Колокола (гет)

— Немедленно отойдите от меня, неугомонный мальчишка! — весело смеялась Лиззи, шутливо отталкивая от себя Стефана. — Отпусти же, дурак! Ещё успеешь нацеловаться, когда обвенчаемся! А пока ты всего лишь жених — трогать меня не смей!

Вообще-то, ему не следовало приходить к ней в это утро. Не следовало видеть её в свадебном уборе прежде, чем начнётся венчание. Но Стефан просто не сумел удержаться. Ему так хотелось её увидеть! Может, оттого и была придумана эта традиция? Чтобы жених и невеста не преступили черту раньше, чем на то будет благословения церкви?

Утро перед свадьбой — счастливое, волнительное утро — тянулось и пролетало мимо одновременно. Стефан не знал, который сейчас час, и отчего-то это совсем его не волновало, хотя обычно казалось мучитетльным, не понимать, сколь много прошло времени.

Светло-серые глаза Лиззи сияли. А её улыбка... О, Создатель, как она улыбалась! Всё вмиг становилось неважным, стоило только её лицу просиять, стоило только расцвести этой солнечной улыбке. Стефану порой казалось, что он готов отдать за её чудесную улыбку всё на свете, если бы Лиззи только попросила. Казалось, что он, Стефан, готов ради неё отречься от всего. Предать всех на свете. Отыскать и покорить дракона или ринуться в бой в одиночку против целой армии. Или совершить ещё какую угодно глупость. Лишь бы только она всегда улыбалась ему так же, как улыбалась сейчас.

Но Лиззи ни о чём его не просила. Она улыбалась Стефану свободно и просто так, ни для чего, смеялась вместе с ним над забавными или уродливыми чертами приближённых, раззадоривая, подначивая, толкая на глупости, распаляя что-то в его сердце. Иногда Лиззи смеялась и над ним самим, но обычно обидчивый, обычно гордый почти до гордыни Стефан готов был простить ей всё, что угодно, лишь бы она была счастлива.

Нехотя Стефан чуть разжал руки, и Лиззи, всё так же весело смеясь, легко вывернулась из его объятий и, отбежав к зеркалу, повернулась и показала язык. И тут же отвернулась, чтобы на себя взглянуть. Вид ей, кажется, не слишком понравился.

— Можете ли вы, Елизавета, пообещать что дадитесь мне после свадьбы? — с предельной серьёзностью поинтересовался Стефан, чуть склонив голову вправо. — И стоит ли мне верить вашему устному обещанию или лучше заключить договор на бумаге во избежание недоразумений? Думаю, что мне необходимы гарантии.

Лиззи громко фыркнула, явно оценив его шутку. Потом хихикнула — совсем не так, как хихикали кузины или дамы при дворе дяди Стефана, Августа. Но к Стефану Лиззи так и не повернулась, уставившись вместо этого на своё отражение со всем вниманием.

Прядь вьющихся пшеничных волос Лиззи выбилась из причёски, веснушчатые щёки раскраснелись, а голубая с синей и золотой вышивкой юбка чуть измялась... Платье, пожалуй, даже на крайне невнимательный и непритязательный взгляд, едва ли могло сойти за сшитое по последней столичной моде. К тому же, в талии и груди платье было Лиззи широко даже после всех усилий, приложенных, чтобы несколько ушить его, а к подолу пришлось пришить полосу ткани, чтобы юбка не оказалась неприлично коротка.

Но это свадебное платье, как знал Стефан, когда-то принадлежало ещё матери Лиззи, а до того — и бабке. Они обе надевали его на свадьбу. И Лиззи, рано осиротевшая, вероятно, всем сердцем желала в этот день, в день своей свадьбы, быть хоть немного ближе к матери. Даже если это означало всего лишь почувствовать своей кожей прикосновение той же ткани, что когда-то касалась кожи её покойной матери.

Стефан бы тоже не отказался, пожалуй. Хотя собственной матери он не знал вовсе.

