Спокойно, я Зорро! (джен)

Как-то, будучи в Испании, комендант Монастарио слыхал рассказ о мавританских дворцах с мраморными бассейнами, где нежатся полнотелые красавицы-наложницы. Рассказ этот тогда разгорячил ему кровь, его воображение всегда отличалось живостью, и чернокудрые прелестницы не раз потом являлись в его сны. Но, право же, лохань, стоявшая сейчас в его спальне, лохань, куда двое солдат, кряхтя и чертыхаясь, натаскали из кухни горячей воды, в глазах Монастарио, изнурённого жарой и долгой скачкой по пустыне, выглядела ничуть не хуже этих пресловутых мраморных бассейнов.

Сокрушаться стоило только об отсутствии красавиц, но с этим прискорбным обстоятельством ничего нельзя было поделать. Кухарка Роза, ловко управлявшаяся на кухне, была почти вдвое старше Монастарио и страшна, как смертный грех, а метисками и индианками, являвшимися в казармы к солдатне ради нескольких песо, комендант брезговал. Приходилось жить монахом.

Рассеянно размышляя обо всём этом, Монастарио обозвал олухами солдат, расплескавших воду на ковёр, запер дверь на засов, стянул сапоги, аккуратно повесил обмундирование на спинку кресла и полез в исходившую паром лохань.

Это было чистейшее, ни с чем не сравнимое блаженство. Рай на грешной земле. Да, вот именно, рай.

Монастарио откинул голову на край лохани и прикрыл глаза. Усталость постепенно покидала тело, будто растворяясь в восхитительно горячей воде. Весь окружающий мир, полный людской глупости, людских дрязг и преступлений, с которыми ему приходилось разбираться ежедневно и даже еженощно, будто уплыл куда-то. Вместе с самым раздражающим воспоминанием о неуловимом разбойнике Зорро, снова атаковавшем на днях его улан.

— Чёрт бы побрал этого Зорро, — привычно, будто заклинание, пробормотал Монастарио, не открывая глаз. Следовало уже начать мыться, пока вода не остыла, но он не хотел терять ни единого мгновения блаженства.

— Я здесь, комендант.

До боли знакомый насмешливый голос прозвучал, казалось, над самым ухом. Монастарио подскочил в лохани, выплёскивая воду, распахнув глаза и рот. Этого не могло быть! Но было, Господь всеблагой и всемогущий!

Только что поименованный им вслух разбойник, в своей чёрной маске и плаще, выступил из-за тяжёлой портьеры, прикрывавшей окно спальни коменданта. Когда он успел туда проникнуть?! И… и что, выходит, он всё время здесь стоял?! Всё это время?! Монастарио судорожно зажмурился, готовый утопиться. Не выскакивать же из лохани, тряся… тряся тем, что в приличном обществе непристойно было называть.

Кроме того, предусмотрительный негодяй встал как раз между лоханью и столом, где лежали пистолеты и шпага коменданта.

Едва удержавшись от стона отчаяния — надо же было попасть в такое идиотское положение! — Монастарио угрюмо осведомился:

— Какого чёрта вам здесь надо?

Нападения он не опасался — только не сейчас, когда он сидит в воде, безоружный и голый, как Адам. Что бы он сам сделал на месте разбойника? Боже, какие нелепые мысли приходят в голову! Монастарио едва не взвыл.

— Мне надо побеседовать с вами, разумеется, — весело отозвался Зорро, непринуждённо устраиваясь на стуле и закидывая ногу на ногу. Ещё бы в лохань к нему полез!

— Вы арестовали мельника за неуплату налогов, — продолжал негодяй как ни в чём не бывало. — Тот сидит у вас под замком, а между тем ваши уланы обчистили беднягу до нитки, вынеся у него из дома всё, что не приколочено.

— И поделом! — огрызнулся Монастарио, ещё глубже погружаясь в остывающую воду. — Платил бы подати в казну вовремя и жил себе спокойно.

— Резонно, — с прежней невозмутимостью согласился Зорро, словно не замечая смятения коменданта. — Но стоимость его имущества, украденного вашими людьми, превышает сумму неуплаты.

