Онигири для воина (джен)

Утро в додзё Камия начиналось с привычной суеты, в воздухе пахло рисом и теплым паром, но от фигуры Кэншина сегодня веяло могильным холодом. Химура Кэншин, облаченный в фартук поверх своего неизменного кимоно, стоял у стола и с невероятной сосредоточенностью лепил онигири. Его длинные рыжие волосы были аккуратно завязаны в хвост, чтобы не мешать процессу. Каждое движение было точным и выверенным, словно он выполнял упражнения стиля Хитэн Мицуруги, только вместо врага перед ним была кастрюля с рисом и разделочная доска. Треугольники онигири выходили острыми и идеальными, завернутые в хрустящие нори, они один к одному выстраивались на тарелке.

Яхико ворвался на кухню, размахивая деревянным мечом.

— Эй, Кэншин! Сколько можно возиться с этой девчачьей работой? Я голоден как тысяча демонов! — Яхико, шумно выдохнув, попытался схватить ближайший онигири со стола.

Кэншин даже не повернул головы, но его рука молниеносно метнулась, слегка шлепнув Яхико по тыльной стороне ладони. Когда он заговорил, его голос лишился привычного мягкого «оро» и стал низким, лишенным эмоций.

— Девчачья работа, говоришь? — Кэншин медленно поднял взгляд. В его глазах на мгновение мелькнул холод, заставивший Яхико замереть. — Ты считаешь, что еда берется ниоткуда, а быт — это досадная помеха для твоего «пути воина»?

— Ну… я просто…— Яхико невольно сделал шаг назад, сжимая синай.

— Глупец, — отрезал Кэншин. — Ты мнишь себя сильным, но не понимаешь основ. В Киото я видел людей, которые убивали за горсть такого риса. Еда — это пища для тебя и для твоего клинка. Пренебрегать едой — значит пренебрегать собственной жизнью.

Он медленно положил онигири на тарелку. Движение было таким стремительным и точным, что Яхико даже не заметил, как рука Кэншина вернулась в исходную позицию.

— Ты хочешь быть Баттосаем? — ледяная усмешка тронула губы Кэншина. — Баттосай никогда не был сыт по горло. Он знал цену каждой крошке. Он знал, что если его руки будут дрожать от голода, его голова слетит с плеч в следующую секунду. Ты же ведешь себя как избалованный щенок эпохи Токугава.

Яхико замер, не смея пошевелиться. В этот момент перед ним был не «добрый бродяга», а легендарный хитокири.

— Если ты еще раз позволишь себе войти сюда с таким неуважением к чужому труду и собственной дисциплине, — Кэншин сделал шаг вперед, и аура ки наполнила кухню, — ты будешь тренироваться до тех пор, пока не упадешь. А потом встанешь и начнешь заново. Без обеда. Ты понял меня, Яхико?

— Да… понял, — прошептал мальчик, сглатывая ком в горле.

— Тогда убери свой меч и вымой руки так, чтобы я видел в них свое отражение, — тон Кэншина чуть смягчился, но лед никуда не исчез. — Твое обучение начинается здесь, на этой кухне. И не смей подходить к еде, пока не научишься быть благодарным за нее.

В воздухе кухни все еще вибрировало напряжение, оставленное словами Химуры. Яхико, непривычно бледный и притихший, судорожно тер руки в тазу с водой, стараясь не шуметь.

В этот момент в дверном проеме показалась массивная фигура Саносуке. Он ввалился с широкой ухмылкой, закинув за голову свои длинные руки.

— Эй, Кэншин! У меня в животе целая война, надеюсь, ты налепил целую гору этих своих…

Сано замолчал на полуслове. Его инстинкты бойца, отточенные в сотнях уличных драк, сработали мгновенно. Он почувствовал, как воздух на кухне стал густым и колючим. Кэншин стоял спиной к нему, его плечи были идеально прямыми, а движения по нарезке имбиря пугающе скупыми. Кэншин не обернулся, но Саносуке понял, в сосредоточенном бродяге сегодня нет ни капли привычного добродушия.

— Саносуке, — негромко произнес Кэншин. Это был не вопрос, а утверждение.