Лиззи тщетно пыталась разгладить юбку, убрать от лица непослушную прядь, что всё никак не желала лежать смирно. А Стефан лишь любовался. Тихо, молча, немного со стороны. И думал — о том, что ждёт их обоих дальше. О ярости Августа — первой, с которой им придётся столкнуться. О гневе императора, и без того не больно жалующего своего младшего сына. Вероятно — о возмущении многих грандов И о том, каким неважным это всё становилось в свете того, что Лиззи дала своё согласие на то, чтобы стать женой Стефана.

— Ну и, спрашивается, что ты наделал, а? — слабо возмутилась Лиззи, придирчиво разглядывая себя в зеркало. — Шарлотта с Анной так долго меня причёсывали — и что теперь? И матушкино платье совсем помял! Теперь я буду выглядеть как какая-то простолюдинка!

— Ты хороша и так, — неуклюже возразил Стефан.

По мнению Стефана, всё это — и прядь волос, и не достойный знатной дамы румянец, и измятое старое платье — было не стоящей внимания ерундой, а Лиззи сейчас была и так чудо как хороша. А потому ей определённо не стоило забивать себе голову тем, насколько ровно лежали её волосы или не слетел ли с головы головной убор.

Если уж говорить совсем начистоту, Стефан вообще полагал, что в таком виде — немного растрёпанная, немного сердитая и взволнованная — Лиззи была даже краше, чем всегда. А её подвижное, живое, пусть и не славившееся идеальными пропорциями, лицо в глазах Стефана могло затмить любую идеальную маску, которыми казались порой лица столичных красавиц.

Впрочем, едва ли Лиззи его, Стефана, поняла бы в этом. Она редко соглашалась с его мыслями и идеями, кажется, нисколько не впечатлённая его титулом и происхождением. Вот и сейчас на его слова Лиззи лишь недоверчиво хмыкнула и возобновила свои попытки как-то уложить в причёску непокорную прядь.

— Я, если ты не знал, выхожу замуж за принца, Стефан! — хитро прищурившись заговорила вдруг Лиззи тем менторским тоном, что неимоверно раздражал Стефана весь первый год их знакомства, а теперь, когда они оба выросли, казался даже забавным. — И пусть тебя за эту нашу выходку скорее всего лишат титула, на нашей свадьбе я должна выглядеть достойно того, чтобы хотя бы простолюдины посчитали меня похожей на принцессу.

Принцессой!.. Да, Лиззи, пожалуй, не больно-то была похожа на принцессу, что смотрели на Стефана с портретов. Даже на собственных портретах Лиззи умудрялась выглядеть собой — смешливой, хитрой, непоседливой девчонкой, что в одиннадцать могла пуститься в одиночку на поиски четырёхлистного клевера, придумать свою собственную историю для Хозяйки гор и рек, которую почитали и боялись здесь, на севере, ещё с языческих времён, или же, спрятавшись в родовой крипте старого замка, притвориться этой самой Хозяйкой, чтобы напугать братьев и Стефана. Нет, конечно, Лиззи, может, и сумела бы сделаться похожей на принцесс с портретов или столичных придворных дам, если бы того захотела, но Лиззи — слава Создателю — никогда этого не желала. Ни в детстве, когда Стефан с ней только-только познакомился, ни теперь, когда до девятнадцатых именин ей оставалось чуть меньше месяца.

Наверное, это в ней и подкупало Стефана больше всего остального.

У него самого никогда не доставало храбрости, чтобы окончательно сбросить с себя постылую маску приличествовавших принцу степенности и спокойствия. Никогда не доставало храбрости открыть перед посторонними свои истинные чувства, проявить публично что гнев, что радость, что любовь.

Лиззи шагнула к столу и задумчиво крутанула старинный кубок. На кубке красовался герб семьи Стефана — два дракона, больше похожих на одного дракона с двумя головами. Кубок, как только Лиззи убрала руки, покатился и с жалобным звоном упал на пол.

— Твой род достаточно древний, — возразил Стефан, постаравшись вложить в свой голос всю свою уверенность и храбрость. — У нас с тобой есть минимум два общих предка, и твой брат станет богатейшим человеком в империи после Августа, когда достигнет совершеннолетия.

