Болотные байки (джен)

С самого начала Джек не ощущал счастья. Это его не удивляло, он был к этому готов — как азартный игрок за карточным столом жизни, он знал, что крупный куш вызывает эйфорию только в первый миг, а затем наступает некоторое разочарование. К тому же, ему к стольким новым вещам нужно было привыкнуть! Там, в Лондоне, когда все необходимые бумаги были подписаны, и он держал в руках документы, подтверждающие его право на Баскервиль-холл и семейное состояние, вместе с облегчением он ощутил пустоту. Вот она, цель, на гербовой бумаге с печатью. И это все?

Он заставил себя выглядеть счастливым человеком, не демонстрирующим свои чувства. В конце концов, бабочке, вылетевшей из кокона, тоже приходится привыкать к новой жизни. Всю предыдущую жизнь, получается, он был гусеницей? Такое сравнение насмешило и привело его почти в хорошее настроение, как если бы он радовался свалившемуся на него богатству. Ну, не свалившемуся. Выгрызенному с боем. Выгрызенному... Как забавно.

Сходство с бабочкой было более очевидным — он теперь расправил крылья. Можно было не ограничивать себя в тратах, хотя именно сейчас ему на удивление ничего не хотелось. Он сидел в номере гостиницы, как перед выпущенным из бутылки джинном, не зная, чего пожелать.

Но крылья-то у бабочки должны соответствовать новому положению непременно! И потом, жена... все без исключения женщины покупаются на платья и драгоценности. Бэрил уже получила свою долю угроз и более суровых карательных мер, теперь нужно было сменить гнев на милость, щедро одарить ее в знак прощения — и жена стала бы более покладистой.

Джек примерил новые костюмы из лучших магазинов Лондона. Что ни говори, а одежда делает господ. Зеркала отражали привлекательного молодого мужчину, те его черты, что считались невыразительными, превратились в правильные, бесцветность перетекла в благородство, глаза смотрели с властной уверенностью. Джеку показалось, что теперь он и без всяких ухищрений не похож на себя прежнего, не похож настолько, что свободно можно ехать в Баскервиль-холл!

Конечно, это было иллюзией. Хотя ему не хотелось уже ни прятаться, ни осторожничать. Да, он — хозяин, он — наследник, вернувшийся в родовое гнездо. Климат ли девонширский так подействовал, сама атмосфера болот или душевный подъем и охотничий азарт, преследовавший его последние два года, но теперь Джек и не вспоминал, что некогда собирался затребовать наследство из Южной Америки, продать поместье и получить сумму деньгами. Баскервиль-холл распахнет свои двери перед последним из рода, это так, это не может быть иначе! Джек давно уже ощущал дом своим, если он мирился с доживающим свой век стариком, то этот как чертик из табакерки выскочивший американец раздражал его до крайности. Джеку было жаль воздуха, которым дышал Генри, он ревниво следил, не стирается ли пол под подошвами кузена. Когда Генри начал оказывать Бэрил знаки внимания, Джек почувствовал себя рыбаком, пожалевшим приманку. Хоть улов и стоил любой приманки — мало ли женщин на свете, — именно этой рыбе червячка не хотелось скармливать категорически!

Из Лондона Джек вернулся в дом, который раньше посещал лишь на правах гостя. Разумеется, вначале он пользовался париком и накладными усами, они тоже неплохо меняют облик. Бэрил, устало выслушавшая его просьбы и обещания, покорно согласилась ехать с ним в Баскервилль-холл. Ей было легче, она могла просто надеть шляпку с густой вуалью, а по прибытии сказаться больной и не выходить из своей комнаты. Джек расстарался, нанял новую прислугу из приезжих. Местные жители пытались нанести ему визиты вежливости, но он находил способы их избегать. Для доктора Мортимера хозяина Баскервиль-холла никогда не было дома, — даже такой непритязательный и скромный человек, как доктор, в итоге обиделся и обходил особняк десятой дорогой.

Бэрил не рвалась гулять даже в саду. Джека уже беспокоило ее состояние. Не выкинет ли она какую-либо глупость? Он пришел к ней на третий день пребывания в Баскервиль-холле, машинально повторяя клятвы, что больше никогда не причинит ей боль, по возможности незаметно перебирал ее гардероб и личные вещи в поисках лекарств, ножа или веревки. Бэрил почти не оборачивалась, но смысл его действий от нее не ускользнул, она вдруг, по-прежнему глядя в стену, сказала:

— Не бойся, я не повешусь, Джек. У меня будет ребенок.

Джек не сразу понял. Потом до него дошло, и он просиял, хотя детей в принципе никогда не любил, особенно младенцев. Но его собственный ребенок — другое дело. Маленький наследник родового поместья, разве не знаменательно, что дитя появится на свет теперь, когда Джек восстановил свои права! Судьба иной раз шутит шутки, и Баскервиль-холл унаследуют не потомки законопослушных старших сыновей, а внук изгнанного с позором Роджера.

Бэрил не уклонилась от объятий, молча выслушала заверения в любви, новую порцию клятв и оправданий. Джек уже сам верил в свою невиновность. Всему причиной эти дурацкие английские законы, в любой нормальной стране он получил бы свою долю семейных денег и был бы счастлив. Разве можно довольствоваться жизнью в нищете?

Через неделю Бэрил исчезла. Джек нашел ее в Лондоне, в том самом отеле, где они останавливались, подстерегая Генри. Даже Бэрил, умная вроде бы женщина, пряталась не лучше страуса. Джек долго объяснял, что она вредит прежде всего ребенку, и убедил, а может быть, она просто устала. Он согласен был остаться в Лондоне до родов, прежде всего, из-за врачей — доктора Мортимера ведь пригласить было невозможно.

