Русалочка (гет)

* * *

Невилл танцевал — и это было красиво, красиво и страшно.

Луна на мгновение замерла, глядя на то, как он уворачивается от летящих в него красных лучей проклятий, как пригибается к полу, пропуская над собой выпущенную Яксли «Аваду», как коротко усмехается — и взмахивает палочкой, отвечая ударом на удар.

Она не видела Невилла полгода, с самого Рождества, и теперь не могла насмотреться на этот его смертельный танец и на него самого, на глубокий шрам, пересекающий его левую щёку. Ей хотелось бы провести по нему подушечкой большого пальца, — она подумала об этом с какой-то щемящей, совершенно несвоевременной сейчас нежностью, — как проводят по мягкой глине, чтобы загладить царапину.

Но вокруг крики, и взрывы, и грохот рушащихся сводчатых потолков, и да, не время для нежности, — прежде Луне и в голову не пришло бы, что для нежности бывает неподходящее время, — и кто-то заливисто расхохотался за её спиной, и ужас настиг её прежде, чем она узнала ту, кому принадлежал этот смех. Ту, что шла на помощь Яксли — шла неотвратимо, как буря.

Буря не считается с тем, сколько веток на своём пути она сломает, сколько птичьих гнёзд разорит, сколько домов разрушит и сколько горя принесёт.

Беллатрикс Лестрейндж не считалась с этим тоже.

— Давно не виделись, маленькая, — тонкие губы Беллатрикс тронула усмешка. Она была красавицей до Азкабана, так говорили; говорили и что Азкабан изуродовал её — но Луна всё равно видела сейчас красоту: пугающую, отталкивающую, отдающую мертвечиной, но всё-таки красоту.

Она услышала, как за её спиной Яксли выкрикнул формулу очередного заклинания — и не сумела разобрать слов, не смогла понять, что летит теперь навстречу Невиллу. Не посмела отвернуться.

— Знаешь, маленькая, — задумчиво продолжила Беллатрикс, кидая взгляд за плечо Луны и лениво поигрывая волшебной палочкой, — у меня есть старое дело к твоему приятелю. Незавершённое. Ты беги, зайчик, я потом тебя найду.

Она и играла с ней, как лиса с зайцем. Кружила и сужала круги, улыбалась этой своей жутенькой улыбкой, предлагая сбежать — и не опускала палочку.

Луна тоже не опустила свою.

Лестрейндж издала короткий смешок, от которого кровь леденела в жилах, — смешок, вызывающий воспоминания (слишком свежие, слишком яркие) о днях, проведённых в подземельях Малфой-мэнора. Беллатрикс любила с ней разговаривать. Просто разговаривать, подчас не дожидаясь ответов, то и дело выворачивая мозги легилименцией, щедро приправляя беседы «круциатусами» — о, это больно, это очень-очень больно; но когда боль отступала, Луна не могла не думать о том, что Беллатрикс делает это как-то вполсилы — привычно, выученно, вымученно.

И тогда Луна жалела её — тоже вполсилы.

Жалеть изо всех сил было стыдно. Слишком уж горько мистер Олливандер плакал, возвращаясь в их камеру после допросов. Слишком уж весело и зло Дин шутил о том, что его, конечно же, убьют первым, потому что он бесполезный полукровка, — шутил так, что всем было понятно: это совсем не шутки.

Луна говорила им о том, что у Того-Кого-Нельзя-Называть полно мозгошмыгов, но все они далеко отсюда, — и потому, конечно же, ничего он им, пленникам, не сделает.

Луна говорила Беллатрикс, что Гарри очень дорожит дружбой с Дином.

Луна говорила, говорила, говорила — потому что пока Беллатрикс слушала, она не убивала и не пытала.

— О, моя хорошая, — если бы это была не Лестрейндж, Луна сказала бы, что в её голосе звучит какое-то странное насмешливое сочувствие. — Только не говори, что готова умереть за этого… Лонгботтома.

Луна замешкалась, пытаясь придумать ответ, — но не успела ничего сказать: Беллатрикс одним невозможным, нечеловечески быстрым движением преодолела разделяющее их расстояние и выбила палочку из её руки. Слева что-то оглушительно громко то ли взорвалось, то ли рухнуло, отсекая ту часть коридора, где сражался Невилл, а затылок пронзила резкая боль — Лестрейндж накрутила её косу на руку, как накручивают ремень, и с силой потянула на себя, заставляя запрокинуть голову, выгнуться назад так сильно, что заныли плечи.