Вообще-то, храбрым себя Стефан совсем не чувствовал. По правде говоря, он чувствовал себя сейчас кем угодно, но только не храбрецом.

Стефан чувствовал себя глупцом, что ставит свою собственную потребность в Лиззи выше, быть может, не только собственного благополучия и спокойствия, но, что было куда хуже, вероятно, и её благополучия и спокойствия тоже. И осознание этого терзало его больше, чем опасения потерять расположение и заботу Августа — единственного человека одной со Стефаном крови, расположение которого для Стефана не было безразлично.

Но отказаться от неё... Отказаться от Лиззи... О, Стефан чувствовал себя не в силах отказаться! Рядом с ней он чувствовал себя способным на глупости. На какие-то поступки — пусть даже и не больно-то разумные. Рядом с ней он чувствовал, что маска — та приклеившаяся не то что к его лицу, к его душе маска — идёт трещинами.

— То было лет двести назад. И, к тому же, я всё-таки, никакая не принцесса, — рассмеялась Лиззи и уселась прямо на стол. — Я не дочь короля. Даже не дочь какого-нибудь захудалого иностранного герцога. И я совершенно не подхожу для роли принцессы. Или — упаси Создатель — для роли императрицы, храни Создатель как можно дольше твоих братьев и племянника, чтобы тебе никогда не посчастливилось унаследовать трон.

— Ты подходишь мне, — признался Стефан, понизив голос до такой степени, что и сам почти его не расслышал.

В конце концов, если бы Стефану нужна была та, кто подойдёт на роль императрицы, в его жизни всё было бы куда проще. Не пришлось бы ничего придумавать, ни о чём волноваться. Всё решил бы один разговор — может быть, с дядей. Или даже с отцом. И ему, Стефану, тотчас подыскали бы иностранную принцессу, как когда-то поступили с тремя его старшими братьями.

Но что проку было от принцесс, если при мысли о них в душе Стефана не просыпалось ничего, кроме глухого, всеобъемлющего раздражения?

Что-то в глубине светло-серых глаз Лиззи дрогнуло.

— И это правда, — задумчиво согласилась Лиззи и спустя мгновенье очень хитро улыбнулась. — Кто-то же должен вытаскивать тебя из того болота благоразумия, куда ты загонишь себя и окружающих, только дай тебе волю!

Лиззи зачем-то шагнула прямо к Стефану. Встала перед ним.

Ещё каких-то пару лет назад Лиззи была выше его ростом, почему-то подумал Стефан, любуясь тем, как сияет солнце в светлых волосах его невесты. А прошлой весной он так прибавил в росте, что перегнал не только её, но и её брата Джорджа, и своего брата Бартоломью, а этой весной — и Карлоса с Оноре, и своего отца, и даже Августа.

— Ты совершаешь преступление, беря меня в жёны, Стефан, — Лиззи нежно коснулась своими холодными пальцами его щеки, и Стефан не сумел удержаться, чтобы не накрыть её ладонь своей ладонью. — Отец никогда не простит тебя за это. И герцог Туаредский тоже. И ты едва ли сможешь претендовать на власть, если такой шанс и возникнет. Уверен, что не пожалеешь о нас? Пока ещё можно всё отменить...

О... Его величество император не мог простить смерти своей жены Стефану все восемнадцать лет его, Стефана, жизни. Стефан не был уверен, что стоит надеяться на отцовское прощение, коль уж так и не сумел его получить за все эти годы. А Август... Август будет в ярости, понимал Стефан. Вполне стоило опасаться за целостность своей спины, когда Август обо всём узнает. Вскипал Август всегда быстро, но кипел, к счастью окружающих, обычно недолго. Однако, пройдёт ли ярость Августа столь же быстро в этот раз, Стефан не был уверен.

— Ты передумала выходить за меня? — поинтересовался Стефан, чувствуя как сердце замирает от ужаса при одной мысли об этом. — Я пойму, если это так. Моё... происхождение несёт в себе определённые... сложности. Быть может, тебе лучше передумать, если ты боишься или не хочешь этих сложностей. Потому что я сам передумать не смогу.