Ребенка Бэрил потеряла. Джек честно пытался не упрекать ее, но скандал таки разразился, он обвинял ее, она — это было что-то новенькое — обвиняла его. Джек почувствовал себя как пророк Валаам, с которым заговорила его покорная и бессловесная скотинка. Он даже не остановил ее, когда в разгар ссоры Бэрил вдруг замолчала и быстро прошла мимо в свою спальню.

Джек пустился в загул. Куда еще тратить миллион? Уж теперь-то он мог себе это позволить, и оправдание у него было, а Бэрил пусть не думает, что она единственная на свете женщина. Только, как и следовало ожидать, эйфория прошла вместе с опьянением, а похмелье оказалось мрачным. В алкогольном забытье Джеку впервые с той ночи привиделась Дора, тонущая в Гримпенской трясине.

А ведь все так славно сошло! Все было разыграно, как по нотам — Генри шел именно той дорогой, собака набросилась на него на перекрестке тропинок, который Джек приметил заранее. Собаку он не называл по имени, не ласкал и не баловал — странно даже, что зверюга к нему привязалась. Дорой называл ее заводчик, сам Джек не упоминал ее клички, обращаясь с собакой только командами: взять, ищи, принеси.

Вспомнил он, как ее зовут, когда наконец увидел в темноте силуэт Генри, похлопал собаку по спине и жестко сказал: "Взять, Дора!" И Дора не подвела.

Генри боролся, скажите, пожалуйста! Да любой человек на его месте бы сразу сложил лапки, ведь все было против — мрачные болота, старинная легенда, светящаяся морда собаки, а главное, клыки. Но этот упрямый канадец пытался оторвать от себя собаку и орал минут пять, не меньше. Под конец крики сменились хриплым бульканьем, но не смолкли, и Джек, потеряв терпение, вышел на тропу с дубинкой, обернутой мешковиной, чтобы не оставлять следов. Генри увидел человека, невероятным усилием отшвырнул собаку и выкрикнул — как, непонятно, нижняя часть его лица превратилась в кровавое месиво, и горло, наверное, тоже:

— Помогите! На пом...

Помощь он получил, тот самый удар милосердия, которым убивали раненых гладиаторов. Джек подошел и ткнул кузена дубинкой в висок. Генри обмяк, собака продолжала терзать безжизненное тело, пока Джек не оттащил ее. Псина вся дрожала и не переставала рычать. Джек пожалел, что не захватил для нее напоследок угощение, она, бесспорно, заслужила это, заработав для него миллион. Конечно, ему было жаль беднягу, но времени разводить сантименты не оставалось, кого-то мог черт принести на крики, Джек размахнулся, закинул дубинку в топкое место и скомандовал:

— Принеси!

Конечно, он был не изверг, и поступил так только по суровой необходимости. Дора рвалась из трясины, скулила жалобно, словно любая маленькая фермерская собачка. Ее огромные глаза глядели на хозяина с непониманием и обожанием. Как это звери ухитряются так смотреть... Джек подождал, убедился, что собака наверняка утонет, и ни один сыщик ее не заметит, вытащил револьвер и всадил пулю в лоб, оборвав мучения бедняжки.

Генри вроде как не дышал, но Джек перестраховался, скатив тело лицом в заполненное водой углубление, разумеется, не в трясину, дражайшего кузена должны были обнаружить и констатировать смерть. Выстрелу из револьвера он заранее приготовил объяснение — стрелял в воздух, услышав шум на болотах. Все было готово для убедительной победы.

Сыщики допросили Джека весьма вежливо. Мысленно усмехаясь, он выдал им свою версию, и они ни на секунду в ней не усомнились. Опрашивали всех окрестных фермеров, всех охотников, под подозрение попали даже хозяева такс. У доктора Мортимера неоднократно интересовались, точно ли его собака утонула, и чуть не довели беднягу до нервного срыва. Джека и близко не подозревали, все знали о его пристрастии к бабочкам, а явно не бабочки растерзали несчастного баронета.

Джек попробовал снова напиться, чтобы отогнать воспоминания. Попросил прощения у Бэрил. Несколько раз ездил с ней в оперу, жена любила музыку. Ночь убийства снова истаяла в памяти, и он решил возвращаться в Баскервиль-холл.

Поместье было таким же мрачным. Джек вспомнил, что покойный Генри хотел провести электричество. Он решил заняться этим сам. В ярко освещенном, отремонтированном доме и настроение будет другим. Джек прикидывал, куда можно будет повесить люстры, зашел в библиотеку сэра Чарльза, оглядел ее с удовлетворением — у дядюшки было просто великолепное собрание книг. Он открыл семейную Библию в кожаном переплете, оценил старинный шрифт, пожелтевшую, но прочную бумагу, перевернул страницу, другую. Глаза вдруг выхватили кусок текста, и Джек вскрикнул, отшвырнув книгу, как ядовитую змею.

"Ибо ты сделал это тайно, а я сделаю это перед всем Израилем.. сын, родившийся у тебя, умрёт»

Взгляд метнулся по полкам, Бог знает, почему, на глаза попадались книги, и на память приходили строчки, которые словно вторили проклятью из Книги Царств:

"Того, кем мы убиты, ждут в Каине!"

"Скажи, какой недуг тебя гнетет? — Его зовут и у злодеев — совесть".

Джек выскочил из библиотеки, захлопнул дверь и долго не мог перевести дух. Нет, никакая совесть, конечно, его не мучит. Да сколько человек на его месте поступили бы так же и отправились бы на виселицу, он оказался умнее других, в чем его вина?

Джек вдруг вспомнил, что совсем забросил своих бабочек. И не тянуло больше. Надо заняться чем-то серьезным... чем? Собак разводить? Смешно.

С какими глазами тонула Дора...

