Холод (джен)

Здесь, на севере, было холодно даже летом. И пасмурно. Порой — и сыро тоже. И хотелось, позабыв о всяких манерах, немедленно заткнуть уши, если кто-то начинал играть на том жутком инструменте, который местные именовали волынкой.

Вокруг были леса. Тёмные, мрачные, непроходимые. Кажется, где-то неподалёку располагались какие-то деревни — с запада и юга, должно быть, ибо на востоке шумело холодное море. Севернее находились какие-то скалы, что навевали ещё большую тоску, чем тёмные стены местного дворца, если так можно было назвать ту мрачную громадину, над которой теперь развевались императорские штандарты.

Её высочество принцесса Мария не любила этих мрачных, недружелюбных мест, не любила огромных лесов, казавшихся ей непроходимыми и жуткими, а ещё боялась принца Августа, герцога Туаредского, которому последние шестьдесят лет принадлежали эти земли. Однако отччего-то его величество император непременно предпочитал проводить два летних месяца в году здесь, во владениях своего младшего брата, во дворце, построенном когда-то на месте старинного замка, рухнувшего от ветхости и обветшалости лет двести назад. С императором всегда отправлялся в дорогу и двор, отправлялись в путь и сыновья, младшим из которых был супруг Марии, принц Стефан.

А значит, и Мария не имела права отказаться.

За минувшие восемь лет Мария так и не сумела привыкнуть к своему новому положению. Не сумела привыкнуть к Стефану, до сих пор казавшемуся чужим и таким далёким, что от одиночества порой некуда было деться. Не сумела привыкнуть к императору, что называл её любимой невесткой и одаривал таким количеством подарков, что Марии становилось неловко перед ятровками. И перед супругом, что при виде подарков от его отца становился ещё более чужим и отстранённым. Не сумела привыкнуть к этой стране, огромной, богатой, но всё ещё настолько чужой, что ночами Марии хотелось плакать из-за тоски по отчему дому. Не сумела привыкнуть к местным обычаям, к тому, насколько менее строгими и одновременно с тем более утомительными были правила хорошего тона. А больше всего не сумела привыкнуть к этим долгим летним поездкам на самый север империи.

Люди здесь были... столь же дикими, как и их склонный к бурным проявлениям гнева и не менее бурным проявлениям радости герцог. Их манеры казались Марии ужасающими, их привычки и бесконечные суеверия её пугали и приводили в отчаяние, как пугала и приводила в отчаяние и местная еда, которую Мария из-за отвращения — и отвращение это она никогда не могла скрыть достаточно правдоподобно — с трудом могла есть. Местная одежда слишком кололась, кровать в спальне казалась излишне жёсткой, сами покои — сырыми, а погода — слишком холодной и пасмурной, чтобы сколько-нибудь радовать.

Впрочем, думала иногда Мария, её брак со Стефаном был не менее... холодным и пасмурным. Не менее мрачным и... невыносимым.

Просто тут, в казавшихся бескрайними владениях герцога Туаредского, это становилось куда более заметно, чем в блестящей, полной роскоши и развлечений столице. Там, в столице, била ключом жизнь — в гостиных текли бесконечные разговоры, звучала прекрасная музыка, танцевали дамы и кавалеры в разноцветных нарядах, то и дело во дворце появлялись композиторы или драматурги, с которыми так приятно было побеседовать.

Какие развлечения могли ждать Марию здесь, в этих чужих краях?

Охота? Но Мария не любила кровь, не слишком хорошо ездила верхом да и лошадей, признаться, несколько боялась. Танцы? Но местные танцы не отличались ни изяществом, ни красотой, и их невозможно было танцевать, не обнажив при этом туфель, и Мария, привыкшая к строгим правилам родных краёв, старалась их избегать. Книги? Но тех книг, которые предпочитала читать Мария, не было в библиотеке герцога. К тому же, библиотеку обычно занимал Стефан, предпочитавший во владениях дяди и ночевать там. Музыка? Но во дворце не было ни модных клавикордов, ни арфы, игрой на которых Мария могла бы себя занять. Прогулки по парку? Но погоду в этих краях редко можно было назвать приятной. Да и парк казался Марии столь неухоженным, что впору было называть его лесом.