— Прекрати говорить глупости, Стефан. Я бы отказала тебе сразу, если бы не захотела всех этих сложностей, — покачала головой Лиззи, и во взгляде её он увидел нежность, которая всегда его опьяняла. — Или бы в тот же день рассказала обо всём герцогу Туаредскому, и мы с тобой сейчас здесь не беседовали.

Стефан почувствовал, как в груди потеплело.

— Последние года четыре я молился, чтобы тебя не выдали замуж, пока мне не исполнится восемнадцать ⁽¹⁾, — признался он тихо, не в силах выпустить её пальцев. — Или, чтобы ты поскорее овдовела, если твои опекуны отыщут тебе жениха раньше, чем я смогу сделать предложение.

Лиззи хихикнула. Потом хихикнула вновь. Убрала ладонь с его щеки и, наконец, расхохоталась. Весело. В голос. Так как едва ли когда-нибудь позволил бы себе рассмеяться Стефан. Непослушная светлая прядь, заметил он, от резкого движения головой вновь выбилась из причёски. Но Лиззи этого, кажется, теперь не замечала.

— Пожелание поскорее овдоветь — именно то, что желает услышать любая девушка в преддверии свадьбы, Стефан! — выдавила она сквозь хохот. — Не уверена, что моя жизнь с тобой окажется долгой, но, во всяком случае, не будет скучной!

От последнего предложения Стефан вздрогнул, будто кто-то его ударил. Стоило ли им бежать из империи сразу же, как прозвонят свадебные колокола? Следовало ли им бежать за море, прятаться там, просить у кого-то убежища? Или стоило искать убежища здесь? Стефану захотелось вдруг броситься в ноги к Августу. Захотелось умолять Августа о приюте и защите в тот миг, когда император узнает о женитьбе младшего из сыновей. Нелюбимого из сыновей, если уж на то пошло. Наверное, Стефан так и сделал бы ещё раньше, если бы только был шанс, что Август не отменит свадьбу раньше, чем всё свершится.

Лиззи покачала головой и нахмурилась.

— Не надо, Стефан, — сказала она отчего-то строго. — Пожалуйста, давай не будем сейчас думать о дурном, что ещё не случилось. Что, может быть, вообще не случится. Сегодня я хочу быть счастлива. И хочу, чтобы ты тоже был счастлив.

Лиззи стояла так близко, что можно было почувствовать тепло её дыхания. Стефан позволил себе прижаться губами к её веснушчатой щеке и отпрянул при мысли, что ещё один миг, и он просто не сумеет остановиться, если она всё ещё будет рядом.

Спустя несколько часов колокольный звон известил жителей герцогства о том, что венчание принца Стефана Балара и Елизаветы Кернкол в соборе святой Елены состоялось.

Август вернулся в свои владения спустя десять дней. Уже злой — не иначе как радостная новость о самовольной женитьбе младшего из племянников застала его ещё в столице. В тот же день — или, если быть совсем точным, тем же ранним утром — Август вызвал Стефана к себе в кабинет и отвесил «драгоценному воспитаннику» столь сильную пощёчину, что тому с трудом удалось удержаться на ногах.

Наверное, стоило опустить взгляд или кинуться на колени — все многочисленные незаконнорожденные кузены и кузины, все слуги замки говорили, что признание вины, слёзы и мольбы о прощении тушили гнев герцога лучше всего. Но Стефан никогда не умел плакать, кланяться и молить о прощении. Даже тогда, когда, наверное, следовало.

— Кто разрешил тебе это сделать?! — прогремел Август и замахнулся вновь, но, встретившись со взглядом Стефана, почему-то не ударил.

— Я не спрашивал разрешения, Август, — Стефан выпрямился и вскинул подбородок, словно накануне дядиного возвращения не прокручивал эту сцену тысячи раз и не уговаривал себя молить о пощаде и поддержке. — Мне уже восемнадцать лет, я люблю Елизавету, и поэтому я взял её в жёны. И мне для этого не нужно ничьё разрешение.

