немного успокоило.

— И всё же лучше моё участие вскроется после выпуска, чтобы я успел скрыться.

Энид не сумела сдержать смех от его милой наивности:

— О, неужели ты думаешь, что расстояние сможет ей помешать тебя найти? — Слегка испуганный взгляд парня её вновь рассмешил, и она продолжила. — Тем более, попробуй ты от меня сбежать, ничего точно не прошло бы так легко.

Эйкс усмехнулся, потянувшись к ней за поцелуем:

— От тебя я никогда не захочу уходить.

Энид с улыбкой и трепетом в сердце ответила на его поцелуй, а затем добавила:

— И правильно. Ты знал, что, когда пропустил наше первое свидание, Уэнсдей начала искать подходящий вид рептилий, чтобы подкинуть тебе в кровать?

Полный ужаса взгляд парня заставил её рассмеяться. Похоже Уэнсдей начинала на неё дурно влиять, раз Энид не могла не шутить в стиле подруги. Хотя если в ответ Синклер помогла понять, что проявлять эмоции не так уж и плохо, это того стоило. Энид была совсем не против.

С улыбкой девушка притянула Эйкса к себе, успокаивая новым поцелуем.

Занятия завершились под какофонию облегчения и отдышки от бега людей, спешивших из-за внеклассной занятости. Уэнсдей находила это утомительным клише каждого учебного заведения вне зависимости от его специфики — стандарты общества казались едиными. Скука.

Во внутреннем дворе Невермора толпы было меньше, что позволило Уэнсдей задать неспешный темп ходьбы, под который пыталась подстроиться Энид. А она, как и всегда, была переполнена энергией, кою Аддамс описывала как тошнотворно-жизнерадостную.

В целом, она уже давно смирилась с тем, что оказалась достойна такой пытки: слушать бесконечный поток слов соседки, научившись воспринимать их фоном для своих мыслей. Уэнсдей даже находила, что подобная практика имела пользу, тем более Синклер могла превратить каждый диалог в фактически собственный монолог, и Аддамс не возражала.

Как обычно Уэнсдей осматривала обстановку, забавляясь сумрачной стабильностью этих часов, когда её взгляд остановился на картине, запечатлённой на стене знакомой рукой. Чёрный ворон, парящий в приятных тонах мрачного неба.

Девушка остановилась, продолжив осмотр, а Энид словно и не заметила, что они прекратили движение, каким-то образом успев перейти от темы предвкушения какого-то конкурса к свиданию с Эйксом.

Уэнсдей продолжала смотреть на картину. Ворон. В последнее время она стала обращать на символ этой птицы больше внимания. После того разговора с матерью девушка невольно проводила личные ассоциации.

В памяти возник фрагмент, когда она ещё только появилась в этом месте под столь же звонкий голос Энид, что и указала ей на Ксавье, который ещё был в процессе создания этого изображения... ещё в начале всего...

Могла ли Уэнсдей считать это просто совпадением, не стоящим внимания? Как было неприятно понимать, что в ответе она уже не испытывала стандартной уверенности.

Слишком часто её мысли, в последнее время особенно, становились путанными, касавшись Торпа. Ей не хотелось зацикливаться или уделять излишние внимание, но всё же она не могла не подумать, как одним движением художник заставил бы этого ворона парить, воплотив его свободу в реальности.

И такие детали, бессознательно приходящие к ней в сознание, раздражали.

Особенно потому, как Ксавье действительно без осмысленных причин становился для Аддамс объектом размышлений, в совсем ненужных, недостойных её темах.

Но как ни прискорбно было понимать, всё же Уэнсдей позволила ему воспринимать эти чувства излишней симпатии как приемлемые, которым, возможно, стоило дать больше шансов на выживание в условиях реализации.

Вмешательство со стороны Энид только путало, и Уэнсдей ощущала себя несколько потерянной. Всегда стоящая на принципах, она с трудом осознавала, что нечто в ней начинало меняться. Было противно, унизительно и... любопытно.

А Ксавье своим терпеливым поведением лишь разжигал этот интерес, и она действительно начинала думать о нём в ином статусе, не как о друге... Что ей было с этим делать?

Мимо пробежал один из школьников, толкнув Энид, что задела Уэнсдей. Девушке пришлось опереться к стене, чтобы избежать падения. Как только ладонь коснулась засохшей чёрной краски, её тело охватило знакомое жжение, а голова поднялась в неестественной позе.