В горло уткнулся кончик чужой волшебной палочки. Луна скосила глаза на кисть Беллатрикс и замерла, чувствуя себя попавшим в зубы хищника зверьком. Очень маленьким, слабым, трепещущим от страха зверьком.

— Я ведь говорила тебе, малыш, — Беллатрикс шептала ей на самое ухо, словно пытаясь сохранить какой-то их общий секрет, — что любовь переоценивают. Делают непоправимые глупости ради людей, которые даже не замечают этих жертв. Ты же не хочешь сделать глупость, правда? Или всё-таки хочешь?

Луна хотела только зажмуриться и оказаться где-нибудь далеко-далеко.

В Оттери-Сент-Кэчпоул сейчас так хорошо, и цветут сливы-цеппелины, и трава на холмах вокруг дома уже совсем зелёная и сочная, а если ночью совсем тихонько, чтобы не разбудить папу, выбраться из окна и уйти к затону, можно посмотреть, как смешно танцуют под звёздным небом лунтелята.

Раздавшийся из-за завала короткий вскрик — чей именно вскрик, Яксли или?.. — возвращает в реальность, где у Беллатрикс есть к Невиллу старое дело, не хуже пощёчины.

— Не трогайте Невилла, — торопливо выдохнула Луна, удивляясь тому, как странно звучит её голос, — пожалуйста, леди Лестрейндж, не нужно… он хороший человек, он…

— Глупый маленький зайчонок, — Беллатрикс потянула за волосы ещё сильнее, и Луна вскрикнула от боли. — Ты же не думаешь, что мне есть дело до того, что он за человек… Ну и что ты сделаешь, если я и впрямь предложу тебе умереть вместо него? Поклянусь магией, что не трону твоего вожделенного Лонгботтома, если ты сама встанешь под смертельное проклятие.

Всё вокруг взрывалось, грохотало, сверкало.

Очень хотелось жить.

Луна медленно, не сводя взгляда с упирающейся под её подбородок палочки, кивнула.

— Маленькая дурочка.

Её часто называли дурочкой. Ещё чаще — дурой. Но в голосе Беллатрикс Луне чудится непривычная досада — и в сердце снова коротко вспыхивает жалость: она ведь не на неё, Луну, злится, не её так называет… надо же, о каких глупостях она сейчас думает и даже додумать эти глупости не успевает — её грубо тянут за косу, заталкивают в пустую нишу, где прежде стояли доспехи.

Это хорошо. Ей не хотелось бы, чтобы на неё упал потолок — папа расстроится даже сильнее, чем… чем расстроится и так.

— Думаешь, он сделал бы то же самое для тебя? — прошипела ей в лицо Беллатрикс. — Он просто мальчишка, самый обыкновенный мальчишка — ни мудрости, ни знаний, ни могущества. И ты готова променять собственную жизнь на жизнь этого ничтожества?

Ей хотелось бы поспорить. Хотелось бы сказать, что Невилл вовсе не ничтожество, что он добрый, и смелый, и совершенно преображается, когда возится в теплицах или воркует над тоненькими осенними былинками заунывников за опушке Запретного Леса. Сказать об этом хотя бы Беллатрикс Лестрейндж, этой безумной, жестокой, глубоко несчастной женщине — сказать, потому что она, Луна, вот-вот перестанет быть, а вместе с ней перестанет быть и вся эта нежность, все эти десятки и сотни несказанных ею и незамеченных никем другим мелочей, и их разговоры о выдуманных животных и растениях («Похоже, это Magnoliópsida, Луна! Вот только количество тычинок… ты точно ничего не путаешь?»), и его — только ей адресованная — улыбка на платформе 9¾ после четвёртого курса, и…

— Да.

Беллатрикс отстранилась, заглядывая ей в лицо, и прищурилась, точно примеряясь к удару.

— Клятву, — помертвевшими губами пробормотала Луна, — вы обещали мне клятву.

— А наши разговоры всё-таки не прошли совсем уж даром, верно? — Беллатрикс расхохоталась, и этот страшный неживой смех ударился о стены ниши, рассыпался по коридору мелким оскольчатым эхом. — Что же, так тому и быть — я, Беллатрикс Этамин Лестрейндж, в обмен на право проклясть Луну Лавгуд клянусь не причинять вреда Невиллу, наследнику благороднейшего и древнейшего дома Лонгботтомов. Пусть магия будет мне свидетельницей. Люмос. Нокс.

Луна прикрыла глаза — только на секундочку, на мгновение, чтобы подумать о папе, о Джинни, о Гарри, Роне и Гермионе…

О Невилле подумать она не успела.

