Воспоминание о дружбе (джен)

— Тебя так задел этот случай? — Ник сидел напротив Джима Брасса, который за последний час не произнес ни одного слова, обняв ладонями кружку с остывшим чаем. — Я знаю, с убийствами детей всегда тяжело справляться, но ведь сейчас дело не в этом конкретном ребенке? Ведь так?

— Не в этом. — Брасс вздрогнул словно от холода и нахмурился. — И даже не в его жуткой смерти. Дело в той болезни, что заставила родителей, любящих родителей, так ужасно поступить. Перечеркнуть все надежды, все мечты, совсем-совсем всё. Они радовались рождению одного ребенка, потом другого, а закончилось все одинаково: два детских трупа в одной могиле. Знаешь, теперь для этих людей все потеряно. И даже наказание никогда не даст им покоя.

— Джим, — Ник захлопнул книжку, положил ее на стол и придвинулся к Брассу ближе, — ты так говоришь, словно это что-то личное для тебя.

— В Джерси я был хорошо знаком с одним полицейским. Некоторое время мы служили вместе. Лерой Гастингс, ростом шесть футов, здоровый, как бык. Одновременно сильный и смелый, но похожий характером на подростка. Его ничто не могло сломать. Он мог завязать узлом любого преступника. Он никогда ничего не боялся и всегда был готов прийти на помощь, не обращая внимание на опасность. Я ему даже немного завидовал. — Джим смотрел в одну точку, будто пытался восстановить все подробности давнишнего воспоминания.

— Ты и завидовал? — Ник улыбнулся, но одну руку сжал в кулак. Отчего-то от голоса Джима сжималось сердце. — Почему?

— У него был со всех сторон удачный брак. Я никогда ни до, ни после, не встречал таких женщин, как Лесли Гастингс. Когда она появлялась в участке — все изменялось. Она была откуда-то с Юга, то ли из Южной Каролины, то ли из Джорджии, я не помню. Но как только раздавался ее голос с этим протяжным акцентом, от которого она так и не избавилась, некоторые парни были готовы встать по стойке «Смирно!» и стоять на вытяжку все время, пока Лесли была рядом. Мне же она напоминала девушек, которых я видел в фильмах и о которых читал когда-то давно в маминых книгах: настоящая леди. Половина парней были в нее влюблены, а она никого не видела, кроме мужа — парня с рабочих окраин из небольшого городка в Канзасе, ставшего волею случая полицейским в Джерси. Иногда она приносила пироги в участок, обычно это было связано с какой-нибудь знаменательной для нее датой. От пирогов моментально не оставалось и крошки, — Джим улыбнулся, а потом опять нахмурился. — Так было и в тот день, когда Лерой объявил, что он станет отцом. Знаешь, он радовался этому как ребенок. Без всякой задней мысли. Он был так горд. Притащил всем в участке по сигаре, угробив на них почти всю месячную зарплату. А потом Лесли принесла пироги. В тот раз они были не сладкие, а сытные. Именно так она и сказала, разрезая на огромные куски еще горячий пирог с картошкой и мясом. Мне иногда до сих пор чудится этот запах и вкус, когда я вспоминаю об этом дне. Всем тогда казалось, что все всегда будет хорошо. Это ощущение прямо носилось в воздухе, даже дышать было легче. Когда родился Кевин, Лерой словно помолодел, стал еще большим ребенком, чем был прежде. Он вышагивал с детской коляской так гордо и церемонно, словно вез в ней владыку мира. У него были такие большие руки, что он без усилий мог свернуть шею кому угодно, и этими же руками он носил сына, который, казалось, помещался у него в одной ладони. Ребята втихую посмеивались над таким поведением Лероя, а на самом деле по большей части мы завидовали тому счастью и благополучию, что царили у них в семье. У половины из нас в этом отношении были лишь хорошие мины при плохой игре. А у них с Лесли все было по-настоящему. Счастье. Но оно закончилось, когда Кевину исполнилось примерно полгода. Лесли обратилась к врачу, потому что сын стал вялым и непохожим сам на себя. А врачи диагностировали болезнь Тея-Сакса. Лерой тогда никому ничего не сказал и мы голову сломали, пытаясь понять, отчего он изменяется на глазах. Он стал резким и агрессивным, сначала бежал сломя голову домой, а потом, вскоре после первого дня рождения Кевина, он старался находить кучу отговорок, чтобы не уходить из участка. Это было даже странно и настолько непривычно, что мы не знали что и подумать. Но лезть с вопросами никто не мог. Но пару раз я не сдерживался и напрямую спрашивал в чем дело, но Лерой просто уходил в себя и ничего толком не говорил, обходясь какими-то банальными и бестолковыми фразами.