Сано медленно опустил руки. Его дерзкая улыбка сползла, сменившись выражением крайнего подозрения и легкой опаски. Он перевел взгляд на Яхико, который драил ладони так, будто пытался стереть кожу, и обратно на Кэншина.

— Оу… — Сано сделал осторожный шаг назад, пятками нащупывая выход. — Я, кажется… забыл… там… в городе. Одну очень важную вещь. Прям сейчас вспомнил.

Он еще раз взглянул на идеально разложенные онигири, которые обычно воровал прям с доски, но в этот раз не посмел протянуть руку. Интуиция вопила, что попытка стащить хоть одну рисинку может закончится тем, что его припечатают к стене быстрее, чем он успеет моргнуть.

— Я, пожалуй, загляну через часок. Или через два. Или когда Баттосай... то есть, когда ты доготовишь, Кэншин! — Саносуке, стараясь не поворачиваться к Кэншину спиной слишком резко, боком выскользнул в коридор. Откуда донесся его приглушенный шепот:

— Эй, Яхико, если выживешь — скажи, когда можно будет безопасно зайти пожрать!

Кэншин наконец отложил нож. Лед в его глазах начал медленно таять, сменяясь привычной усталостью.

— Яхико-кун, — позвал он уже нормальным голосом. — Достаточно. Ты скоро сотрешь руки до костей. Садись за стол.

Спустя десять минут на веранде, выходящей в сад воцарилась странная, почти церемониальная тишина. Посреди стола возвышалась гора идеально слепленных онигири.

Саносуке все же не успел убежать в город, но его привычная развязность куда-то исчезла. Он сел на край татами, сохраняя дистанцию, и как-то боком, словно готовясь в любой момент вскочить.

Кэншин сидел во главе идеально прямо. Его взгляд был опущен, лицо оставалось непроницаемым. Он первым сложил руки для молитвы.

— Итадакимасу, — негромко произнес Химура.

Яхико и Сано синхронно вздрогнули и переглянулись. Обычно в этот момент Саносуке уже вовсю пихал бы в рот сразу два онигири, а Яхико спорил бы сним из-за начинки. Но сейчас оба тянулись к еде медленно.

Саносуке осторожно взял треугольник риса двумя пальцами. Он покосился на Кэншина, ожидая, что тот сейчас сделает замечание или — что хуже — снова заговорит тем ледяным тоном Баттосая. Но Кэншин просто спокойно жевал, глядя на цветущую сливу в саду.

— Э-э … Кэншин, — подал голос Сано, стараясь, чтобы он не дрожал. — Слушай, рис сегодня… особенно удался. Онигири плотные такие, качественные.

— Рад, что тебе нравится, Саносуке-доно, — ответил Кэншин, слегка склонив голову.

От этой вежливости у Саносуке по спине пробежал холодок. Он привык к «Оро-Кэншину», который добродушно улыбается и легко удивляется мелочам, а этот спокойный и собранный воин пугал его куда больше.

Яхико ел молча, непривычно аккуратно подбирая каждую крошку. Когда он случайно уронил рисинку на стол, он тут же, поспешно оглянувшись на Кэншина, отправил ее в рот и выпрямил спину.

Тишину, в которой было слышно даже жужжание мухи в дальнем углу, внезапно нарушил звонкий голос. Каору Камия влетела на веранду, сияя от радости и размахивая свертком с овощами.

— Всем привет! Я вернулась! О, Кэншин, ты уже приготовил онигири? Как вовремя! — она беззаботно плюхнулась на татами рядом с парнями.

Саносуке и Яхико замерли с набитыми ртами, синхронно косясь на Кэншина. Они ждали, что Баттосай осадит ее за шум, но Кэншин лишь едва заметно улыбнулся кончиками губ.

— С возвращением Каору-доно, — мягко произнес он. — Мы как раз начали.

— Отлично! — Каору хлопнула в ладоши, ее глаза загорелись энтузиазмом. — Знаете, я по дороге встретила жену булочника, она мне дала потрясающий рецепт рагу с маринованной редькой. Завтра обед готовлю я! Я добавлю туда побольше имбиря и, может быть, немного того острого соуса, который купила на прошлой неделе…

При этих словах у Саносуке побледенело лицо, а Яхико чуть не подавился рисом. Перспектива кулинарных экспериментов Каору всегда была сродни смертному приговору для желудка.