Планы провести электричество и отремонтировать старый дом благополучно забыты. Джек бродит по Баскервиль-холлу, не находя себе места. Надежды на ребенка тоже нет, у супругов разные спальни. Несколько раз Джек срывается и уезжает в Лондон кутить, а Бэрил, похоже, и это безразлично.

Все же именно она беспокоится первой, когда Джеку становится трудно глотать. Предлагает вызвать врача, приносит шейный платок — простыл? Заболел? Джек отмахивается, никаких посторонних людей ему тут не нужно, всего лишь небольшой отек, скоро он пройдет. Но неприятные ощущения только усиливаются, вспухают заглоточные лимфоузлы, у Джека начинаются приступы лихорадки. Иногда по ночам ему снится, что он тонет в Гримпенской трясине, болотная жижа льется в рот, раскрытый в последнем вопле, руки скользят по грязи, тщетно пытаясь найти опору, и Джек вдруг просыпается в холодном поту. Рубашка мокрая насквозь, хоть выжимай, на языке мерзкий вкус крови и желчи, а дышать все труднее, равно как и глотать.

У Джека начинается кровавая рвота. Бэрил, чуть не плача, умоляет его обратиться к врачу. Джек отказывается с фамильным упрямством английских аристократов. Ерунда, само все пройдет, да и что там понимают эти врачи. Он не говорит ей того, о чем давно догадывается. При увлеченности биологией трудно совсем не разбираться в медицине. Джек начинает покупать драгоценности и дарить их жене. Она, кажется, тоже догадывается о причине. Бэрил смотрит на него, как раньше, в первые дни их романа, шепчет, что ей ничего не надо, лишь бы он был здоров. Джек устало вздыхает — ну да, он откупается, но это все, что он может теперь сделать. Он был ей плохим мужем, пусть хоть потом она будет обеспечена. Скоро ли наступит это потом? Джек смотрится в зеркало — худое, незнакомое лицо с запавшими глазами и потрескавшимся ртом, одежда висит, как на колу, на болота не выйдешь, пойдут легенды о призрачном баронете! В тот день он теряет сознание, и, очнувшись, видит над собой Бэрил. Джек пытается говорить, но только сипит. Скоро он потеряет голос, надо успеть спросить, сказать... Все слова теперь бессмысленны, и Бэрил только смотрит удивленно, когда он срывающимся шепотом просит прощения: мол, какие глупости, я все давно забыла. Теперь ей надо говорить за двоих, и она говорит часами, перед глазами проплывают, оживая, картины теплых берегов, омываемых двумя океанами, зарослей диковинных растений, что не растут в мрачной Англии. Увидеть бы еще раз... Но он не перенесет переезда.

Вместе с голосом изменяют легкие. Джек борется за каждый глоток воздуха, во время приступов сипло кашляет и синеет, но так же яростно запрещает вызвать врача, похудевшими пальцами сжимает карандаш и царапает на бумаге: "Не смей, прокляну". Бэрил вздрагивает, она боится проклятий. Сейчас они понимают друг друга, как никогда, догадывается ли она, что он уже не хочет жить?

Джек не может жевать и глотать, и Бэрил поит его с ложечки. Когда она сама ухитряется спать и есть, непонятно, он постоянно видит ее рядом — усталую, похудевшую, но готовую в любую минуту поддержать, помочь, успокоить. Джек упрямо пытается обходиться без помощи, встает сам и даже проходит несколько шагов, прежде чем, задыхаясь, схватиться за плечо Бэрил.

В один из ясных осенних дней, когда воздух особенно прозрачен, ему становится совсем худо, он долго не приходит в себя, и Бэрил в панике посылает за доктором. Очнувшись, Джек видит над собой лицо Мортимера, на котором ясно читается гневное изумление и возмущение. Конечно, доктор узнал Джека, даже изменившегося и изуродованного болезнью. Но Мортимер хороший врач, долг для него прежде всего, он осматривает шею Джека и негодование сменяется выражением тревоги. Мортимер вполголоса подзывает Бэрил, Джек закрывает глаза, притворяясь потерявшим сознание. Пусть доктор говорит при нем, все равно Джека скоро засосет яма надежнее Гримпенской трясины, и оттуда его не вытащит ни Скотланд-ярд, ни демон криминалистики, покоящийся на дне водопада.

Джеку не надо особо и притворяться, он соскальзывает в беспамятство, уцелевшим краешком сознания разбирая слова: "Очень тяжелый случай, запущенный... неизлечимая опухоль в горле... ничего нельзя сделать, вопрос нескольких дней", и мысленно радуется, что поставил сам себе верный диагноз — горло, как у Генри, это справедливо.

…Раздался рев раненой собаки, и я почувствовал, что наваждение рассеивается. По крайней мере, одна из пуль попала в цель! Призраку выстрелы не страшны, а тот, кто чувствует боль от ран, смертен!

Боже, как бежал в ту ночь Холмс! Он опередил меня, почти поравнялся с псом, настигшим Генри — и тут позади нас раздался новый вой, от которого бы затряслись поджилки у любого храбреца.

На пригорке у крепкой тропы стояла собака… нет, не собака, чудовище, вдвое выше человека, сгусток тьмы, видение из преисподней! Помню, в первый миг я даже ужаса не ощутил, только изумление, что меня так напугал ряженый пес Степлтона. Так пламя свечи кажется тусклым на фоне горящей лампы.

Я остановился, оступился, чуть не сошел с тропы. Первая мысль, что промелькнула у меня в голове, была довольно жуткой, но тогда она показалась спасительной — я просто малость повредился рассудком, демон мне привиделся! Но увы, это было не так. Краем глаза я заметил, что Холмс обернулся и замер, как соляной столп. Лица его в такой тьме и издали было не различить, впрочем, я был уверен — Холмс в таком же ужасе, как и я, как и Лестрейд, да как и пес Степлтона. Несчастная собака мгновенно перестала скулить и метнулась прочь. Повезло в некоторой степени только сэру Генри. Баронет лежал в полуобмороке и потому не видел более существенной причины для этого самого полуобморока.