Лес. Мастерская. Картины. Ксавье, рисующий одну из тех, что стояла у угла возле входа. Его захваченное вдохновением лицо. Вибрирующий телефон на тумбочке, которому не дана была и толика внимания. Резкий звук, напоминающий взрыв, что влечёт немедленную вспышку и падение парня под запах гари. Кровь на его лице.

— Уэнсдей?

Она резко сделала глубокий вдох, осознавая увиденное, стараясь понять: кто и когда...

Угроза для Ксавье была неоспоримой. Вероятно, её сталкер решил по-новому себя проявить, но... когда? Она напряглась, вспоминая один из моментов:

Телефон. Дата сегодняшнего дня. Время — четыре часа вечера.

Быстро обернувшись к обеспокоенной Энид, Уэнсдей сказала:

— Время. Сейчас же.

Нахмурившись, Синклер посмотрела на телефон:

— Без четверти четыре. В чём дело?

Пятнадцать минут. Мало, но она могла успеть.

Аддамс быстро проговорила:

— Ксавье в опасности. Мастерская.

И она побежала, используя все навыки скорости и выносливости. Ощутив, как Вещь вскочил ей на плечо, не останавливаясь, Уэнсдей чётко приказала:

— Найди Энид. Пусть вызовет скорую и пожарных к мастерской. Живо!

Конечность приняла указания и поспешила в обратную сторону, пока Уэнсдей не останавливалась, зная, что должна успеть. Должна…

Она сосредоточилась на поддержке дыхания, ведь без кислорода мышцы перейдут на режим анаэробного гликолиза, что замедлит её... А минуты истекали.

Наконец показалось знакомое строение, и Уэнсдей, приближаясь, подумала, что за секунду успеет зайти, схватить Торпа и убежать, но находясь всего в нескольких метрах от цели, она услышала вновь тот самый резкий взрыв.

Не теряя ни секунды, Уэнсдей устремилась внутрь, отпирая дверь. Пламя начинало охватывать мольберты, опасно понижая концентрацию кислорода своей уничтожающей сущностью, а на полу был Ксавье, упавший на бок. Уэнсдей бросилась к нему, замечая в воздухе знакомые нотки хлорциана и сероводорода…

Схватив лежащего без сознания парня за плечи, Уэнсдей начла тащить его к выходу. Он оказался тяжелее чем выглядел, но это не мешало ей вцепиться в него крепче, задержав дыхание.

Она видела, как кровь стекала по его лицу, как пламя охватывало часть входа, и ускорилась, доходя до порога, где чуть не споткнулась.

Без остановки Уэнсдей протащила парня дальше, возможно, добавив ему ещё синяков из-за порога, но это уже было неважно.

Полная адреналина она остановилась, лишь когда они оказались не так близко к сараю, и заметила кровь на засыхающей листве. Опустившись к парню, Уэнсдей оглядела Ксавье, отметив помимо ран на лице пятно в близи рёбер — всё казалось серьёзней простых ушибов и ссадин.

Аддамс сразу приняла универсальное положение для перекладывания пострадавшего, подтащив к себе бессознательное тело.

В пожаре она точно уловила привычную смесь ацетона и термитной смеси, но к ним, очевидно, добавили элементы газоподобных ядов для ускорения горьких последствий. Если Уэнсдей и умела задерживать дыхание надолго, то Ксавье в таком состоянии вряд ли мог подобным похвастать.

Она наскоро нащупала его пульс. Ощутив под кожей учащённый, но всё же не прекратившийся ритм, девушка почувствовала облегчение. Он был ещё жив.

Стащив с себя кофту чёрной формы, Аддамс аккуратно подвязала его рану, которая выглядела не так опасно, если исключить потерю крови и риск заражения.

Это было всё, что она пока могла сделать, мрачным взглядом гнева смотря на мастерскую, кою пламя охватывало всё заметнее.

Девушка знала, кто осмелился на такое пойти. И что, когда она до него доберётся...

Уэнсдей резко обернулась на звуки приближающихся неверморцев. Первой она заметила Энид, которая шла за Вещью. За ней следовал Эйкс и ещё несколько ребят из Белладонны, которых ей было некогда различать.