— Он потом тебе рассказал в чем дело?

— Нет, — Джим покачал головой, — он ни разу так и не обмолвился ни словом. Лесли совсем перестала приходить, а Лерой больше не ходил по парку с коляской, и все чаще на его лице появлялось выражение, как у приговоренного к смерти. Я о происходящем узнал совершенно случайно. Однажды Лерой напился в баре неподалеку от нашего участка, а в это время я пытался там же заставить себя хоть что-то съесть после тройного убийства. Увидев в каком он состоянии, я отвез его домой. И не узнал Лесли, которая открыла нам дверь. Она не изменилась. В смысле — не похудела, не постарела, казалась все такой же сильной, но вот ее глаза... Они стали какие-то мертвые. Она даже не ругала мужа, пока я помогал ему добраться до дивана, что было не очень-то легко, учитывая его и мои размеры. А потом она пригласила меня выпить чаю. На кухне стояло детское креслице, а в нем был Кевин. Это было настолько страшно, словно я оказался в фильме ужасов. Вместо веселого озорного мальчишки, мини-копии своего отца с синими глазами матери я увидел ребенка, который не мог лишний раз пошевелиться и ничего не мог самостоятельно есть. Лесли тогда все рассказала. Спокойным и ровным голосом. Я видел и чувствовал, насколько было ей тяжело. Но она точно не умела отступать. После того вечера я все чаще заглядывал к ним, разговаривал с Лероем, пытался помочь Лесли. Их семья меня тогда поразила до глубины души. Потому что, как бы страшно ни было Лерою, он все равно пытался держаться. Да, у него сдавали нервы за пределами родного дома, но за исключением того случая в баре, он больше никогда не позволял себе стать тряпкой. И даже тогда я им завидовал. Они старались помочь друг другу, не боялись вставать каждое утро, понимая, что могут найти ребенка мертвым. Они все равно были настоящей семьей, такой, какую так и не сумел создать я. Лерой до конца надеялся на чудо, верил, что медицинские книжки, которых в доме было очень много, ошибаются. Что лекарство найдут, что Кевин выздоровеет, что все станет как прежде. Под конец Кевин перестал видеть и слышать, но мне все равно казалось, что он пытался поворачивать голову на голоса. В том числе и на мой. Наверно, можно сказать, что я дружил с Кевином, когда он был здоров. Но я до сих пор верю, что этот мальчишка знал, что это именно я несколько раз брал его на руки, когда он был болен. Может я все себе придумал, но тогда я хотел верить, что хоть на что-то еще гожусь, кроме как быть во всем виноватым в собственной семье. Лесли не отходила от постели сына, а Лерой держался из последних сил. А Кевин был таким легким в свои последние дни. Он умирал, а мы, сильные взрослые: родители, врачи, родные, знакомые — мы просто стояли и смотрели, как его жизнь превращается в ничто. На похоронах мне было так тяжело, что к вечеру я напился до чертиков. А на следующий день заглянул к Лерою. Этот парень, который никогда не отступал ни перед чем, рыдал взахлеб и не мог остановиться. А Лесли... Тогда в ней что-то сломалось. Она умерла через семь месяцев после похорон. Ее сбила машина и все свидетели наперебой утверждали, что это был несчастный случай. Лерой же был уверен, что она сделала это нарочно. За последние два месяца Лесли словно стала привидением. Я знаю, она пыталась остаться такой, как прежде. Забыть все, что произошло. Но у нее так и не получилось.

— А Лерой? — Ник тут же пожалел, что вообще задал этот вопрос, видя, как побледнел Джим.

— Лерой погиб при исполнении где-то через год после смерти Лесли. Так никого и не осталось от их семьи.

— Тебе они были очень дороги?

— Они никогда сами не представляли насколько. Я им был благодарен за то, что на некоторое время они спасли меня от полного разочарования в людях. На некоторое время подарили мне веру в настоящие чувства, перед которыми никто не может устоять. Наверно, они были чересчур счастливы, а подобное никогда не может длиться вечно.