— Вокс Вериаморис, — хрипло произнесла Беллатрикс.

И ничего не произошло. Совсем ничего не произошло.

Луна распахнула глаза — чужое лицо оказалось так близко, что она вздрогнула от неожиданности. На губы легла сухая узкая ладонь, не давая произнести ни слова, спросить. Беллатрикс медленно покачала головой.

— Тиш-ш-ше, малыш, — её голос был похож на шелест, с которым змея ползёт по песку. — Ты ещё вспомнишь меня, ещё поблагодаришь… спи, глупый зайчонок. Сомнус.

Так для Луны закончилась битва за Хогвартс.

* * *

Потолок был очень белым и очень высоким.

Луна осторожно приподнялась на локтях и поняла, что она, кажется, в порядке — по крайней мере, у неё ничего не болело, а это уже хороший знак, верно? Особенно после того, как тебя попыталась проклясть Беллатрикс Лестрейндж и ты пришел в себя в… может быть, в Мунго. На больничное крыло это место совсем не было похоже.

Она ещё немножко посидела неподвижно, прислушиваясь к себе и к шагам за дверью, а потом решила, что нужно позвать кого-нибудь — или, может быть, поискать самой. Наверное, они всё-таки победили, иначе очнулась бы она не в светлой просторной палате, а в каком-нибудь неприятном месте. Но она в Мунго — и теперь ей нужно было поскорее выяснить… выяснить, всё ли в порядке.

До этого года Луне казалось, что она совсем не умеет бояться. Даже в Отделе Тайн ей не было страшно — только весело и чуть-чуть невзаправду, как будто она смотрела маггловское кино про себя и про всех остальных (папа любил маггловские фильмы, хотя и совсем не умел их выбирать). А теперь вот — страшно: что было после того, как на неё навели сонные чары? Как папа, Невилл, и Джинни, и Гарри, и все остальные? Они победили? Они живы?

И в Малфой-мэноре тоже было страшно, но об этом она сейчас думать не будет. И вообще думать не будет, просто посидит ещё чуть-чуть и позовёт колдомедика. Обязательно позовёт. Через минуточку.

Наверное, она просидела бы так до самого вечера, но в палату без стука впорхнула молодая медиведьма, всплеснула маленькими белыми руками — как птица взмахнула крыльями — и зачастила-затараторила, ещё сильнее напоминая какую-нибудь смешную малиновку или берёзовку:

— Ох, мисс Лавгуд, вы пришли в себя! Как же замечательно! Вы только не волнуйтесь, я сейчас позову…

Луна хотела было спросить, почему она должна волноваться, но медиведьма почему-то отвела взгляд и торопливо выскочила-вылетела за дверь, оставляя её в одиночестве. Впрочем, одиночество оказалось недолгим: в комнату заглянул папа, неловко замялся в дверях, — и Луна, подняв голову, замерла, поражённая тем, как сильно он изменился за прошедшие месяцы… или нет, не изменился. Состарился.

Стало очень больно. Очень.

Соскользнув с койки, Луна торопливо подошла к нему, обняла крепко-крепко, приподнялась на цыпочки и поцеловала в спутавшиеся волосы на виске. Она хотела сказать ему, что она ужасно его любит. Хотела спросить, закончилось ли всё хорошо. Хотела пообещать, что уж теперь-то они обязательно отправятся в экспедицию по поиску морщерогих кизляков в Уругвай — или куда угодно ещё.

Хотела — и не смогла.

Словно на неё «силенцио» наложили.

В ответ на её вопросительный взгляд папа, совсем как медиведьма минутой раньше, отвёл глаза — но не отстранился, а уже сам притянул Луну к себе, погладил по волосам и (совсем как в детстве) уткнулся носом в её макушку:

— Тебя прокляли, зайчонок, — тихонько пробормотал он, и Луне пришлось очень постараться, чтобы не вздрогнуть.

Зайчонок. Так её называла мама. А потом папа. А после, распотрошив Лунину память легилименцией, — Беллатрикс Лестрейндж.

Что с той теперь будет — Азкабан? Поцелуй дементора?

Сосредоточиться. Луне обязательно нужно было сосредоточиться — папа, конечно же, дал ей время, перестал говорить, но даже так было сложно понять, почему колдомедики до сих пор не сняли проклятие. Это ведь сущая мелочь, всего лишь…

Какое-то другое проклятие. Не немота.