Они быстро подоспели со вздохами сентиментального огорчения, нецензурными выражениями и шокированными взглядами.

Эйкс опустился к другу, поражённо смотря на Уэнсдей:

— Он…

— Жив, но ранен. В мастерской устроили пожар.

Энид сипло вздохнула:

— Как же мы вовремя... Бьянка и Дивина ждут у дороги медиков — они знают, куда всех привести.

Уэнсдей почувствовала облегчение: глупое, предательское, но то, которое нельзя было отрицать. Она не могла его потерять. Особенно от рук психопата, чьей целью была только она...

Ощутив неприятное знакомое ощущение чужого наблюдения со стороны, Уэнсдей подняла взгляд к мастерской и замерла. На миг за несколько метров в деревьях отчётливо мелькнула чёрная фигура.

Всё в девушке было наполнено напряжением, связанным со знанием: он тут и вновь наблюдал. Но в этот раз пересёк черту…

Ей хотелось ринуться вперёд, но парень, фактически лежащий на её руках, дал признать поражение.

Как бы она хотела, чтобы её дыхание и тело, испытывающее незаметную для взглядов дрожь, не реагировали на то, как глаза Топра открылись, глядя на неё, а сиплый голос прозвучал в одном лишь слове:

— Уэнсдей...

Его сил хватило лишь на её имя, и сознание вновь было потеряно.

Она дрогнула, проклиная сумасшедшего сталкера, забывшего о правилах, людей, давших Ксавье это место, его самого, пришедшего сюда именно сегодня, врачей, никак не приходящих...

— Наконец-то! — голос Энид заставил обернуться, и Уэнсдей увидела приближающихся к ней медиков, уже несущих с собой носилки.

Она сделала вдох. Мужчина-нормис склонился над Торпом и поднял к ней взгляд, вздрогнув, когда Аддамс резко сказала:

— Я в порядке. Помощь нужна ему и как можно скорее. Он успел надышаться ядовитым дымом и имеет открытое ранение от стекла, подброшенного к источнику возгорания.

Нормис кивнул, что-то пробормотав, и обратился к коллеге, перетаскивая Ксавье, и Уэнсдей пришлось его выпустить. Она даже не осознавала, как крепко держала его всё это время.

Переводя взгляд к мастерской, к которой тоже приступила профессиональная помощь, девушка постаралась уловить движение в том месте за деревьями.

— Уэнсдей, — Эйкс нервно обратился к ней. — Ты поедешь в больницу?

Она покачала головой, не отводя взгляда от деревьев:

— Поезжайте с ним и сообщайте обо всём через телефон. Вещь возьмите с собой. И пусть он не отходит от его палаты.

Уэнсдей видела периферийно, как горгона кивнул и отошёл, но тут же его сменила Энид, что встала уже перед ней, заслоняя объект внимания, и обеспокоенно спросила:

— Что ты собираешься делать?

— Искать зацепки. — В её глазах сверкнул мстительный гнев, который она не собиралась отпускать, пока не найдёт и не покончит с тем, кто осмелился поставить под опасность... дорогих ей людей.

Это была лишь её прерогатива, посягнув на которую, этот ублюдок должен поплатиться. Уж об этом Аддамс позаботиться.

* * *

Больницы всегда веяли для неё тоской. А порой и раздражением из-за блеклого интерьера, полного светлых оттенков. Самые интересные места вроде морга или операционные для хирургических операций были закрыты для легального доступа, что не мешало ей, конечно, но сейчас было бы лишним.

Когда Уэнсдей приехала в медицинское учреждение Джерико, ей сразу сообщили, что Ксавье только очнулся после манипуляций врачей, считавших, что он ещё легко отделался: попадание в лёгкие ядовитых элементов не успело привести к отравлению, ожоги на теле только первой степени, уже зашитая рана у правого ребра без попадания инфекции, раны на лице и небольшое сотрясение, а также ушибы, свойственные после падения и грубой волокиты по земле.

Довольно скромный набор, по опыту Уэнсдей, но сейчас она испытывала облегчение. Он не успел сильно пострадать.

Разочарование приносило то, как мало Аддамс смогла найти.

Как только Ксавье увезли сюда, Уэнсдей сразу направилась к месту, где заметила подозрительную фигуру. Там никого уже не было, но среди опавших жёлтых листьев она обнаружила небольшой клочок бумаги с напечатанным текстом: «Игра продолжается».