— Это кто сказал? — прищурился Монастарио. — Мельничиха?

По правде говоря, он понятия не имел, что его уланы поживились чем-то на мельнице. Вот прохвосты!

— У этой женщины трое детей, и все они остались без гроша, пока их отец сидит гарнизонной тюрьме. Согласитесь, это несправедливо.

— Пусть привыкает сама управляться с мельницей, вот и деньги появятся, — сварливо проворчал Монастарио. — Только вовремя платит налоги.

Зорро с сожалением покачал головой:

— Поверьте, комендант, вам точно не понравится, если я найду свой способ покрыть долги мельника. Вам проще будет провести расследование среди улан и восстановить справедливость.

Справедливость! Справедливость! Вечно этот проходимец толкует о справедливости!

— Мне известно, что вы ждёте приезда каких-то важных чиновников из Сан-Диего, — задумчиво говорил тем временем проходимец, продолжая беззастенчиво рассматривать мокрого и злого коменданта, сидевшего в корыте, будто годовалое дитя. — Держу пари, им не понравится, если они вдруг лишатся по дороге своих кошельков.

— Я отправлю улан патрулировать дорогу! — прохрипел комендант, сжимая кулаки. Мыльная пена щипала ему глаза.

Зорро легко рассмеялся и встал со стула.

— У вас, как всегда, ничего не выйдет. Давайте договоримся по-хорошему, комендант. Мельник впредь будет вовремя платить подати, чиновники из Сан-Диего прибудут сюда в целости и сохранности, а ваши уланы научатся соблюдать дисциплину. Они, в конце концов, солдаты, а не мародёры.

— А вы чёртов проповедник, — Монастарио снова откинул голову на край лохани и закрыл глаза. Он не желал ничего ни видеть, ни слышать. Было ясно, как день, что придётся поступить именно так, как советовал — советовал, Боже правый! — этот негодяй. — Убирайтесь к дьяволу!

— Сию минуту, — прозвучал в последний раз насмешливый наглый голос, и голых плеч Монастарио коснулся сквозняк из приоткрытого окна.

Сбежал!

Нечего было и пытаться поднять тревогу, направив по его следу солдат. Во-первых, всё равно не поймают, как было уже не раз. Во-вторых, сам комендант станет сущим посмешищем, если выскочит из спальни в чём мать родила.

Рассудив так, Монастарио принялся яростно намыливать вехотку, заботливо приготовленную кухаркой. Вода совершенно остыла, и, заканчивая своё злополучное омовение, комендант уже вовсю стучал зубами, но скорее от злости, а не от холода.

Пробраться в форт, набитый солдатами! Проникнуть не куда-нибудь, а в его собственную спальню! Чудовищная наглость! Нет, он прикажет повесить злосчастного мельника! Вот именно. Вздёрнуть его прямо на воротах, чтобы прочим голодранцам, пеонам и иной шантрапе отныне было неповадно обращаться за помощью к мерзавцу Зорро!

Комендант несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, чтобы немного успокоиться, и принялся одеваться. Руки у него дрожали, и пуговицы не попадали в предназначенные для них петли. Проклятие, проклятие!

Наконец Монастарио завершил свой туалет, широкими шагами подошёл к окну и отдёрнул штору. Вот здесь стоял этот разбойник, подсматривая за ним. Монастарио ещё раз помянул имя Господне всуе, едва не заскрежетав зубами. Какой срам!

Потом он распахнул створку и свирепо крикнул, перегнувшись через подоконник:

— Сержант Гарсия! А ну, подойдите ко мне! Нет, стойте! Я сам выйду к вам, только пришлите кого-нибудь вынести отсюда треклятое корыто. И соберите всех, кто был третьего дня на мельнице.

Чёрт бы подрал этого прохвоста Зорро! Как теперь спокойно мыться в собственной спальне, предаваясь мечтаниям о мраморных бассейнах с обнажёнными мавританскими красавицами? Никак. Всегда перед глазами будет маячить разбойник в маске с белозубой нахальной улыбкой, рассматривающий его без тени смущения.