Призрак вскинул голову к небу, раскрыл пасть, обнажив сверкающие во мраке клыки. Дикий, страшный, душераздирающий вой снова пронесся над болотом. Он ощущался, как холод, заползал под одежду, сдавливал горло. Я буквально чувствовал, как у меня остановилось сердце. И, что странно, призрачный пес не был так уж чудовищен с виду, разве что размеры… Но все, абсолютно все в нем вызывало сверхъестественный ужас. Помню, я еще здорово разозлился на Степлтона — этот дурак вздумал играть с огнем, устроил маскарад с обычной собакой и приманил подлинного демона.

Сейчас мне странно, что я мог рассуждать так спокойно. Пес замолчал, оглядел пространство перед собой, изготовился к прыжку. Он был огромен. Окруженный слабым сиянием, он казался сгустившейся черной тучей, лишь случайно принявшей форму пса. Он медлил, ибо мгновенно мог преодолеть лежавшее меж нами расстояние, он играл с нами, как враг рода человеческого и его слуги издавна играют с людьми. Я стоял, словно пригвожденный к земле, зная твердо одно — сейчас я умру.

Кто-то резко дернул меня за рукав. То был Холмс. Глаза у него были совершенно белые от ужаса, я никогда и представить не мог, что у моего рассудительного хладнокровного друга могут быть такие глаза. И все же он не обеспамятел, вернулся за мной!

— Соберитесь, Ватсон! Надо спасаться, бежать!

Бежать! Это легко было сказать, но не сделать. Я еле повернулся на ватных, подкашивающихся ногах, и, клянусь всем святым, успел заметить, как Пес растянул свою пасть в ухмылке. Чудовищная собака смеялась… хотя ничего удивительного в том не было. Враг предпочитал охотиться на бегущую дичь, которой все равно было от него не скрыться.

И все же я побежал. Когда я отвел взгляд от собаки, двигаться стало проще. Я уже не могу вспомнить, как нам удалось встряхнуть сэра Генри и обеспамятевшего Лестрейда. Мы бежали по болотам, а чудище оказывалось то сбоку, то позади, то обходило спереди. Не знаю, отшибло ли у нас всех разум от страха. В какой-то момент я понял, что мы бежим не к Меррипит-хаусу и не к Баскервиль-холлу, где можно было надеяться на укрытие, а прямо в центр болота по топкой неровной дорожке. Вокруг колыхалась, дышала, жила своей дикой и страшной жизнью Гримпенская трясина, вздувались и лопались пузыри газа, поднявшиеся из ее зловещих глубин, голубоватый туман полз и закручивался вокруг ног.

Бог знает, как никто из нас не сошел с этой тропы и не утонул. Конечно, то и дело кто-то оступался, уходя в трясину по колено. Однажды меня вытащил Холмс, а через минуту уже я ухватил за шиворот Лестрейда. Причем сделал я это не из человеколюбия, отнюдь — мне казалось, чем больше нас, тем меньше мой шанс первому очутиться жертвой Пса. Тени мелькали вокруг, то ли призраки мертвых, то ли просто сгустки тумана, луна выныривала из облаков, освещая заросли гнилого камыша и колышущуюся поверхность болота. Я бежал, зная, что надежды нет, что Пес уводит нас в трясину, и что никто из нас не увидит рассвета.

Но вдруг перед нами оказалась старая полуразрушенная хибарка с дощатой дверью, укрытие неважное, а от Пса так и вовсе бесполезное, но это было лучше, чем ничего. Мы ввалились внутрь и закрыли за собой дверь.

Внутри должен был царить непроглядный мрак, но кое-какой свет все же проникал в наше ненадежное убежище. Не через окна, окон в этой хижине не было совсем, а через щели в стенах и в плохо сколоченной двери. Мы сидели на грязном земляном полу и не могли отдышаться. Я наткнулся рукой на гладкий твердый предмет, машинально поднял его и чуть не закричал от ужаса. Это был череп.

— Всего лишь собака, Ватсон, — раздался чуть более прерывистый, чем обычно, голос Холмса, и я перевел дыхание. — Бедный спаниель. Тут полно костей, наш подозреваемый держал здесь свою зверюгу, а ей все же надо было что-то есть.

— Тогда что за чертовщина за дверью, — простонал Лестрейд, приподнимаясь с пола. — Господи, спаси и помилуй! Что теперь будет…

— Дождемся дня, — послышался голос сэра Генри, и в лачуге стало совсем темно. Баронет подобрался к двери, чтобы через щели выглянуть наружу. Через несколько секунд он отстранился, шепча:

— Туман… не видно ничего… Господи, помилуй!

Я сел ближе к стене, пытаясь привести мысли в порядок. Здесь мы никак не можем полагать себя в безопасности. Что выберет Пес? Утонет ли этот жалкий островок в трясине вместе с лачугой и с нами? Сломает ли Пес жалкую преграду и уничтожит нас скопом? Или возьмет измором, и дождется, пока мы умрем от голода?

— Мы подождем утра, — раздался голос словно услышавшего мои мысли сэра Генри. — Утром чудовище не показывается.

— Почему вы так уверены? — почти спокойно спросил Холмс.

— Так говорится в манускрипте, — ответил баронет, садясь на холодный пол. — Нельзя выходить на болота в ночное время, когда силы зла властвуют безраздельно…

— Доживем ли мы до утра, — прохрипел Лестрейд. — Даже если та тварь… Боже, какая тут сырость… Как эта скотина Степлтон держал тут собаку?