Это не оставляло сомнений, что на Ксавье покушался именно её сталкер. Хотя теперь преследователь уже не казался достойным так именоваться, ведь внимание должно быть уделено одной исключительной жертве, а тут некто взял на себя решимость причинить боль кому-то из её близких.

Уэнсдей оставалась дольше в лесу, не удовлетворённая только этой находкой.

Дождавшись окончания работы пожарных, она проникла в огороженный сарай, что сумел подозрительно хорошо уцелеть. Аддамс подозревала, что при строительстве использовали сорт древа изгоев, которые могли его наделить огнеупорными качествами. Это объяснило бы, отчего все стены покрылись сажей, но сохранились в целости.

А вот то, как огонь захватил лишь половину помещения добавляло иные подозрения. Слишком были заметны границы, ведь задняя часть никак не была затронута пламенем.

Аддамс была уверена, что причина кроилась в источнике возгорания. Порывшись в углу, перед которым Ксавье находился при происшествии, она нашла остатки самодельного изобретения, которые сохранила для дальнейшего изучения.

Однако уже сейчас ей казалось, что они имели дело с зачарованным огнём, создатель которого при нужных заклинательных качествах и ингредиентов сумел бы внести ограничения в траекторию пламени, в том числе добавить ещё более опасные элементы, как стекло...

После она отправилась в Джерико, откуда по телефону ей приходили оповещения от Эйкса. И всё это время её в неприятном ключе терзали противоречия.

Всё слишком запуталось. Линия с преследователем раззадорила в предвкушении, с которым она и вернулась в Неверомор. Однако долгое время он мало давал о себе знать, посылая уже наскучившие картинки. Из-за этого у неё стала развиваться совсем другая сюжетная идея для романа, а также и межличностные отношения…

И теперь он заявлял о себе подобным образом... Грязная игра. В какой-то мере это стоило уважения. Если б неизвестный не сменил бы тактику. Или же у него заранее был такой план, чтобы повести её по неверным следам? Тогда эта «игра» велась намного изощреннее. И привлекала большой интерес.

Принять этот поединок умов Уэнсдей с удовольствием была готова самостоятельно, и она насладилась бы каждым ходом. Но принимать в участники других оказалось ей не по нраву. Это злило. И также беспокоило, как сильно реагировала она на потенциальную потерю.

Теперь девушка уже была на месте, глядя на дверь пред собой, что вела в плату к Ксавье. Мгновение она просто стояла, собираясь с мыслями, чтобы предстать перед Торпом собой, без гнетущего ощущения противоречия и неуверенности, в которых всё равно никому не призналась бы.

С выраженным безразличием она вошла. Взгляд сразу устремился к Ксавье, что слабо улыбался, глядя на Вещь. На звук скрипа двери парень тут же посмотрел на гостью.

Его взгляд к ней был полон удивления. Чуть хриплым голосом он проговорил:

— Ты пришла.

Кажется, он не думал, что она будет здесь, хотя, очевидно, надеялся.

Уэнсдей кивнула, пройдя вперёд. Резкий взгляд на Вещь дал тому понять, что ему лучше тактично удалиться.

Они остались в комнате вдвоём.

Аддамс внимательно оглядела его. Ксавье выглядел довольно болезненно. Лицо было покрыто синяками, а у правого виска виднелся шрам. Торп полулежал на больничной койке, опираясь на подушки и, судя по лбу, часто морщился, вероятно, из-за боли, которое испытывало его тело в предвиденных последствиях случившегося.

Под больничной рубахой виднелись бинты. На разбитой нижней губе была засохшая кровь.

— Выгладишь почти как мертвец. Тебе идёт.

Ксавье засмеялся. Конечно, какой ещё комплимент он мог получить от Уэнсдей Аддамс?

В любом случае, он был рад её видеть, пусть и не мог сказать это вслух, подозревая в таком случае получить мрачно-язвительный комментарий. Главное, она здесь.

Повисло молчание. Уэнсдей смотрела на него сверху вниз, думая, что могла бы сказать. Спрашивать про самочувствие было глупостью — она уже всё видела. А расследование его пока вряд ли волновало.

Ксавье же только провёл ладонью по свободному краю своей койки, что была чуть шире для человека его комплекции, а потому она могла сесть без опасений соприкосновений.