Взгляд Августа потемнел, и на мгновенье Стефан подумал, что тот может забить его до смерти. Наверное, так было бы даже лучше, мелькнула в голове Стефана следующая мысль. Так, быть может, Лиззи меньше станет грозить гнев императора. Да и Август не станет терзать несчастную вдову. Особенно если вдруг окажется, что та носит дитя.

Но Август отчего-то не спешил обрушивать свою ярость на голову Стефана. Тот видел, как играли желваки на дядином лице, как страшно сверкали голубые — как у дальнего предка на старинном портрете — глаза. По правде говоря, никогда прежде лицо Августа не казалось Стефану таким страшным. И всё же, Стефан не мог просить прощения за то, о чём, по правде говоря, нисколько не жалел. А потому — молчал, ожидая своего приговора.

— Твой отец лишит тебя и всех твоих детей всяких прав на чёртов трон! — проревел Август и устало опустился в кресло. — Налей-ка мне вина, мальчишка! И шевели ногами, будь добр!

Стефан подошёл к столу и перелил вино из графина в бокал. Принёс его Августу. Тот взял бокал, но присесть в соседнее кресло не предложил. А потому Стефан садиться не стал.

— Я младший сын из четырёх и никогда не стану императором, Август, — со всей твёрдостью, на которую только был способен, ответил он. — Это мои старшие братья имеют права на трон, на земли, на власть, но я и без женитьбы никогда не имел этих прав.

В конце концов, подумал Стефан, у Бартоломью был сын. Они были почти ровесники со Стефаном — каких-то три года разницы. Императором после смерти отца станет Карлос как первенец. Или Оноре как наиболее... злобный. Или Бартоломью — как единственный имеющий сына из всех четверых детей императора. Стефану и без Лиззи трон нисколько не светил уже как пятнадцать лет, если не все восемнадцать. А с ней... С ней Стефан готов был навсегда покинуть империю и сделаться стряпчим в какой-нибудь нищей конторке.

Брошенный Августом в сторону Стефана взгляд был, мягко говоря, суровым. По правде говоря, никогда прежде Август не смотрел на племянника так. Впору было съёжиться от страха под этим взглядом. Или тут же разрыдаться.

Все надежды на благополучный исход таяли на глазах.

— Трон никогда мне не достался бы и без этой свадьбы, дядя, пойми же! — Стефан гордо поднял голову. — Да и не нужен он мне, если рядом не будет её!

Август пил своё вино и молчал. Только смотрел. Так зло, как никогда раньше на племянника не смотрел. Молчание Августа всегда говорило больше, чем любая вспышка ярости, что обычно быстро стихали, стоило «противнику» сдаться и попросить о пощаде. А сейчас... Впору было испугаться. Но за себя Стефан отчего-то больше не мог бояться.

Весь страх, что он сейчас испытывал, был за Лиззи. Хотя она выглядела счастливой все эти десять дней. Часто смеялась. Говорила, что нисколько не боится. Ничего не боится. Что готова отправиться за Стефаном хоть на край света, если понадобится. И, наверное — действительно, нисколько не боялась. Возможно, Стефан испытывал страх за них обоих.

Возможно, стоило хоть как-то показать своё смирение. Готовность положиться на милость Августа. Ведь человека более великодушного едва ли можно было найти в империи, не смотря на... вспыльчивый нрав. Только вот смирения в Стефане никогда не было в достатке. Ни в детстве, когда его гордыня нередко оборачивалась ему во вред, ни теперь, когда минуло его совершеннолетие.

— Я прекрасно пойму, если ты меня прогонишь из своих земель, Август, — добавил Стефан, с большим трудом заставив себя говорить чуть тише, чтобы хоть так показать осознание всей тяжести своего проступка. — Я знаю, как сильно подвёл тебя своим решением, и мне жаль, что я доставил тебе неудобства. Но о свадьбе я не жалею. Я люблю Лиззи и не могу представить себя без неё.