— Можете спросить у него самого, — голос Холмса звучал чуть насмешливо. — Вот, пожалуйста!

Он чиркнул спичкой, пламя показалось нам ослепительным, я долго щурился, пока различил очертания хижины, груды мусора и костей на полу, моих спутников, вымазанных болотной тиной и перепуганных. А в глубине лачуги на камне сидел человек, отвернувшись от света и сжавшись, как зверь, которого охотники пришли выманить из норы.

— Это что? — не понял Лестрейд. — Это кто?

— Это мистер Степлтон, точнее, мистер Баскервиль, не так ли? — пояснил Холмс.

Человек пошевелился, открывая лицо.

— Все-то вам известно, — сказал он тоном, который в благоприятной обстановке звучал бы, как саркастический. — Все вы знаете, мистер Шерлок Холмс. Раз вы так умны, может, выйдете и прогоните тварь, что поджидает нас за дверью?

Спичка догорела, новую Холмс зажигать не стал. Я поежился, мрак показался мне еще сырее и непрогляднее, особенно в компании жестокого хладнокровного убийцы. Но Холмс был прав, спички стоило поберечь.

— А не вас ли она желает видеть, мистер Степлтон, он же Баскервиль, он же Венделер? — продолжал меж тем Холмс. — Она охотится на представителей вашей семьи, к тому же беспутных, а тут только вы подходите под это определение.

— Баскервиль? Вашей семьи? — переспросил потрясенный сэр Генри. — Но как же это?..

Он переводил взгляд со Степлтона на Холмса, видимо, ожидая ответа, что все это розыгрыш. Холмс печально покачал головой:

— Увы, поскольку этот джентльмен не хочет рассказывать нам, почему он поселился здесь и позвал вас в гости сегодня вечером, придется это сделать мне. Ваш двоюродный брат, сэр Генри, племянник покойного сэра Чарльза, сын Роджера, который уехал из Англии из-за своего беспутного поведения…

— Пару раз крупно проиграл в карты, — пояснил Степлтон небрежным тоном. — Может, этого и достаточно, чтобы чванливая семейка начала изводить человека.

— А вам что было достаточно, чтобы убить человека? Крупного наследства?

— Убить? — непонимающе прошептал сэр Генри.

— А кто, по-вашему, натравил на вас собаку? — резко спросил Холмс. И от последнего слова мы все одновременно пригнулись, шарахаясь от двери, как будто Пес нуждался в ней, чтобы войти.

— Собака, — повторил Генри. — Так это… нет, не может быть! Человек не может влиять на такую тварь!

— Конечно, не могу, я не факир и не последователь Месмера… — пожал плечами Степлтон. — Если вы думаете, что тварь приманил я, мистер Холмс, то ваш выпад мимо!

— А откуда она взялась, тварь, как две капли воды похожая на вашу собаку, которую вы загримировали под исчадие ада?

— Я не держу собак размером со слона!

— И все же вслед за отражением явился оригинал, — сказал Холмс. — Степлтон, вы бежали к хижине, а не домой, значит, знали, что здесь она вас не тронет?

— Так вы осознанно бежали за мной?

— Я заметил вас и подумал, что если кто и выведет нас из трясины, так это вы. Так что вам известно об этой твари, почему вы не бежали к людям?

— Она преградила дорогу к Меррипит-Хаусу, — зло ответил Степлтон. — Она загнала нас на болота… Не знаю, почему она не уничтожила нас сразу. Мне приходилось слышать, что шахту копали на месте древнего капища. Может, потому тварь и не тронула нас…

Лестрейд закряхтел, пытаясь хоть немного удобнее сесть на земляном полу:

— Надолго ли она нас не тронула? Значит, здесь раньше поклонялись разной нечисти, может, это ее дом?

— В Англии много где рассказывают о чудовищной черной собаке, — ответил Степлтон. — Неудивительно, что в нашем роду появилась такая легенда.

— В нашем роду, — повторил сэр Генри. — Значит, вы действительно мой кузен… и Бэрил… то есть, мисс Степлтон, тоже?

— Увы, мой друг, — покачал головой Холмс. — Вам предстоит еще один удар.

Степлтон засмеялся отрывистым недобрым смехом:

— После твари за дверью? Страшный удар, что и говорить!

— Дама, которую вы знаете, как сестру мистера Степлтона, на самом деле его жена, — продолжал Холмс, не обратив внимания на выпад.

— Жена? — сэр Генри с ужасом и неверием обернулся к Степлтону. — Это правда?

— Правда, правда, любезный кузен, — осклабился тот. — Нехорошо, знаете ли, было с вашей стороны заниматься снохачеством.

Тут уже не выдержал я:

— Степлтон, вы негодяй! Вы один из самых гнусных людей, встречавшихся на моем пути. Вас следовало бы выставить прочь из хижины, уж вам бы нашлось, о чем потолковать с той тварью. Вы же сами выдали свою жену за сестру, чтобы использовать ее, как приманку…

Сэр Генри застонал. Степлтон же выслушал мою гневную речь с ледяным спокойствием:

— У вас все, доктор? Хорошо, что вы напомнили мне о Бэрил. А я напомню вам о твари за дверью. Вы хотите вытолкать меня к ней? А если у нее только аппетит разыграется?

Возразить мне было нечего. Я опустил голову и промолчал.

— Кстати, бедняжка Бэрил, — продолжил Степлтон. — Если тварь разделается с нами, моя бедная жена может сильно пострадать, она сейчас несколько стеснена в свободе передвижения. Разве что ее догадается выпустить преданный мне человек.

— Негодяй! — сэр Генри внезапно вскочил и с кулаками бросился на своего свежеобретенного родственника. — Мерзавец! Подлец!