Луна взяла отца за руку, подвела к больничной койке, села сама и усадила рядом его. На папином лице была написана такая мука, будто Луна умирала — но она ведь не умирает, она почти в порядке, а остальное исправят колдомедики, так ведь? Папа вообще всегда, сколько она себя помнит, ужасно легко отчаивался — иногда совсем по ерунде, как сейчас. Луна хочет сказать: всё будет хорошо, пап, обязательно будет.

Надо попросить у колдомедиков бумагу и перо — пишет она не так быстро, как говорит, конечно, но пока...

Папа устало провёл по лицу ладонью, и Луна опустила голову ему на плечо, провела ладонью по его руке.

— Помнишь, я читал тебе сказку про русалочку? — вдруг спросил он. Снова отстранившись, Луна заглянула ему в лицо.

— Это сказка, но… ты же знаешь, зайчонок, магглы часто слышат какие-то обрывки наших историй — и придумывают свои. Есть такое проклятие…

«Вокс Вериаморис».

Луна и хотела бы сказать «я поняла, не надо больше, не хочу об этом» или просто замотать головой, — но вместо этого терпеливо выслушала объяснения папы. Нет, говорил он, нет, зайчонок, не всё так плохо, никакой пены морской, ты не умрёшь, ты будешь в порядке. Просто…

Просто проклятие не позволит ей общаться с людьми — ни словами, ни в переписке, ни даже жестами, как это делают настоящие немые. Всё как в той сказке: «Твоё прелестное лицо, твоя плавная походка и твои говорящие глаза — этого довольно, чтобы покорить человеческое сердце». Покорить сердце того, кого по-настоящему полюбит сама, — вот что Луне следовало сделать, чтобы снять проклятие.

— Может быть, есть кто-то, кого… — папа тяжело вздохнул, вспомнив, видимо, что не дождётся от неё ответа. — Ещё проклятие может снять тот, кто его наложил, но Невилл сказал, что видел рядом с тобой Лестрейндж, а она… её… понимаешь, Молли Уизли…

Он покачал головой и умолк. Луна на мгновение прикрыла глаза, давая понять: она поняла. Невилл жив, а Беллатрикс убита в бою — наверное, это хорошо для неё, лучше Азкабана или Поцелуя. Для Луны плохо, но едва ли Беллатрикс отменила бы своё проклятие, даже останься в живых. «Ещё поблагодаришь», — так она, кажется, сказала, и теперь Луна начала понимать, что Лестрейндж имела в виду: для неё, озлобившейся, глубоко несчастливой, отвергнутой тем, кого она боготворила, любовь была… хотела бы Луна знать, чем была любовь для этой женщины. Кажется, чем-то хуже и болезненнее пыточного проклятья. И если бы кто-то спросил Луну, — если бы только Луна могла ответить, — то она сказала бы, что её попытались уберечь от этой страшной боли.

Беллатрикс Лестрейндж попыталась уберечь её от боли. Может быть, — Луна рассеянно улыбнулась этой мысли, — и хорошо, что она никому не может об этом рассказать. Заперли бы в Мунго навечно.

— Ты ещё побудешь здесь, — будто прочитал её мысли папа, — хотя бы несколько недель. Целители попытаются снять проклятие, хотя шансы… но знаешь, мне кажется, что не всё так страшно. Ты обязательно встретишь того, кто тебя полюбит. Тебя невозможно не любить, зайчонок.

Он снова прикоснулся губами к её волосам, спрятал, как в детстве, в объятия, — и Луна зажмурилась, стараясь совсем-совсем не думать ни о Невилле, ни о проклятьях, ни о грустных маггловских сказках.

Если она сейчас заплачет, папа очень расстроится.

* * *

В Мунго её продержали почти полгода.

Целительница Анна Шо, так похожая на птичку (пожалуй, всё-таки малиновку), приходила к ней каждый день. Луне нравился её весёлый щебет обо всём на свете — а ещё больше нравилось, что медиведьму ничуть, казалось, не огорчало ответное молчание. С папой ей было куда сложнее: он отчаянно надеялся на то, что в Мунго найдут способ снять проклятие, и Луна почему-то чувствовала себя так, словно подводит его, делает недостаточно. Он приходил почти каждый день, делая исключение только для дат выхода очередного номера «Придиры» — и приносил в палату свежие выпуски, но они казались ей какими-то… грустными. Будто про морщерогих кизляков и лунных лягушек папа рассказывал по инерции, без интереса.

Если бы она всё ещё могла писать статьи, обязательно придумала бы для «Придиры» какой-нибудь заговор в Аврорате, или мапаковых жавкалок, или… К огромному Луниному сожалению, «Вокс Вериаморис» считал подробное описание жавкалок попыткой связаться с внешним миром — и, если совсем уж честно, так оно и было.