Уэнсдей отметила этот жест, признав его удобство и целесообразность, раз всё же решила вступить с ним в диалог.

Она села на предложенное место, поглядев на парня:

— Ты смог выжить.

Ксавье усмехнулся:

— Не без твоей помощи.

— Мои извинения.

Торп рассмеялся, после поморщившись:

— Как ни прискорбно, Аддамс, но я должен тебя поблагодарить. И я рад, что мой вид приносит тебе визуальное удовлетворение.

Его голос звучал слишком легко, а мягкость во взгляде заставляли её чувствовать себя неуютно.

Уэнсдей оценивающе посмотрела на него, чуть опустив плечи:

— Скоро синяки сойдут, а раны — заживут. Разве что кроме шрама.

Ксавье снова улыбнулся, и для неё оставалось загадкой, почему он желал продолжать выказывать столь положительные эмоции чрез лицевые мышцы, при этом причиняя себе очевидную боль? Хотя этот мазохизм её не мог не привлекать.

И вот он снова смотрел на неё тем взглядом, что вполне мог граничить с проявлением нежности.

— Зато у меня останется напоминание о том, как я оказался достоен чести быть тобою спасённым.

Его улыбка сменилась задумчивостью, когда взгляд направился к её плечу. Лишь это не дало ей ответить на столь пафосную реплику.

Под его взглядом она вновь ощущала, как приняла небольшой шрам на плече, когда заслонила Ксавье от стрелы. Из-за некого иррационального порыва ей захотелось коснуться этого места, но она подавила в себе подобную глупость, продолжая смотреть на Ксавье.

Они оба осознавали, что имели особые метки… полученные сквозь боль и близость смерти. Обычно Уэнсдей нравились такие отметены, но шрам связывал её воспоминаниями с Ксавье, как и его — с ней.

Она не знала, как быть с этим пониманием, не желая придавать ему глупый романтический символизм, о котором могли бы заявить Энид или её родители, но даже она не умудрилась не заметить сколь судьбоносно получены эти метки.

Ксавье заметил её задумчивость и усмехнулся, проговорив:

— Нам пора бы вести счёт, как думаешь?

Уэнсдей было близка к тому, чтобы её губы чуть поднялись в усмешке:

— Стоит ли, раз он всё равно в мою пользу?

Ксавье ответил ей слабой улыбкой, и они оба подумали об одном: похоже, что им ещё придётся продолжать столь нелепое соревнование.

Невермор вновь не давал им скучать. В целом, это и была основная причина почему Уэнсдей здесь оставалась, о других она и не стала бы думать…

Это и побудило Ксавье заговорить о дельных вещах:

— Эйкс сказал, ты осталась на том месте.

Он кинул на неё проникновенный взгляд надежды, что она поделится с ним добытой информацией. Что было глупо, ведь она и так уже с ним работала по этому делу.

— По всей видимости, мой преследователь несколько сменил деятельность. Он оставил послание.

Ксавье кивнул, нахмурившись.

Уэнсдей надеялась, что он не вернётся к одной из своих прошлых глупостей, что именно сам навлёк на неё опасность, подарив телефон. Она находила это достаточно унижающим посчитать, что, по его взглядам, не достойна иметь своего первого сталкера.

Хотя следовало признать, что беспокойство и заботу от него девушка не находила уже столь раздражающими, воспринимая довольно терпимо — как жужжание пчелы.

Аддамс продолжила:

— Я нашла поблизости записку, а в мастерской достала элементы источника возгорания. Стоит ещё проверить, но все признаки заклинательного огня.

Ксавье задумчиво кивнул:

— Значит, это, скорее всего, изгой.

Уэнсдей чуть повела головой:

— Или кто-то, сотрудничающий с изгоями, — опыт уже доказывал, что такое возможно. — А также тот, кто знает, с кем я часто нахожусь...

Этот неизвестный мог оказаться кем угодно. И иметь доступ ко всем ребятам, что даже не подозревали об опасности. И именно общение с ней ставило их под угрозу.

— Уэнсдей, нет, — голос Ксавье раздался с непредвиденной резкостью, и она бросила к нему нахмуренный взгляд:

— Что...

Торп вздохнул, покачав головой:

— Я знаю, о чём ты подумала сейчас. Что стоит держаться подальше от нас всех.