В темноте завязалась нешуточная потасовка. Мы с Холмсом и Лестрейдом с великим трудом растащили обоих Баскервилей.

— Хватит, хватит, джентльмены, — выговаривал Лестрейд. — Мы сидим в лачуге на болоте, снаружи нас подстерегает сам дьявол, да и без него мы либо замерзнем насмерть, либо утонем, а вы выбрали время для драки!

Сэр Генри, тяжело дыша, привалился к двери.

— Если Бэрил помогала заманить меня на верную гибель… — начал он и смолк.

— Что вы, — успокаивающе начал Холмс. — Наоборот, она старалась спасти вас, предупредить.

— На женщин нельзя полагаться, — Степлтон тоже переводил дух после драки, и голос его звучал неровно. — Вы могли бы забрать ее себе, братец, когда она станет вдовой… да только наверняка и вы к тому моменту будете покойником! Тварь разделается с нами, как с дядюшкой Чарльзом.

— Хватит врать, Степлтон! — загремел Холмс. — Это же вы фактически убили старика, натравив на него свою крашеную зверюгу!

— Вы можете мне не верить, — конечно, я не мог видеть лица Степлтона, но по голосу мне показалось, что он грустно улыбается. — В ту ночь я опоздал к аллее.

В лачуге повисла мертвая тишина.

— Да, я хотел пугануть дядюшку, не буду отпираться, — продолжал Степлтон. — Он, кстати, готов был выделить мне сумму на открытие новой школы, на еще какое-нибудь дело… но я человек азартный, джентльмены. Мне нужно было все или ничего. Я даже готов был открыть ему правду, но что-то меня удерживало.

— Как он не узнал вас, несмотря на сходство с отцом? — спросил Холмс.

— Чарльз к старости стал дальнозорким, вблизи был слеп, словно летучая мышь. Но он готов был поддержать меня и как соседа-ученого. Он, знаете ли, многим помогал. Состояние ведь можно не просто проиграть в карты, но и промотать на благотворительность.

— И вы решили помочь сохранить наследство, — усмехнулся Лестрейд.

— Господин офицер Скотленд-Ярда, — Степлтон говорил тем же дружелюбным спокойным тоном. — Если нам посчастливится выбраться, я ничего подтверждать не собираюсь. А если вы начнете рассказывать, в каких обстоятельствах мы с вами беседовали, ваши же коллеги сочтут вас сумасшедшим. Только в тот вечер я задержался, клянусь. У калитки уже никого не было.

Степлтон снова сделал паузу, когда он заговорил, голос его слегка дрожал.

— Я слышал издали странные звуки, рычание… Сэра Чарльза я не видел. И вообще ничего не видел, подумал, что он не решился выйти так поздно — он все же был очень стар. А рычать мог любой посторонний охотничий пес. Только вот что, местные жители толковали о светящемся демоне с болот до того, как я завел свою собаку…

— И вы! — обличительно начал Холмс, но ему впервые на моей памяти не хватило дыхания. Тогда заговорил я:

— Степлтон, вы просто безумец. Неужели, зная о настоящей твари, вы продолжали ее дразнить!

— Я знал о твари немногим больше вашего, — буркнул Степлтон. — Я уже говорил, слухи об адской собаке ходят чуть ли не во всем Уэльсе. А в ночь гибели дядюшки я ничего не видел и почти ничего не слышал. Если бы из-за какого-то отдаленного рычания я отказался бы от своего плана, тогда я и был бы безумцем и трусом. Да, и тогда, когда погиб каторжник…

— Что, снова скажете, что это не вы приложили участие? — насмешливо спросил Холмс. Тут завозился в темноте Лестрейд.

— Кто бы это ни сделал, за это полагается награда, а не наказание, — нерешительно пробормотал он. — Знаю, это против закона, но как подумаешь, что бы мог натворить этот мерзавец… Даже если он был не вполне нормален, стрелять таких надо, как бешеных собак!

— О собаках вы зря, — усмехнулся Степлтон.

— И все же вы оригинальный убийца, — сказал Холмс. — Вы ведь не глупы…

— Спасибо!

-… и весьма опасны. Почему же вы выбрали такой ненадежный метод? От собаки можно убежать, к жертве может подоспеть помощь, что мы сейчас доказали…

Степлтон замер в темноте, повернувшись к Холмсу. Видеть его он не мог, и все же как будто рассматривал несколько минут.

— Азарт, — сказал он. — Игра. Как трясина, знаете, засосет — не засосет. Либо повезет, либо нет. Повезет — я избранник судьбы. Я знаю, у меня внешность и манеры не такие, чтобы подозревать во мне это качество. Но все же… Я ведь мог гарантированно отравить дядюшку, — Чарльз мне доверял, — а братца мог просто застрелить, заподозрили бы каторжника, а не непримечательного соседа, который ничего не выигрывал…

Сэр Генри прошипел что-то сквозь зубы. Степлтон насмешливо заверил:

— Я тоже питаю к вам самые родственные чувства, братец Генри.

— И огнестрельным оружием пользуетесь, — сказал Холмс. — А может, раз уж такой случай, вы расскажете про ограбления банков?

— Каких банков? — не понял Степлтон. — Какие ограбления?

— Деньги у вас на исходе, почтения к закону нет никакого, — продолжал Холмс. — К тому же вы хорошо знаете меня, а, значит, у вас был повод для этого.

— А кто в Англии не знает вас? — возмутился Степлтон. — Я был о вас лучшего мнения, мистер Холмс. Вы хотите приписать мне какие-то ограбления, как это делают полицейские ищейки…

— Но-но! — обиделся Лестрейд

-… когда не могут найти виновника. Хорошо же. И добро бы, вы от этого выигрывали…

В лачуге снова стало тихо.