— Э-э... Каору-тян… — начал было Саносуке, с надеждой глядя на Кэншина. — Может не стоит? Кэншин так вошел во во вкус, у него сегодня… особенный настрой на готовку.

Яхико лихорадочно закивал, глядя на Кэншина умоляющими глазами. Он надеялся, что тот ледяной Баттосай, который только что читал ему лекции об уважении к труду, использует свою ауру, чтобы остановить это гастрономическое безумие.

Кэншин медленно повернул голову к парням. Его глаза сузились, а голос приобрел ту опасную глубину:

— Разве я не говорил вам о благодарности и уважении к чужому труду? — спросил он, и Сано с Яхико мгновенно вытянулись в струнку.— Каору-доно хочет проявить заботу. И вы, как истинные воины, примете ее подношение с достоинством. Верно?

В воздухе снова запахло «безжалостным порядком». Саносуке сглотнул, понимая, что Кэншин только что заставил их выбирать между медленной смертью от еды Каору и мгновенной — от его взгляда.

— Д-да… конечно, — пролепетал Яхико, понурив голову. — Будем ждать с нетерпением.

— Вот и славно! — Каору, совершенно не замечавшая драмы, схватила онигири. — А вы чего такие кислые? Кэншин, онигири просто чудесные, но завтра мой обед будет лучше!

Кэншин снова стал обычным бродягой, мягко улыбнувшись:

— Оро, не сомневаюсь, Каору-доно.

Каору с аппетитом откусила онигири, довольно зажмурившись, и тут же заметила, что Саносуке и Яхико сидят неподвижно, словно каменные статуи в храме.

— Ну, чего замерли? — спросила она с набитым ртом. — Сано, ты обычно к этому моменту уже пустую тарелку облизываешь. А ты, Яхико? У тебя рис за щекой застрял?

Яхико медленно, очень осторожно прожевал и покосился на Кэншина. Тот спокойно пил чай, но от каждого движения по спине мальчика пробегал холодок.

— Я… я просто наслаждаюсь вкусом, Каору-сан, — выдавил Яхико. — Кэншин сказал, что еда — это… э-э… священная пища для клинка. И если жрать как свинья, то… то голова слетит.

Каору вытаращила глаза и повернулась к Кэншину:

— Кэншин? Ты правда так сказал? Про голову?

Кэншин поставил чашку на стол. Звук фарфора о дерево прозвучал как щелчок возводимого курка.

— Оро, Каору-доно, я лишь напомнил Яхико-куну, что в пути воина нет мелочей. Тот, кто не может контролировать свой аппетит, не сможет контролировать свой гнев в бою. Разве я не прав?

Он посмотрел прямо на Саносуке. Сано, который уже было потянулся за пятым онигири, резко отдернул руку, словно обжегся.

— Прав, прав, конечно, — пробормотал Саносуке, вытирая пот со лба. — Слушай, Кэншин, ты это… завязывай с таким тоном. Мы все поняли. Порядок и дисциплина. Чистые руки. Уважение к рису. Только не смотри так, будто ты прикидываешь, под каким углом мне голову снести.

— Саносуке-доно, ты преувеличиваешь, — мягко ответил Кэншин, но глаза его оставались серьезными. — Но раз уж мы заговорили о дисциплине и порядке… Я заметил, что твой новый занбато стоит весь в пятнах от вчерашнего дождя. Меч — это душа воина. Оставлять его в таком виде — значит проявлять неуважение к самой жизни.

Саносуке поперхнулся:

— Да я… я собирался почистить! Честное слово!

— Собираться и сделать — это разные вещи, — отрезал Кэншин. — После завтрака ты поможешь Яхико с уборкой додзё. И я лично проверю, как вы вычистили углы.

— Что?! — в один голос вскрикнули Сано и Яхико.

— Весь додзё? — Яхико округлил глаза. — Но Кэншин, сегодня мой выходной от уборки!

Кэншин медленно поднял один палец.

— Выходных от самосовершенствования не бывает. Оро?

Каору рассмеялась, хлопая Саносуке по плечу:

— Ну и ну! Кажется, Кэншин сегодня решил взяться за вас всерьез. А я-то думала, почему вы такие тихие. Кэншин, ты молодец! Им обоим не помешает немного строгости. Особенно перед моим завтрашним праздничным обедом.