Сюда даже не брали пятилетнего Максимиана и малышку Сесилию, остававшихся на попечении нянек в одном из замков неподалёку от столицы. А стало быть, Мария не могла заняться здесь и заботой и о своих детях.

Не было здесь даже старой Терезы, посвятившей свою жизнь сначала воспитанию маленькой принцессы, а затем и служению ей. Терезу Мария всегда просила оставаться подле Максимиана и Сесилии. Только Терезе здесь Мария могла бы это доверить.

Вероятно, развлечением можно было бы счесть музыкальные или театральные представления, что давались каждую неделю — в парке, если не было дождя. Только вот Мария терпеть не могла звучание волынки, которую так любил герцог Туаредский, а местные легенды, на которых обычно основывались театральные представления, казались ей слишком жуткими и слишком уж полными магией для тех, кто давно отошёл от язычества.

Сегодня их ждали танцы — Мария не могла заставить себя назвать сегодняшнее событие балом. Под открытым небом, под музыку, от которой Марии до сих пор, как и в первый год своего замужества, хотелось поскорее заткнуть уши и куда-нибудь сбежать.

Прежде чем шагнуть на террасу, с которой за танцами наблюдала императорская семья, Стефан привычным жестом подал Марии руку, но даже не взглянул в её сторону. Словно она была пустым местом, не заслуживающим хотя бы одного тёплого взгляда с его стороны.

Мария с нежной, но отстранённой улыбкой вложила свою ладонь в тёплые сухие унизанные драгоценными перстнями пальцы мужа и постаралась — хотя бы перед посторонними — сделать вид, что вечная холодность Стефана нисколько её не уязвляет. Сделать вид, что её, Марию, нисколько не трогает безразличие супруга.

На деле же его неизменное равнодушие, которым были отравлены все восемь лет их брака, уязвляло Марию. Обижало. И сильно. Уязвляло с того самого первого дня, когда Мария вложила свою ладонь в руку мужа перед алтарём, а муж на неё даже не взглянул. С первой брачной ночи — что официальной, когда Стефан, коротко поклонившись, поторопился поскорее покинуть спальню, сославшись на слишком юный возраст новобрачной, что настоящей, случившейся где-то через год после свадьбы.

Тогда, в день их свадьбы, Стефан на неё тоже не смотрел.

Он почти не улыбался в тот день. Не выглядел не то что счастливым — хотя бы довольным тем, что Мария досталась ему в жёны. Не улыбался он ей и теперь, когда она стала матерью двоих его детей. И не особенно желал говорить, если на то не было необходимости.

Он вообще никогда на неё не смотрел. Всегда — сквозь неё. Словно Мария была пустым местом. С самого первого дня, когда Мария оказалась в этой холодной чужой стране, когда впервые увидела того, кого Создатель предназначил ей в мужья. Увидела красивого молодого мужчину с янтарными глазами, приятным голосом и безупречными манерами. Мужчину, который за восемь лет брака так по-настоящему на неё и не взглянул. Мужчину, вежливость и обходительность которого по отношению к ней были столь безупречны, что от них веяло могильным холодом.

Иногда отчаяние доводило Марию до греховных мыслей — может быть, ей, и впрямь, стоит внять совету своей новой фрейлины, легкомысленной Катрины, герцогини Лехолейнской. Восемнадцатилетняя Катрина полагала, что Марии стоит заставить мужа ревновать. Стоит найти при дворе небольшое увлечение — красивого пылкого юношу или галантного молодого мужчину. Тогда, полагала Катрина, взревнует даже глыба льда, как она всегда называла Стефана.

И иногда Марии казалось, что ей стоит так поступить. Стоит вынудить Стефана испытывать к ней хоть что-нибудь, кроме этого гнетущего ледяного равнодушия.

Но решиться на этот шаг было страшно.