Прежде она никогда не имела ничего против того, чтобы быть (ну, или, по крайней мере, казаться) странной. Луне нравилось держаться подальше от чужих мозгошмыгов и нравилось, что её сторонились; ей нравилось одиночество, — но оказалось, что это было не одиночество вовсе, а уединение, которое она всегда могла прервать по собственной воле. У неё была Джинни, а потом и весь Отряд Дамблдора. Был Невилл и их разговоры. Был папа, всегда готовый выслушать и дать какой-нибудь поразительно нелепый — и, что самое поразительное, рабочий — совет.

Теперь Луна всегда была одна. Совсем одна.

Поначалу ребята — Джинни, Рон с Гермионой, даже Гарри, — приходили к ней почти каждую неделю. Приносили книги из «Флориш и Блоттс», оставляли на одеяле ворох сладостей в пёстрых обёртках из «Сладкого королевства», рассказывали обо всём, что случилось во время битвы — и после. Луна слушала каждого, не имея возможности ответить или рассказать что-то своё, — и это, кажется, делало её идеальной собеседницей.

Джинни много говорила про смерть Колина и совсем ничего — про гибель Фреда. Гарри горевал по профессору Люпину и Тонкс, а ещё с каким-то недоумением рассказывал про роль директора Снейпа в событиях последнего года. Гермиона, кажется, оплакивала всех погибших разом, записывая каждую смерть на свой счёт — и ни на секунду не отдавая себе в этом отчёта. Рон же обычно просто молча сидел рядом с Гермионой, хмурясь и заламывая пальцы, и Луна искренне надеялась на то, что хотя бы друг с другом эти двое разговаривают.

Потом они стали приходить всё реже и реже — а с наступлением осени и вовсе перестали. Луна не обижалась — да и на что бы? Девочки отправились доучиваться в Хогвартс, а Гарри и Рон поступили в академию при Аврорате. К тому же они, наверное, всё уже ей рассказали — а подруга из Луны сейчас была даже хуже, чем всегда: во время их визитов она обычно просто сидела на койке, поджав под себя ноги, и слушала-слушала-слушала. С тем же результатом можно беседовать с совой.

Невилл заглядывал тоже — даже когда начался учебный год. Приносил цветы из школьных теплиц, улыбался этой своей прекрасной неуверенной улыбкой, привычно потирал шрам на тыльной стороне ладони, говорил о восстановлении Хогвартса и о том, что первокурсников в этом году вдвое больше обычного: профессор («Теперь директор, никак не привыкну!») Макгонагалл пригласила всех двенадцатилетних магглорождённых, которые пропустили прошлый год из-за войны.

Однажды, заметив, что она смотрит на второй букет, рассказал про родителей — ровным, безэмоциональным голосом. Когда Невилл собрался уходить, Луна придержала его запястье и бросила короткий взгляд на дверь. Он понял, но покачал головой, и она не стала настаивать — точнее, не стала бы настаивать, даже если бы могла.

В следующий раз Невилл принёс ей какой-то маггловский определитель птиц, и они целый час рассматривали рисунки в нём, и за это время Невилл не проронил ни слова. Это было по-своему здорово — будто ничего не случилось и они по-прежнему были на равных; будто это тоже был разговор — просто такой вот. Особенный, молчаливый.

Луне было хорошо рядом с ним — очень хорошо и в то же время поразительно плохо. Каждая их встреча была незавершённой, словно за скобками оставалось что-то очень важное — и они оба (кажется, оба) знали, что именно. Но сама она ничего сказать ему не могла, а он… наверное, он боялся показаться глупым. Не ей — себе самому.

В Хогвартс Луна решила не возвращаться: всё равно проклятие не позволило бы ей ни писать эссе, ни выполнять практические работы — что уж говорить об экзаменах. Впрочем, совсем учёбу не забросила — и даже наоборот: невербальные заклинания стали вдруг даваться с такой лёгкостью, словно и не было никакой разницы между словесной формулой и вложенным в жест намерением. Ещё она много читала — хотя бы потому, что занять себя было решительно нечем.

До тех пор, пока Луна не начала рисовать.

Нет, ничего такого, что сошло бы за общение, но набросать на обороте рецептурного бланка малиновку она всё-таки смогла — и потом даже подарила целительнице Шо. А на следующий день та принесла ей альбом и волшебные краски. Лучше всего Луне удавались звери и птицы: сначала она просто перерисовывала их из Невиллова определителя, а потом… потом пришёл ноябрь.