На миг её охватило непривычное желание ему улыбнуться. Ведь он оказался до удивления точен в ещё только сформировавшейся мысли её сознания.

И это не меняло сути.

— Такой ход имеет смысл. Незачем подвергать всех опасности. А ты стал целью лишь из-за меня.

А значит, это могло произойти снова. В той же мастерской или на пробежке, которую Ксавье считал для себя обязательной.

И Уэнсдей не могла не подумать, что такая угроза зрела и в отношении других. Юджина бы было легко застать на пасеке. Энид могла стать добычей при полнолунии, когда оборотни обращались и кружили по территории Неверомора...

Наиболее разумным шагом стала бы изоляция от них, чтобы никого впутывать.

Однако даже просто мысль об этом отразилась давлением в области грудной клетки. Ей действительно не хотелось представлять, как отреагирует они все... Конечно, она не станет говорить правду, иначе они запротестуют и сами пойдут в опасность — просто скажет более не следовать за ней, что ей нужно быть одной. Уэнсдей умудрилась окружить себя достаточно ранимыми людьми, и это могло бы сработать...

Вот только она ощущала толику недоверия к своему терпению вынести потенциальную драму, связанную с этим, и ещё Ксавье проницательно смотрел на неё едва ли не с мольбой.

Торп не отводил своего взгляда, и неожиданно Уэнсдей почувствовала, как его рука коснулась её ладони, слегка сжав.

Тёмные глаза чуть расширились от такой решимости парня, но она не отняла руку, вскинув к нему взгляд, когда он твёрдо заговорил:

— Нет, не имеет, Уэнсдей. Этим ты только причинишь боль: и нам, и себе, как бы ты ни отрицала обратное... К тому же оттолкнув меня, Энид или Юджина, ты не сможешь нас избежать. И этот шаг не будет означать, что этот человек не станет предпринимать что-то против нас... Может, он только и ждёт, что ты захочешь всех изолировать, чтобы спасти.

Уэнсдей моргнула. Ей очень не хотелось признавать, что он мог быть прав... Но ведь так и было.

Если она попытается исключить все социальные связи в Неверморе, это не даст гарантий, что «сталкер» не пойдёт против остальных, тем более эти личности до раздражения могли быть упрямы, чтобы так просто отпустить её, а возиться с ними оказалось бы так некстати...

Тем более Торп указал на верную деталь: это могло оказаться манипулятивной частью плана преследователя... Вполне соответствовало изощрённой логике психотипа его коллег, биографии и мемуары которых она читала для отдыха.

— Есть ещё аргументы? — Раз Ксавье успел стать таким проницательным, то тогда должен был понять, что она принимает его виденье и желала знать ещё. Тем более, что она так и продолжала позволять ему держать себя за руку.

Он улыбнулся:

— Ты не должна оставаться одна. Знаю, что у тебя всё получится и без помощи, но... Прошлый семестр доказал, что, работая вместе, разобраться получается быстрее и эффективнее, ведь так?

Уэнсдей только кивнула ему, из всех сил стараясь, чтоб её голос звучал как можно беспристрастнее:

— В чём-то с тобой можно согласиться.

В его глазах мелькнуло облегчение:

— Значит ли это, что ты не станешь отталкивать нашу помощь?

Уэнсдей не смогла скрыть сомнение. Ведь как бы убедительно не звучали его слова, она ещё не привыкла полагаться полностью не только на себя... То, что на её пути появились люди, которым она могла довериться, уже было аномалией, тем более их хотелось уберечь от чужого посягательства.

Ксавье видел это. Её сомнение. Предательскую неуверенность, заслуживающую стыда, по мнению Аддамс, но никак не по его, ведь он знал, что несмотря на её скрытность, она имела право на эти чувства.

Что и побудило его приподняться, чтобы оказаться ближе к ней:

— Уэнсдей...

При первых же движениях его сковала острая боль.

Уэнсдей схватила Торпа за плечи и опустила обратно на подушку:

— Тебе нельзя подниматься.

Она наблюдала, как лицо парня со скованности, вызванной болью, сменилось усталым расслаблением мышц. А затем его взгляд устремился к ней.

Уэнсдей только теперь осознала насколько близка к нему, склонившись над полу-лежащим парнем, не ослабив крепкую хватку на его плечах, пока их лица находились в считанных сантиметрах.