Монастарио отошёл от окна, нацепил шпагу и сунул за пояс пистолеты.

Он постарается про это не вспоминать.

Постарается.

После того, как неуловимый наглый разбойник в чёрном плаще и маске, то есть негодяй Зорро, навестил коменданта Монастарио во время интимного туалета, застав его обнажённым, Монастарио не мог мыться целую неделю. В звенящем зное калифорнийского августа, когда к тому же приходилось то рыскать по пустыне с отрядом улан в поисках проклятого Зорро, то муштровать тех же улан на плацу, отсутствие гигиены досаждало невыносимо. Монастарио чувствовал себя до омерзения грязным, вонючим и липким. Он каждый день менял нательное бельё, вынуждая кухарку Розу без устали гнуть спину над жестяным корытом. Но, чёрт возьми, это же не могло продолжаться бесконечно! Между тем Монастарио никак не мог решиться на новое омовение в собственной спальне. Хоть караул улан выставляй под окном и у двери. Солдаты со смеху животики надорвут — грозный комендант опасается, что Зорро явится потереть ему спину! Стыд и срам, да и только.

Наконец Монастарио придумал подходящий выход из создавшегося плачевного положения. Несмотря на летнюю жару, ещё не все речки и речушки в округе пересохли. И даже водяная мельничка того мельника-прохвоста, из-за которого Зорро навестил тогда коменданта, исправно вертела крыльями, вновь встречая пеонов с грузом ячменя и маиса. Выше неё по течению река даже образовывала небольшой водопад. К этому-то водопаду и вознамерился отправиться Монастарио — разумеется, глубокой ночью и в полном одиночестве, дабы не возбуждать излишнего любопытства. Он и без того целыми днями толокся на людях под прицелом десятков пар любопытных глаз, а уж надрывать глотку ему приходилось до хрипоты, то раздавая распоряжения своим нерадивым уланам (один только сержант Гарсиа чего стоил!), то разбирая дела тугодумов-крестьян, то расточая любезности на званых ужинах в поместьях окрестной знати. Словом, люди, люди, люди были повсюду, жужжа, как надоедливые мухи, провались они.

Приняв решение, Монастарио несколько успокоился и взбодрился. Он, право же, не дитя малое, чтобы полоскаться в тазике. А что вода в реке холодная, так на то он и солдат, чтобы стойко переносить тяготы. Главное — чистая, тем более что после дня изнуряющей жары именно холодная вода казалась измученному коменданту настоящим благом.

Он дождался полуночи, уложил в седельную сумку смену белья и свежее полотенце и направился к конюшне. Дежуривший там улан проводил начальство удивлённым взглядом, когда тот оседлал своего каурого и вывел его наружу. Но отчитываться перед уланом о цели поездки Монастарио не собирался, небрежно кивнул ему и вскочил в седло.

Он ехал неспешно, коня не гнал, наслаждаясь вечерней прохладой и тишиной. Лишь где-то вдалеке, в предгорьях, выл койот, призывая самку. Монастарио криво усмехнулся, заслышав этот вой. Он вполне понимал тоску койота.

— Полно выть, несчастный ты проходимец, — пробормотал он себе под нос. — Крепись, я же вот не вою.

Наконец под копытами коня дорога сменилась узкой каменистой тропой, ведущей к водопаду. Немолчный ровный шум воды заставил Монастарио взбодриться сильнее, да и конь его, кажется, обрадовался, навострил уши, прибавил шагу, невзирая на довольно крутой подъём.

Добравшись до утёса перед небольшой запрудой, за которым и был водопад, комендант спешился, спутал коня и привязал его к кусту. Прихватил седельную сумку и направился к запруде. Шум воды казался ему музыкой небесных сфер. Подумав так, он на мгновение вскинул голову, залюбовавшись крупными августовскими звёздами, сиявшими, будто бриллианты, на непроницаемо чёрном бархате неба. Какое пошлое сравнение, однако, сказал бы на это любитель тонкой поэзии Диего де ла Вега.

И тут перед Монастарио предстал водопад.