* * *

Накануне Хэллоуина целительница Шо сказала, что в Мунго помочь Луне всё-таки не сумеют. Медиведьма выглядела по-настоящему огорченной. Луна обняла её, надеясь, что это хоть немножко поможет — и в который раз чувствуя себя ужасно виноватой за то, что расстраивает их всех: папу, друзей, целителей.

Собиралась долго. Оказывается, за полгода можно обрасти множеством вещей — книг, рисунков, пустых пока альбомов, карандашей и красок, открыток с пожеланиями выздоровления… Луна бережно засушила чарами принесённые три недели назад Невиллом цветы и положила в шкатулку к остальным — она сберегла всё. Семнадцать смешных растрёпанных букетов, выбросить которые в мусор она попросту не смогла.

Она долго ждала папу, который подписывал за неё какие-то документы на первом этаже — Луна, конечно, уже была совершеннолетней, но сама ничего не могла ни объяснить, ни сказать, ни попросить. Это изматывало само по себе, но за прошедшие месяцы она привыкла: если не выходить в коридор и не сталкиваться с другими людьми, всё вполне сносно — можно даже на время забыть, что случилось. Но не сейчас, когда опустевшая палата казалась странно чужой, неуютной, совсем как в первые дни в Мунго. Забравшись с ногами на койку, Луна обхватила колени руками и уткнулась в них лбом, зажмурилась крепко-крепко. Ей до невозможности хотелось домой все эти месяцы — а теперь не хотелось, нет. Совсем ничего не хотелось.

— Пора, зайчонок, — сказал папа, поднимая с покрывала картонную коробку с уменьшенными вещами. — Готова?

И Луна, конечно, кивнула.

А дома оказалось, что ни к чему она не была готова. Совсем. Что даже общество папы тяготит — слишком уж сильно он над ней хлопотал, слишком заметно старался не оставлять одну. И снова было стыдно: за это странное раздражение, за набегающие на глаза злые слёзы, за несбыточное желание накричать на него, чтобы остаться наконец одной. Как будто это была не она вовсе, и какая-то другая девочка, совсем чужая, незнакомая, заняла её голову и теперь распоряжалась в ней всем, а Луна… Луна ничего не могла с этим поделать, запертая в и без того крошечной комнатке, которая становилась всё меньше и меньше.

И снова спасло рисование — теперь она каждый день одевалась потеплее, собирала в коробку краски и отправлялась куда-нибудь на холмы или в ближайший подлесок. Рисовать с натуры оказалось сложнее, чем по картинкам из книг или из головы — но гораздо проще, чем по памяти. Ей нравились опустевшие гнёзда с лежащими в них тонкими крапчатыми скорлупками, и одиноко висящие на ветках сморщенные яблоки, и медленно текущая между заросшими ивняком берегами мелкая речка, которой за столько лет никто так и не придумал названия — и Луна решила, что она будет Оттери, потому что в ней водились выдры и потому что ей просто подходило это название.

На берегу Оттери её и нашёл Невилл. Он запыхался — наверное, шёл от самой «Норы», потому что не знал координат аппарации, и почему-то это показалось Луне ужасно, прямо-таки невыносимо трогательным, и она в который раз пожалела о том, что не может просто сказать — и нужно ждать, когда он сам решится, поймёт, что это ничуть не глупо и не…

— Луна, я женюсь! Женюсь на Ханне Эбботт, представляешь? Ты же придёшь на свадьбу?

Наверное, что-то такое на её лице всё-таки проступило — он как-то разом поник, и Луне стало не столько плохо даже, сколько очень, очень, до горящих щёк стыдно: Невилл казался таким счастливым, а она умудрилась без единого слова испортить его праздник.

— Прости, — он привычным жестом потёр шрам на ладони. — Я понимаю, что тебе сейчас вряд ли хочется бывать в людных местах, но… я правда был бы рад, если бы ты пришла, знаешь.

Странно, подумалось ей, так странно — этому шраму и этому жесту ровно год, это ведь Амикус Кэрроу его оставил, когда Невилл подбил старшекурсников трёх факультетов проигнорировать хэллоуинский пир. Год — совсем недолго, но кажется, что прошла целая жизнь. Как будто Луна слишком много гуляла по холмам безлунными ночами, и сбылись все папины сказки о сидхе: вернувшись, она обнаружила, что прошло сто лет — и нет вокруг никого и ничего знакомого. Или наоборот — это для них прошёл день, а для Луны столетие?

Сейчас она была почти рада, что ничего не может ему ответить. Что он и не ждал ответа.