Если Август прогонит их, им с Лиззи придётся не так-то легко, понимал Стефан, и сердце его ныло от понимания того, в какую сложную ситуацию он её, Лиззи, поставил. До совершеннолетия старшего из её младших братьев, Джорджа, оставалось ещё почти полгода. К тому же, Джордж не сумел бы противостоять гневу императора, даже если бы захотел поддержать сестру. И не сумеет даже через полгода.

На собственных братьев Стефан тем более не сумел бы положиться. Оноре его ненавидел. Всегда — за смерть их матери, скончавшейся в родах младшего сына. А Карлос и Бартоломью просто не стали бы подвергать себя риску прогневать отца.

Останется только бежать. И бегать и скрываться всю оставшуюся жизнь, потому что едва ли их оставят в покое. Не отец точно. И не Карлос с Оноре.

Август повернул голову и, прищурившись, посмотрел на племянника. Внимательно оглядел с головы до ног, словно видел впервые. По взгляду Августа Стефан понял — гнев дяди несколько поутих, и теперь не пылает, а скорее тлеет. И, может быть, вскоре и вовсе погаснет.

— Я всё ещё злюсь на тебя, скверный мальчишка! И не думай, что я не желаю немедленно отлупить тебя до беспамятства, чтобы ты навсегда о том запомнил, — в голосе Августа, и впрямь, отчего-то несколько поубавилось гнева, а вследующее мгновенье Август вдруг расхохотался. — Но я всегда мечтал посмотреть на что-то, сделанное не моими руками, что выведет из себя моего дражайшего братца. Видел бы ты своего отца, мальчик! Я думал — у него вот-вот удар случится! Признаться, подобной пылкости я ожидал скорее от Оноре, чем от тебя! Я всегда полагал, что именно он похож на меня больше всего. Но ты, оказывается, тоже на меня похож.

Стефан молча стоял и смотрел, не смея поверить своему счастью. Кажется, Август вовсе не спешил их прогонять. Кажется, у них с Лиззи, всё ещё была надежда на его поддержку и защиту. Надежда, что всё будет в порядке.

Горячая признательность Августу за его неожиданное понимание заполнила сердце Стефана. Ему впервые от радости почти нестерпимо захотелось броситься дяде на шею. Он, наверное, и сделал бы так, будь их отношения чуточку теплее и ближе. И впрямь, сделал бы — позабыв о приличествующих принцу манерах.

— Я постараюсь поговорить с Максимианом и умалить его гнев, — бросил Август, не глядя на Стефана, куда-то в сторону. — А теперь — убирайся вон отсюда. Не хочу тебя видеть в этом доме. Хочешь — убирайся в старый замок вместе со своей девкой. И не показывайся мне на глаза, пока я сам тебя не позову.

— Благодарю, — Стефан, который от облегчения почувствовал себя безвольной тряпичной куклой, с трудом заставил воё тело склониться в вежливом поклоне. — Это весьма щедро с твоей стороны, Август. Спасибо.

Стефан покинул кабинет Августа, и, когда дверь захлопнулась за ним, неожиданно столкнулся взглядом с Лиззи. Она, едва одетая, в халате поверх ночной рубашки, с рассыпавшимися по плечам волосами, стояла у колонны и сжимала что-то в прижатых к груди руках. Впервые со дня свадьбы Стефан видел в её лице волнение. Почти страх.

Увидев Стефана, Лиззи бросилась к нему. Остановилась, взглянула в его лицо и с облегчением рассмеялась. Кинулась ему на шею.

— Я думала, мне придётся умолять герцога о милости, — горячий шёпот обжёг ухо Стефана. — Ты никогда не умел обходиться с герцогом Туаредским так, чтобы избежать наибольших потерь...

Стефан вдохнул запах светлых волос Лиззи и с нежностью подумал, что теперь им обоим не нужно будет ничего бояться.

1) По местным законам до восемнадцати лет Стефану требовалось бы разрешение его отца или другого опекуна, чтобы сделать предложение о браке.

Вернуться к тексту