Стефан и Мария чинно проследовали за императором и старшими принцами к уже расставленным креслам, заняли свои места — Стефан, пусть и был самым младшим из четырёх сыновей императора, обыкновенно занимал на всех приёмах место по левую руку от отца⁽¹⁾. Занял и теперь. К ярости принца Оноре. И к явному неудовольствию принцессы Анны, считавшей подобное пренебрежение к законам первородства, наглостью, если не больше.

Мария старалась вести тише, чтобы не привлекать к себе внимания Оноре и Анны. И Карлоса, который, внимая словам жены, нет-нет, а начинал смотреть на Стефана и Марию с недовольством. Старалась Мария вести себя любезнее. Особенно по отношению к принцу Августу. И выглядеть довольной. И спокойной.

Но вновь пронзительно и громко завыла волынка, и Марии — как и всегда прежде — нестерпимо захотелось сбежать. Но совсем рядом сидел и наслаждался зрелищем император. Ещё ближе сидел Стефан... И Мария осталась сидеть, стараясь не слишком теребить в руках обшитый кружевом носовой платок. И, кажется, она даже старалась улыбаться.

Она видела, как легкомысленная Катрина, схватив за руку кого-то из молодых кавалеров, ринулась танцевать. В самую гущу танцующей толпы. Не стесняясь никого. Даже собственного мужа, оставшегося стоять рядом с императором. Отправился танцевать и герцог, которому, на взгляд Марии, не по возрасту уже было подобное веселье.

— Не желаете ли вы танцевать, ваше высочество? — услышала Мария бесцветный голос Стефана и вздрогнула от неожиданности.

Янтарные глаза Стефана вновь — и смотрели, и вместе с тем не смотрели на Марию. Кажется, таким же взглядом он мог бы смотреть на мебель. Или на растительный орнамент под потолком. Даже на собаку или кошку так не смотрят. Даже на красивую статую в саду или на восковую кукллу.

Сама идея танцевать здесь приводила Марию в ужас. Она ещё раз посмотрела на веселящихся людей и едва удержалась от того, чтобы отвернуться или скривиться. У танцующих дам можно было увидеть туфли. И даже — чулки.

— Нет, благодарю вас! — почти пискнула в ответ Мария, сильно смутившись одной мысли, что окажется в этой толпе. Что её ноги тоже окажутся видны всем, кто только захочет посмотреть.

— Надеюсь, вы простите мне, что сам я, пожалуй, потанцую, — равнодушно ответил Стефан, поднимаясь с кресла.

Мария смотрела, как он пригласил танцевать свою незаконнорожденную кузину — одну из внебрачных дочерей герцога Туаредского. Как же её звали? Мария не помнила. Эта женщина никогда не занимала её. В конце концов, эта женщина была всего лишь незаконнорожденной. Даже не особенно красивой. Не особенно изысканной. Эта женщина была слишком полной, слишком просто одетой, слишком говорливой. Она смеялась слишком громко, улыбалась слишком открыто, двигалась не больно-то ровно.

А, между тем, ей Стефан улыбнулся. Не той улыбкой, что предназначалась вельможам — медовой, почти ласковой, но словно бы ядовитой. Нет. Кузине Стефан улыбался совсем иначе, и эту улыбку Мария не знала, как описать словами.

Ей, Марии, не доставалось даже медово-ядовитых улыбок Стефана.

Мария отвела взгляд от танцующих и поджала губы. Вероятно, стоило уйти. Сказать свёкру-императору, что у неё, Марии, разболелась голова. В конце концов, это даже не было бы обманом. У Марии больше не было сил улыбаться и делать вид, что всё хорошо. Не было сил слушать эту музыку.

Желание как-то разозлить мужа, причинить ему боль, не меньшую, чем испытывала сама Мария все восемь лет, с каждым днём становилось почти невыносимым.

1) Согласно местным традициям именно второй сын (в случае отсутствия сыновей у старшего брата) императора должен занимать место по левую руку от монарха

Вернуться к тексту