Луна просто кивнула, кивнула и улыбнулась — и, конечно же, немедленно оказалась в его объятиях.

— Я тебя люблю, честное слово, — рассмеялся Невилл, на мгновение оторвав её от земли. — Мы ещё отправим приглашение, но я так хотел рассказать тебе первой… нет, ты представляешь — я женюсь. С ума сойти.

Она снова ему улыбнулась.

Было почти не больно.

* * *

Луна рисовала, и рисовала, и рисовала — Оттери-Сент-Кэчпоул, реку и окрестные холмы, животных обычных и волшебных, маленьких птичек и больших птиц.

Поначалу это было просто способом спрятаться от своего дурацкого маленького несчастья — и от стыда за него: разве это вообще несчастье, разве беда, что человек, которого ты любишь, счастлив? Счастлив — и даже любит тебя в ответ, просто не так, как тебе хотелось бы.

Нет, ничего плохого не случилось. Вот только ей всё равно было как-то нехорошо.

Спасали цветы и звёзды, птичьи яйца и гнёзда, птенцы и звериные детёныши; спасали бумага, карандаши и краски. Луна могла часами сидеть над рисунком, выписывая крошечные пёрышки сниджета или блестящие чёрные шерстинки нюхлера — и в эти часы совсем забывать о Невилле, Ханне, самой себе и о проклятье Беллатрикс. Через три года она научилась невербально зачаровывать рисунки — теперь трава колыхалась на ветру, а ипопаточники кружились над цветами крапивы. Папа однажды сказал, что Луна могла бы рисовать волшебные портреты, но она только покачала головой: ей совсем не хотелось иметь дела с людьми.

Папа тогда решил, что она отказалась, потому что не могла бы объяснить, что ей нужно — повернуться, улыбнуться, наклонить голову. «Конечно, я понимаю», — сказал тогда он, хотя ничего и не понял. Совсем ничего не понял — и через неделю напечатал подаренные ему рисунки морщерогих кизляков в «Придире».

А в начале марта в дверь их дома постучался незнакомец.

— Здравствуйте! — голос незнакомца звучал одновременно бодро и неуверенно. — Я хотел бы поговорить с мисс Лавгуд.

Она стояла на кухне, где как раз готовила обед, и слушала сбивчивые объяснения папы о том, что она нездорова, и почему-то было ужасно неловко и ещё почему-то смешно — надо же, ей казалось, что о проклятье не знает только глухой, а никому и дела нет. Устав в конце концов от этого глупого разговора, Луна подошла к двери и просто кивнула гостю, успокаивающе прикоснулась к папиному рукаву — и дёрнула подбородком, указывая на лестницу.

— Мисс Лавгуд, меня зовут Рольф Скамандер, — сказал он, когда они поднялись на второй этаж. — Нет, не однофамилец, внук.

Он ответил на вопрос, который Луна не задала бы, даже если бы могла — потому что, наверное, это ужасно грустно, когда первым делом приходится объяснять каждому встречному, что ты действительно внук того самого Ньюта Скамандера. Как с её проклятием — папа всегда рассказывает о том, почему Луна не говорит, и порой ей кажется, что «Вокс Вериаморис» входит в комнату прежде неё самой.

Она вопросительно склоняет голову набок — это ей дозволено.

— Не думайте, что я пытаюсь таким образом завоевать ваше расположение, — Луна так и не думала, — но это напрямую относится к делу. Понимаете, мой дед готовит к переизданию свою книгу и мы сейчас ищем иллюстратора…

У Рольфа Скамандера были растрёпанные, как у Гарри, волосы, веснушки совсем как у Джинни и большой широкий рот, который ничуть его не портил. И ещё глаза — голубые со светло-коричневыми искорками. Красиво. Луна неожиданно словила себя на мысли том, что хотела бы нарисовать такое лицо — это было бы интересно.

Скамандер сбивчиво объяснял, что дед показал ему рисунки Луны из «Придиры» — сам он, к сожалению, периодику не выписывает, потому что постоянно в экспедициях («Я тоже магозоолог, это у нас семейное»), а в Южную Америку совы долетают плохо и вообще — жалко ведь бедных птиц.

Когда-то, до проклятия, и они с папой хотели отправиться в Южную Америку. Кивнув, Луна отогнала эту мысль подальше: уже неважно, да и просто невозможно. Теперь она намертво привязана к папе и к Оттери-Сент-Кэчпоул — и уже навсегда: какие были шансы на то, что кто-нибудь полюбит её — вот такой? И за что её теперь можно любить? За то, что она может вовремя кивать, да и то не всегда?