Водопад, журчавший, словно волшебный источник в садах Семирамиды, водопад, в котором он намеревался совершить омовение… и в котором сейчас совершал омовение некто, кого комендант сразу узнал. Узнал по чёрной маске, мокрой, облепившей лицо проклятой чёрной маске!

Больше на Зорро не было ни нитки.

Комендант замер на месте, выронив сумку. С губ его сорвался странный каркающий звук.

Сильное стройное тело в лунном свете и в переливах струившейся по нему воды показалось Монастарио великолепной античной статуей — такие ему довелось видеть однажды в каком-то из музеев Европы.

Зорро повернулся к нему как ни в чём не бывало, отфыркиваясь, будто жеребец.

— Хорошая ночь, господин комендант! — весело прокричал он сквозь шум воды. — Тоже освежиться пришли? Спину не потрёте? Окажите любезность.

Тут Монастарио наконец взвыл получше давешнего койота. Он не взял с собой ни шпагу, ни пистолет! Да где был его рассудок, помутился, что ли, от жары? Развернувшись, он со всех ног ринулся обратно к своему оставленному за утёсом коню, споткнувшись о выроненную сумку и едва не упав. За спиной его раздавался искренний смех Зорро. Да отчего же хохочет этот негодяй, он же наг, как Адам, и безоружен?!

Завернув за утёс, запыхавшийся Монастарио понял, отчего негодяй хохотал. Каурого возле куста не было, словно сам дьявол увёл его, спутанного и привязанного. Но каким образом конь ухитрился сбежать, его смирный, привычный к ожиданию конь? Ведь разбойник в это время был у водопада! Колдовство, не иначе!

Монастарио несколько мгновений озирался в полном отчаянии, кляня себя за преступную беспечность. Да за такой фортель он приказал бы выпороть себя беспощадно! Остаться без оружия, словно в ночной пустыне не бродил этот разбойник Зорро!

Навряд ли получится задушить его голыми руками или утопить.

Руками. Голыми.

Голыми, всеблагой Господь и все святые угодники!

Как зачарованный, Монастарио развернулся и, спотыкаясь, побрёл обратно к водопаду, словно его туда тянули на ременном лассо.

Голым разбойник уже не был. Полностью обутый и одетый, он накидывал на плечи свой чёрный плащ. Монастарио остановился, тупо глядя на то, как тот опоясывается перевязью со шпагой, поднимает с земли пистолет, вертит его в руке и… засовывает за пояс.

Монастарио снова беззвучно застонал и безжалостно хватил себя кулаком по лбу. Оружие негодяя лежало здесь! Можно было кинуться к нему, схватить и…

В глубине души комендант осознавал, что Зорро не позволил бы ему это сделать, но перестать сокрушаться не мог. Он вдруг ярко увидел, как голый и мокрый Зорро сбивает его с ног и опрокидывает наземь, прижимая к гальке. Лицо у него загорелось, в горле будто ком колючек застрял, мешая дышать.

Зорро насмешливо смотрел на него, как бы читая его мысли. Потом одним движением надел чёрную шляпу на мокрую голову. Приложит два пальца к полям, отсалютовал оцепеневшему коменданту и громко свистнул.

Раздалось короткое отрывистое ржание, и вскоре у запруды показался крупный вороной жеребец. Ещё один дьявол, под стать своему хозяину, по кличке Торнадо. Комендант немо смотрел, как его враг взлетает в седло, поправляет поводья и посылает коня вперёд. Монастарио отчётливо услыхал насмешливый голос:

— Приятного вам купания, господин комендант! Вода божественная. Зря вы отказались потереть мне спину. А то, может, я вам?.. Ну, не хотите — как хотите. Доброй ночи.

Грохот копыт отдался болью в ушах Монастарио. Он без сил опустился наземь и зажмурился до алых кругов перед глазами.

«А то, может, я вам?»

Комендант не мог бы сказать, сколько просидел так, слушая теперь лишь неумолчный плеск воды. Потом наконец поднялся и принялся медленно раздеваться, путаясь в застёжках.

Ему срочно нужно было залезть в ледяную воду.

Из-за утёса раздалось тонкое знакомое ржание его коня.

Даже тот над ним смеялся.