Ксавье поражённо смотрел на неё, запоминая каждую черту прекрасного лика, почти уверенный, что она отстранится.

Уэнсдей не двигалась, фиксируя свои ощущения: быстро бьющееся сердце, ладони покалывало, дыхание сбито... и стандартные симптомы, когда она взаимодействовала с ним, пренебрегая границами личного пространства... В этот раз все более ощутимо. И ей не хотелось отступать в сильном желании пойти дальше...

Её взгляд опустился к его губам. Уэнсдей знала, что это можно считать поворотным моментом, когда они перешагивали границу, которая всегда служила ей защитой.

Она знала, что делала. Казалось, всё к этому и шло.

Неспешно Уэнсдей приблизилась к его лицу и могла видеть, как запеклась кровь на нижней губе. Его дыхание она ощущала кожей, что почти горела от ощущений близости.

Закрыв глаза, Уэнсдей коснулась его губ своими. Мягкое, неторопливое прикосновение отразилось в ней усилением всех упомянутых признаков отравления. Губы Ксавье подались к ней ответными ласками, отчего она сильнее сжала его плечи.

Уэнсдей отстранилась на минимальное расстояние, рассмотрев его изумление и надежду, а также прислушиваясь к себе. Никаких признаков видения. Нет спокойствия в голове, как в прошлый раз... Всё было иначе, её реакции отличались, подталкивая к человеку, что был перед ней. Путанно, но она разберётся позже.

Уэнсдей вновь склонилась к нему, целуя более уверенно. И он ответил ей с большим напором, словно перестав сдерживать хранимое им желание ощущать её рядом. И Уэнсдей нравились эти новые явления: его нетерпение и отчаянная потребность, что читались в соприкосновениях с ним.

Она углубила поцелуй, сталкиваясь с чужим языком и взаимной передачи слюнных выделений. Любопытно, но это не отталкивало, напротив: зарождалось желание продолжения.

В жадном порыве Уэнсдей прикусила его за нижнюю губу, надавив так, что свинцовый опьяняющий вкус стал ощутим. Ксавье застонал, но не отстранился, казалось, лишь сильнее тянулся к ней, доверяя всего себя.

И всё же Уэнсдей снова отстранилась, посчитав, что пока этого хватит.

Им обоим было сложно переводить дыхание в осознании случившегося.

Уэнсдей медленно села на прежнее место, находя его взгляд, что был калейдоскопом эмоций. И выявить значение их всех ей не казалось возможным. Хотя общий вывод был ясен: он был рад.

А она... не чувствовала отвращения или раздражения. Уэнсдей могла его терпеть. Раньше она была не уверена, теперь же ответ давал ей спокойствие.

Аддамс принимала новый вид взаимодействия, но это противоречивым образом возвращало её к стабильности своего сознания. А потенциальная близость с Ксавье стала лишь больше интриговать.

Торп, видимо, начинал приходить в себя. На его лице растянулась широкая улыбка, за которой уже следовало низменное самодовольство.

Не дав ему высказать ожидаемо глупую реплику, Уэнсдей сказала:

— Не обольщайся. Кровь на губах и вид полумёртвого дали тебе преимущество.

Ксавье рассмеялся, чуть откинув голову:

— Конечно же! В таком случае, раз за подобным следует такая реакция, даю тебе разрешение бить меня по лицу при любом желании.

Уэнсдей позволила уголкам губ приподняться. Совсем слегка.

— Заманчиво. Но будь осторожен. Я буду вспоминать твои слова, когда скажешь или сделаешь глупость.

Ксавье продолжал улыбаться, завороженно глядя на неё:

— Готов рискнуть.

Уэнсдей провел языком по губам, что ещё помнили его тепло, и ощутила редкий иррациональный порыв, воплотившейся в твёрдо сказанных словах:

— Тогда это право должно быть лишь у меня.

Никто больше не мог причинять ему боль. Она защищала то, что принадлежало ей… Хотя до таких заявлений было слишком далеко. Видимо, в ней стали проявляться животные инстинкты собственничества. Занятно, но это тоже после.

Ксавье повёл головой в согласии, будто он мог хоть как-то возразить и повлиять на угрозу столкновений подобного рода, но из её слов Торп понял и другое: она заботилась о нём, принимая Ксавье и его чувства... А это стоило любой боли.