— Как долго тянется ночь, — вздохнул сэр Генри. Я хотел попросить у Холмса спички, но что-то меня остановило. Нахлынул сверхъестественный ужас, мне вдруг показалось, что время замерло, что стрелки всех наших часов застряли на одних и тех же цифрах, и что рассвет не наступит никогда. Снаружи меж тем донесся звук, первый звук с болот, услышанный нами за эти страшные минуты.

— Вой! — прохрипел Лестрейд. — Господи, помилуй! Пес!

Да, то был собачий вой, слабый, дрожащий, переходящий в поскуливание, совершенно не похожий на зловещий рык Пса, и все же никакие силы не вытолкали бы меня из лачуги. Рядом послышался шорох. Степлтон поднялся, подошел к двери, раздался щелчок — он сдвинул задвижку, или просто приналег на дверь, не знаю.

— Не смейте! — Лестрейд от страха взвыл не хуже собаки.

— Дурень, это живая собака, это моя Дора, — прошипел в ответ Степлтон. Его черный силуэт обрисовался на фоне светящегося тумана. В лачуге стало еще холоднее.

Степлтон отошел всего на пару шагов, а вокруг него уже клубились болотные испарения.

— Фью-ить! — он тихо свистнул в темноте. И приманил, да, но не того, кого собирался. От встречного рева дрогнули стены лачуги. Жуткий, дикий, леденящий душу и тело вой пошел над землей.

— Господи! — я не знаю, кто кричал, возможно, я сам. Но кто-то пробрался мимо меня к выходу.

— Сэр Генри! — в бросившемся следом человеке я угадал Холмса, и по укоренившейся уже привычке безрассудно шагнул следом за другом.

Тучи разошлись совершенно. Луна освещала нашу лачугу, замершего Степлтона, трясину, жалкое, перемазанное тиной создание, которое пробиралось по торфяной тропинке. Поддельная собака за этот час на болотах потеряла остатки светящейся краски и теперь не вызывала у нас страха. К тому же, видимо, она сильно ослабела от потери крови и приползла в свой дом зализывать раны, когда на ее пути вырос болотный демон. Чудовище размером вдвое больше любой известной нам собаки выпрямилось, вскинув кверху свою ужасную морду. Жуткий вой повторился. Оскаленные зубы Пса напоминали кинжалы. Несчастная собака Степлтона взвизгнула, шарахаясь прочь, и погрузилась в трясину.

— Степлтон, назад! — крикнул Холмс. Но натуралист, словно не слыша нас, кинулся прямо к чудовищу. Какой-то инстинкт самосохраненения у него все же остался, он обогнул пригорок, на котором стоял Пес, — кстати, тот мог дотянуться до Степлтона, просто вытянув шею, — и растянулся ничком у топкого места, где погибала злополучная собака.

— Боже! — прохрипел стоящий рядом сэр Генри. — Он же…

Да, и Степлтона могло засосать, это мы видели. Собака забралась в трясину слишком далеко, а он все тянулся за ней, словно не понимая, что еще дюйм — и его самого проглотит прожорливая пасть болота. А между нами стоял Пес! Стоял, вперив в нас свои чудовищные огненные глаза, и опять словно усмехался.

Сэр Генри сделал несколько неуверенных шагов… и тоже бросился к Степлтону. Нетрудно было повредиться ему рассудком за эту ночь, то ли он сошел с ума и не ощущал страха, то ли решил умереть, как мужчина. Мы с Холмсом переглянулись уже на бегу. Нет, конечно, и мы не могли оставаться в стороне! Вместе мы встряли в эту передрягу, вместе должны были выйти из нее.

Пес завыл снова, когда мы поравнялись. Он напрягся, припал к земле, выпрямил передние лапы, готовясь к прыжку…

И исчез. Ветер гнал клочья тумана над болотом, вой замер вдалеке, а мы, не зная, исчезла смертельная опасность, или нет, всей компанией тащили из трясины Степлтона с собакой. Какой вид был у потомка Хьюго и его любимицы, когда мы все же откатились на безопасное место, я описывать не буду. Впрочем, все мы перемазались в грязи с головы до ног и выглядели не лучше.

— Что теперь? — спросил Лестрейд, отдуваясь.

Ему никто не ответил. Степлтон счищал болотную грязь со своей собаки. Сэр Генри, кажется, сообразил, что его любимая не овдовела и смотрел на кузена очень мрачно. Холмс оглядывался вокруг. Я тоже искал глазами чудовище, вздумавшее вновь поиграть с нами в кошки-мышки. Лестрейд вскрикнул, указывая куда-то мимо нас, но то просто рассеялся сгусток тумана, открывая торчащую из трясину коряжину.

— Нужно выбираться из болот, пока путь свободен, — решил Холмс, и все согласились. Измерзшие, промокшие, мы просто не дотянули бы до утра. Поневоле все мы устремили взгляды на Степлтона, ожидая, что он возьмет на себя роль проводника.

— Степлтон, — неуверенно начал Лестрейд. — Вы знаете дорогу…

— Знаю, и что? Предупреждаю, джентльмены, быстро идти я не могу, со мной раненая собака. Между прочим, мистер Холмс, это вы стреляли в нее!

— Ну, это чересчур, — возмутился я. — Не ждали ли вы, что мы угостим вашу зверюгу мозговой косточкой за то, что вы ее на нас натравили?

Степлтон просто махнул рукой в сторону дорожки.

— Ладно, ступайте за мной, джентльмены…

Слишком долго рассказывать, как мы пробирались по трясине, оступались, уходили по колено в отвратительную болотную грязь, как шарахались от лопающихся пузырей, как в каждой тени мы видели черного демона. Когда мы, наконец, вышли к тому месту, где начались наши приключения, мы уже не помнили себя от усталости. Я ждал, что Пес подстерегает нас у выхода, и мои спутники наверняка тоже, так испуганно они оглядывались по сторонам.