Саносуке обреченно посмотрел на Яхико. Тот в ответ лишь шмыгнул носом. Они оба понимали: если попытаются возразить Каору, Химура за ее спиной может превратить их жизнь в бесконечную тренировку самосовершенствования.

— Почищу я твой додзе. И занбато почищу. Только, Кэншин… вернись в нормальное состояние, а? Твое «оро» мне сейчас кажется самой прекрасной музыкой в мире.

Кэншин прикрыл глаза и на мгновение его лицо стало добрым и немного рассеяным.

— Оро? Саносуке-доно, я и не уходил. Просто рис сегодня получился очень… вдохновляющим.

Саносуке и Яхико доедали в гробовой тишине, боясь даже хрустнуть кусочком огурчика. Кэншин сидел неподвижно, сложив руки в рукава кимоно, и его взгляд, устремленный в сад, казался острее любого клинка.

— Знаете, — вдруг подала голос Каору, разламывая онигири, — я тут подумала… Раз уж вы сегодня такие дисциплинированные, может, завтра мы устроим генеральную уборку на чердаке?

Саносуке едва не подавился.

— Каору-сан, побойся бога! Мы и так сегодня будем драить полы до блеска в глазах!

— А что такого? — Каору лукаво прищурилась. — Кэншин же сказал: выходных от самосовершенствования не бывает. Верно, Кэншин?

Химура медленно перевел взгляд на парней. На его лице не дрогнул ни один мускул.

— Каору-доно права. Пыль на чердаке — пыль в твоем сердце, Яхико-кун. Если ты не можешь навести порядок над своей головой, как ты наведешь его в своих приемах?

Яхико вцепился в пустую тарелку так, что побелели костяшки.

— Кэншин… ты это серьезно? Ты же сам всегда говорил, что важно давать телу отдых!

— Отдых — это смена деятельности, — отрезал Кэншин. — Саноске-доно, ты выглядишь так, будто хочешь возразить.

Саносуке, который уже было открыл рот, чтобы выдать тираду о правах наемных работников, моментально его захлопнул. Он видел, как рука Кэншина, лежащая на колене, едва заметно шевельнулась — привычка воина, готового к мгновенному движению.

— Нет-нет, пролепетал Сано, нервно усмехаясь. — Чердак—это отлично. Обожаю чердаки. Там… воздух такой… исторический.

— Вот и славно, — Кэншин поднялся, и его тень на мгновение накрыла стол, напомнив всем присутствующим о его истинной силе. — Я закончил с трапезой. Яхико-кун, Саносуке-доно, жду вас в додзе через пять минут в полной готовности.

Шаги Кэншина были абсолютно бесшумными. Как только он скрылся за поворотом коридора, Саносуке шумно выдохнул, едва не сползая под стол.

— Яхико, — прошептал он, вытерая пот со лба. — Что ты ему в рис подмешал? Почему он превратился в чертова надзирателя из тюрьмы Эдо?

— Я ничего не мешал! — так же шепотом огрызнулся мальчик. — Это все из-за того, что я хотел стянуть онигири грязными руками. Сано, нам конец. Если он будет проверять чистоту полов так же, как он проверяет заточку меча… мы оттуда до утра не выйдем.

Каору, весело качая головой, собирала тарелки.

— Да ладно вам, трусишки. Посмотрите на это с другой стороны: зато завтра, когда я приготовлю свое рагу, вы будете такими голодными, что оно вам покажется лучшим блюдом в жизни!

Саносуке и Яхико переглянулись с выражением абсолютного отчаяния.

—Знаешь, Яхико, — угрюмо произнес Сано, поднимаясь. — Я начинаю думать, что чистка чердака — это самая легкая часть нашего наказания. Настоящая пытка начнется завтра за обедом.

—Молчи, — буркнул Яхико, направляясь за шваброй. — Вдруг он услышит. Этот новый Кэншин очень трепетно к еде сегодня относится.

Из глубины додзё донёсся спокойный, но пугающе чёткий голос Химуры:

—Четыре минуты прошло, Яхико-кун. Поторопись.