Господин старший крайн (джен)

Где-то вдалеке, за пределами горизонта, билась гроза. Ивар не видел её, но чувствовал, как рвётся буря в его земли. Обиженно скребётся в невидимые границы — ты же сам меня позвал! — но так их и не переходит. Гроза столь же желанная, сколь и далёкая.

Верно говорят, будто человек остаётся ребёнком, покуда живы его родители, и взрослеет, едва они уходят.

…когда их названый отец внезапно сдал, Ивар даже не понял сначала. Будто не было за его плечами десятилетий опыта травника. Привычно — как уже несколько вёсен кряду — осмотрел, поделился силами, выписал настои, велел внукам следить за их приёмом. Пообещал: к концу поста как новенький будешь. Только Фамка, княгиня Сенежская, собственноручно явившаяся ухаживать за учителем, отвела Варку в угол и тихонько шепнула:

— Ему сто шесть лет. Отпусти, Варочка.

И так грустно качнула головой, что впору взвыть было.

Ивар разозлился, конечно, тогда — что за глупости! Но стал даже против своей воли замечать, как каждое утро вынужден вливать всё больше сил, чтобы укрепить больного. Как без этой поддержки господин Лунь вскоре стал неспособен встать с постели, как периодически перестал узнавать даже жену, а в моменты прояснения то делался сумрачен и скорбен, то вспоминал Липовец, путая события разных лет.

Ивар разрывался. Он не мог оставить Рарога — всё казалось, будто в его отсутствие обязательно случится непоправимое. Он, черт возьми, не был готов! К такому нельзя быть готовым. Но и совсем бросить Пригорье тоже не мог.

— Иди к людям, — велел Рарог в один из добрых дней, как уже велел неоднократно, — не сиди подле меня. Ты их травник. И ты хороший травник.

Такая похвала, будто не похвала вовсе, а прощальное слово, неизменно пугала Ивара. Но он послушался, как всегда, и был удивлён, когда уже у двери его нагнало сварливое:

— Знаешь, чем отличается хороший травник от плохого? У каждого травника за спиной кладбище, у хорошего два, у отличного — того больше.

Сейчас Рарог не походил на полупрозрачного старика, а снова — на злобную хищную птицу.

И Ивар шёл к людям, возвращался и снова шёл, не давая себе ни минуты отдыха и не замечая укоризненных взглядов домочадцев. Замок был нынче полон, и в нем вдруг сделалось душно и тесно. Выйти на прогулку Рарог не соглашался, то жалуясь на сырость и ломоту в костях, то убеждая всех, что отдохнёт — и тогда полетит. Варке, который больше не чувствовал себя Иваром, хотелось спрятаться внутри самого себя, но даже там, в глубине, звучало укоризненное Фамкино: «Отпусти».

Едва ли он мог. И господин Лунь это понял.

Он стал чаще, но не лучше, шутить, стал называть Ивара старшим крайном — это была самая ужасная шутка — и старался вставать регулярно. Навещал библиотеку. По очереди общался со всеми детьми.

В один из дней Ивар с Арлеттой проснулись, едва рассвело, в сильной внезапной тревоге, словно кто-то выплеснул на них во сне бадью колодезной воды. Глухая тоска разлилась по замку ещё прежде, чем они оказались в покоях господина Луня, натолкнувшись в дверях на простоволосую княжну Сенежскую — Филипп отправил жену на отдых, вместо неё прикомандировав к больному младшую дочь. Юлианна тихо и грустно сообщила:

— Он ушёл.

С достоинством, окружённый теплом близких, оставив после себя совершенно невыносимую горечь и пустоту.

Ивар держался, и, пожалуй, успешно. Все они понесли утрату, ему было тяжело думать, будто только он чувствует себя мальчишкой, потерявшимся на улицах Липовца, и готовым заплакать от усталости, растерянности и обиды на несправедливость судьбы. Казалось, будто господин Лунь стоит за его плечом, являя собой аллегорию разочарования. Хрупкая иллюзия разрушилась, когда после отпевания отец Иоанн обратился к Ивару:

— Господин старший крайн…

Что было сказано дальше, он не заметил, хотя и помнил, как отвечал что-то уместное. Старшим крайном Пригорья всегда был Рарог Лунь Ар-Морран-ап-Керриг. Абсолютно всегда, всю их жизнь. И ноша эта казалась теперь непосильной для оставшихся на земле. Как непосильным оказалось спеть с хором, обойти опустевший замок, встречаться с родней. На поминальной трапезе Ивар выдержал ровно четверть часа, а потом сбежал, оставив все заботы на сестёр и братьев.

Арлетта приходила, будто боясь, что он улетит и не вернётся, а Ивар всё продолжал сидеть на карнизе, обозревая Пригорье, и не зная, что делать дальше. Иногда он напевал себе под нос, и тогда начинал идти дождь. Ивар не чувствовал льющуюся с неба воду, но дождь становился всё сильнее и сильнее день ото дня.

— Господин старший крайн… — Веселин, внук Иланы с Илкой, пробрался-таки к нему на карниз, но заробел почему-то; Ивар любил мальчишку, и постарался ему улыбнуться, несмотря на тягостное обращение; тот сразу поправился: — Дедушка Ивар, ты решил затопить Пригорье?

Ивар поглядел вниз: с Крайновой горки текли ручьи, земля расхлябла, воздух был тяжёл от влаги. Вдалеке — пока ещё — гремело. Веселин храбрился, но казался встревоженным, и это принесло стыд.

— Нет, совсем нет. Но ты прав в том, что дождь затянулся. Мы не дадим ему смыть посевы и прохудить крыши. Споёшь со мной о радуге?

Именно Веселина из всех детей господин Лунь учил играть на лютне. Верил, что в семье родился ещё один Поющий крайн, и теперь эта вера досталась Ивару в наследство. Они запели вдвоём, утешая тучи, разбирая на клочки облаков бурю за границей Пригорья, запели, прощанием с Рарогом облегчая сердце, зовя птиц выбираться из своих укрытий, просушивая луга, наполняя их светлым духом первой ранней земляники и скошенной травы. Пели о том, что было, и о том, чего ещё не случилось — и груз ноши, свалившейся на него, наконец переставал казаться Ивару неподъёмным.