Вокруг было тихо. Бедный сэр Генри еле стоял на ногах, его срочно надо было доставить домой. Мы с Холмсом переглянулись, не зная, как поступить со Степлтоном. Арестовывать человека, который вывел нас из трясины, было черной неблагодарностью, и все же…

Неожиданно заговорил Лестрейд. Он с полминуты откашливался и, наконец, заявил:

— Степлтон, я представитель Лондонской полиции, и должен предупредить здешнюю. Вопросы к вам будут… Но если вы поторопитесь…

Степлтон улыбнулся. Белые зубы сверкнули на чумазом лице.

— Что бы они мне предъявили, хотел бы я знать… Благодарю за компанию, джентльмены.

Мы смотрели вслед человеческой фигуре, удалявшейся в сторону Меррипит-Хауса. Рядом со Степлтоном плелась его собака. Лестрейд пробормотал:

— Может, явится ему тварь да унесет в ад… Впрочем, и правда, что бы мы ему предъявили?

Мы заторопились к Баскервиль-холлу. Сэру Генри еще в дороге снова стало худо, и, едва добравшись до дома, он свалился в приступе тяжелой горячки. Бэрримор послал за доктором Мортимером, мы с Лестрейдом долго чистились и приходили в себя. Только Холмс был бодр и свеж, он отряхнул свой костюм и расположился у окна, наблюдая за болотами. Ночь прошла, с первыми лучами рассвета мы все вздохнули с облегчением, ибо время Твари кончилось.

Когда доктор Мортимер, неотлучно дежуривший несколько часов у кровати больного, сообщил, что опасность миновала, было далеко за полдень.

Степлтона в Меррипит-хаусе к тому времени уже не оказалось. Не нашли нигде и следов его жены, что стало очередным ударом для сэра Генри. Комоды и шкафы были распахнуты, в комнатах беспорядок — все говорило о том, что хозяева собирались в спешке.

Мы, не сговариваясь, поручили общаться с представителями власти Лестрейду, тот сообщил, что наша компания заблудилась на болотах и еле нашла дорогу из трясины. Не знаю, поверили ему или нет, но в тот же день мы уехали в Лондон.

Сэр Генри долго болел, но молодой здоровый организм взял свое, он полностью поправился и даже не сбежал из Девоншира. Демона на болотах, по слухам, больше не видели. Генри с энтузиазмом взялся за ремонт старой усадьбы. К Рождеству мы получили от него письмо, где, помимо прочего, он рассказывал о миссис Лоре Лайонс, как о прекрасной женщине, которая много настрадалась и, конечно, заслуживает счастья. Мне его восторги показались чрезмерными и преждевременными, Холмс не увидел в них ничего особенного:

— Неудивительно, Ватсон, что братьям нравятся одни и те же дамы.

Я попробовал заговорить с ним о другой даме, к которой оба кузена испытывали чувства, но Холмс не пожелал обсуждать эту тему. Впрочем, скоро и она напомнила о себе. Еще через пару дней по странному совпадению на Бейкер-стрит пришло письмо без обратного адреса, но со штемпелем латиноамериканской страны. Внутри была только фотография — мужчина в светлой рубашке с открытым воротом и низко надвинутой на лицо шляпе. Молодая женщина рядом с ним склонилась к лежащему у их ног псу. Лица дамы тоже было не разглядеть, виден был только высокий чистый лоб и густые черные волосы, убранные в пышную прическу.

Лучше всего на фотографии вышла собака, черная, лоснящаяся, с вываленным от жары языком. Бесспорно, от отсутствия краски она только выиграла. Видно было, что фотография сделана где-то под жарким солнцем, такой ослепительный белый свет заливал ее, такими резкими были тени. Я только вздохнул, глядя на лондонский пасмурный день за окном, и задал мучивший меня вопрос:

— Все же, Холмс, что это было? Вы не верите в сверхъестественное, как и я, но что мы видели на болотах?

— Ватсон, — ответил мой друг, раскуривая трубку. — Я за свою жизнь видел не только то чудовище на болотах. И имел возможность убедиться, что сверхъестественное вмешивается в нашу жизнь крайне редко, потому жить нужно так, как если бы его не было. Но в ваших записках не рассказывайте читателям о болотной твари. Они этого не поймут и не примут.

— А не опрометчиво ли мы поступили, позволив уйти Степлтону? Все же он хотел убить, замышлял убийство… Вы поверили ему про ограбления банков?

— Тут, возможно, он и сказал правду, — не очень охотно признал Холмс. — Все же грабители банков специализируются в своем деле и редко берутся за другие виды преступлений. Но в том, что сэр Чарльз погиб от призрачного Пса, Степлтон наверняка приврал. Равно как преувеличил размер дядюшкиной благотворительности. Миллион на ней не промотать.

— А не возьмется ли он за прежнее?

Холмс выпустил колечко дыма.

— Я не исключаю этого, но надеюсь, что встреча с Псом не прошла для него бесследно. Вы вот упрекали меня, Ватсон, что я не интересуюсь астрономией, что редко открываю Библию… Загляните в Евангелие от Иоанна, в восьмую главу, там вы увидите подходящие строки.

Он затянулся трубкой, погружаясь в свои мысли. А жаль! Я не хотел его отвлекать, а не то сказал бы, что и так помню эту главу.

«Иисус, восклонившись и не видя никого, кроме женщины, сказал ей: женщина! где твои обвинители? никто не осудил тебя? Она отвечала: никто, Господи. Иисус сказал ей: и Я не осуждаю тебя; иди и впредь не греши.»