— Нам с дедушкой очень понравились ваши рисунки, — как-то очень хорошо, по-светлому улыбается Рольф Скамандер. — Может быть, у вас есть ещё?

Кивок.

— Могу я посмотреть? Пожалуйста.

И снова кивок.

Луна поднялась в свою комнату — и вернулась с папкой, которую опустила на стол перед гостем. Ничего особенного, конечно, в её рисунках не было, и сейчас он поймёт это и уйдёт — но всё-таки приятно было посидеть с кем-то вот так.

— Они замечательные, мисс Лавгуд, — Скамандер поднял на неё свои крапчато-голубые, как скорлупа дроздиных яиц, глаза. — Дедушка будет в восторге — если вы, конечно, позволите показать ему… Я верну, обязательно верну, вы не подумайте!

Рольфу Скамандеру невозможно было не улыбнуться.

* * *

Он и правда пришёл ещё раз — вернуть рисунки. И ещё — принёс договор с издательством, который за Луну подписал, конечно же, папа. И снова — поговорить о том, какие волшебные существа будут упомянуты в новом издании «Фантастических тварей». Рольф заглядывал каждую неделю, а то и раз в несколько дней — обычно просто рассказывал о своих экспедициях, чтобы она лучше представляла зверей, которых будет рисовать: без этого оживить рисунки чарами просто не получилось бы.

Это были замечательные рассказы.

В конце ноября Рольф пригласил её в гости к своему деду — показать подготовленные иллюстрации. Ньют и Тина Скамандеры оказались замечательными людьми, и вдобавок очень тактичными — вопросов не задавали, просто посмотрели вместе с ними иллюстрации и отправили их с Рольфом в знаменитый чемодан: «Нечего молодым со стариками чаи гонять».

Она кормила лунтелят с руки, осторожно чесала круглые хохлатые головы дериколей, держала на ладони быстрых как ртуть ишак — и чувствовала себя совершенно счастливой. А потом Рольф сказал:

— Знаете, Луна, я уезжаю в экспедицию после Рождества. На полгода.

И она почему-то вспомнила совсем другой ноябрь — и как тогда, четыре года назад, Невилл аппарировал в Лондон, а она ещё долго-долго стояла на берегу мелкой речки, которой придумала название «Оттери». Вспомнила — и улыбнулась. И кивнула. Что ещё ей оставалось?

Ничего, в общем-то.

— Я подумал… может быть, вы согласитесь поехать со мной?

Луна замерла. Нахмурилась, словно пытаясь спросить, как он это себе представлял — это папа понимает её без слов, а Рольф… к чему ему возиться с совершенно посторонним человеком?

— Понимаете, я думаю, было бы здорово, если бы вы посмотрели на всех этих существ в естественной среде обитания и… нет, глупости какие, Луна, не в этом дело, просто… я не знаю, как вам сказать, но вы же знаете и так, правда?

Рольф тяжело выдохнул, растёр лицо ладонями, взъерошил и без того растрёпанные волосы.

— Не знаете, конечно, вы ведь нормальный человек, а я…

Услышать такое было невозможно забавно: это она-то нормальный человек? Луна засмеялась — и немедленно осеклась: наверное, теперь Рольф неправильно её поймёт. Совершенно неправильно, потому что люди всегда неправильно понимают — даже когда ты можешь с ними говорить, а уж тут-то…

— Нет, у каждого свои странности, конечно, — продолжил Рольф, — но я… но вы… вы мне очень нравитесь, Луна, понимаете? Я знаю, что вы сказали бы — что я вас себе придумал, что я совсем вас не знаю, что это дурацкое проклятие и не позволит узнать, но…

Он умолк, чтобы перевести дыхание, а Луне снова захотелось засмеяться — на этот раз потому что внутри стало неожиданно легко, так легко, что закружилась голова.

— Я бы просто не поехал, но контракт с Министерством уже заключён — и теперь нужно обязательно… но я ужасно не хочу ехать, потому что мне хорошо здесь, Луна. Потому что вы мне очень нравитесь, — зачем-то повторил Рольф. — И я подумал — может быть, вы всё-таки поедете со мной? В Эквадор?

Он поднял на неё глаза и посмотрел ужасно пристально — как-то умоляюще посмотрел. И тогда Луна всё-таки рассмеялась, ткнувшись лбом в его плечо, ухватившись за мозолистую узкую ладонь — крохотный детёныш лечурки, которого Рольф держал в руках, с возмущённым писком перебрался на её рукав.

И она сказала:

— Да.