Der Knoten (гет)

— И что же ты пила? — спрашивает Венстар.

— Водку, — говорит Канна.

— Водку, — задумчиво повторяет он. Немного молчит и тянется в карман, бренчит ключами от мотоцикла. — Значит так. Теперь они будут у меня. Пока ты не разберёшься со своими демонами.

— Валяй. Байк всё равно сломан.

Она сидит в плетённом кресле, нагая по пояс — копается в мобильнике, покачивая закинутой на подлокотник ногой. На ноге, слегка оттёкшей от ушиба, темнеют глубокие ссадины.

— Я ведь не умею читать мысли, — собирая мази в аптечку, вздыхает Венстар. — Что тебя гнетёт?

— Это тебя не касается.

— Неужели ты здесь так несчастна?.. Как бы то ни было — я не панацея, Канна, и не Господь всемогущий. Ты должна научиться быть счастливой сама.

Мгновение она кажется встревоженной, даже взгляд отрывает от экрана телефона — но тотчас её плечи начинает сотрясать смех:

— Вот кретин! Да что у тебя за горячечные фантазии? Просто жаждешь быть центром моей вселенной!

Венстар терпеливо глядит на неё. Канна ворчит:

— Ну что ещё?

— Ты очень не любишь, когда кто-то покушается на твой мотоцикл — но спокойно позволила мне забрать ключи.

— Так удивляет, что я тебе доверяю? Видимо, ты совсем не знаешь меня.

Она прячет мобильник в карман шорт, вскакивает и подходит к окну. Не стесняясь своих голых грудей, перегибается через подоконник.

— Там площадь, — укоризненно замечает Венстар. — Прикройся.

Канна лишь хмыкает. Венстар за локоть оттаскивает ее от окна и задёргивает серебристые шторы.

— Сдохну собачьей смертью, — шипит Канна, вскинув к нему свирепое лицо. — Удавлюсь, сброшусь в Ландвер-канал. Пусть думают, что ты меня довел.

— Если в тебе осталась хоть капля здравомыслия — ты ничего этого не сделаешь.

Она вздрагивает как от пощёчины.

— Живи ты как люди, которым мы стремимся помочь⁽¹⁾, — строго продолжает Венстар, — и подумать бы не могла о таких глупостях.

— Сука, — произносит Канна так, будто называет его по имени. — Я тебя убью.

Он смотрит на неё и видит припухшие губы в корочках запекшейся крови, уши, большие и немного оттопыренные, что особенно приметно, когда она убирает волосы в хвост; фиолетовый синяк на щеке, заплаканные глаза…

Оставив её без ответа, он принимается за привычные сборы на работу в посольство, где служит военным атташе.

Только уходя, Венстар говорит не оборачиваясь:

— Вернусь к утру. Поужинай без меня.

— Ну прости! — кричит Канна ему вслед. — Крис…

* * *

Готовить ей не хочется. Она наскоро влезает в толстовку, обувается и выходит из их с Венстаром съёмной квартиры-студии: через два дома за углом — ларёк с турецкой едой. Чтобы подыскать местечко приличнее Канне слишком хреново.

Молодой турок предсказуемо пялится на её ноги. Забирая у него пакет со стряпнёй, Канна одаривает наглеца такой презрительной садистской ухмылкой, что он тут же теряется. Вряд ли когда-нибудь он снова посмотрит на белую женщину с неприкрытым вожделением.

У подъезда всё заставлено автомобилями, мотоциклами, велосипедами — и яблоку негде упасть. Однако если пройти чуть дальше и свернуть в арку под старым кирпичным зданием, можно набрести на маленький зелёный двор. Неплохо было бы посидеть там в тени древесных крон…

По другую сторону двора ещё одно здание — шестиэтажная новостройка. Вечереет, окна квартир непроницаемо темны.

Канна ложится в траву, лицом к небу, и закидывает руку за голову. Она думает об одном: как бы поднакопить на ремонт байка. В Америке у неё была работа, но сейчас из-за службы Венстара постоянно приходится переезжать, поэтому всё держится только на одном Крисе. Этого немного бесит…

Конечно, отчасти это и ее вина, что сейчас ей нечем заняться. Венстар считал, ей лучше остаться в Штатах: проследить за домом и… научиться не бояться одиночества. Канна посмеялась над мыслью, что, по мнению Криса, может бояться такой-то чепухи, а потом вдруг со стыдом осознала, что ей действительно страшно. Сколько времени ей пришлось бы прожить в одиночестве? Год, два, больше?

И всё-таки она тоскует по Мемфису. По работе в дайнере и своему возмутительно короткому платью официантки, по бесконечной суете и запаху свежей выпечки.

По их первому Рождеству вместе…

Восемь месяцев после их свадьбы, проведённых в Мемфисе, казались самыми счастливыми. Тогда она ещё полагала, что оба они целиком принадлежат друг другу…

Как резко всё переменилось. Раньше одно его присутствие делало её счастливой, а сейчас он постоянно её злит. Иногда она даже смотреть не может в его занудное, вечно уставшее лицо. Прежняя Канна давно бы оседлала байк и уехала, забыв это всё словно дурной сон… но нынешняя — она-то почему остаётся? Из-за любви?

Канна невесело усмехается. «Любви». Просто теперь она понимает, что по-настоящему не способна прожить одна — ей обязательно нужно, чтобы кто-нибудь о ней заботился. Неважно, Тамао или… Черт, какая жалкая.

А ведь он любит её. Она и сама порой испытывает к нему странное подобие нежности, но из-за этого её постоянно тошнит от самой себя. И как она только могла когда-то ждать каждой их встречи с замиранием сердца. Венстар был так примитивен…

Однажды она проснулась среди ночи и поняла, что он тоже не спит.

— Да что опять? Война, что ли, приснилась? — одной рукой она развернула его лицо к себе. Венстар угрюмо отстранился. — Терпеть не могу, когда ты такой.

— Какой?

— Сам не понимаешь? — Она вскинулась. — О чем ты сейчас думаешь? Наверное, как бы деятельнее покончить с собой, чтобы мир стал чуточку лучше…

— Канна…

— Долго ещё будете маяться ерундой? Людишки не оценят ваш рай, хоть сотню раз за него сдохни.

— Ты неисправимая эгоистка.

— А ты неисправимый идиот! Я беспокоюсь об одном тебе!

Она садится и разворачивает из фольги ещё не остывший донер-кебаб. Горячий жир обжигает ей пальцы, капает на голые колени…

Злоба, обида душат её, но зарыдать никак не удаётся — из груди вырываются лишь краткие судорожные всхлипы. Ей хочется схватиться за Криса, впиться в него ногтями, вгрызться зубами в плоть. Она почти ненавидит его — но не может отпустить.

1) Иксы развозили гуманитарную помощь по странам Ближнего Востока

Вернуться к тексту