3:18 (джен)

Пустая комната дышала пылью и сыростью — затхлым запахом забвения, что поселяется в давно брошенных домах. Сюда изредка свозили ненужное барахло и оставляли гнить. Никто за ним не вернется — можно не беспокоиться.

Наручники щелкнули резко, почти весело. Сначала правое запястье. 

Потом левое.

Холодный металл впился в кожу и Дин невольно дернулся — тело среагировало раньше, чем он успел себя остановить.

Он сидел на бетонном полу, намертво прикованный к ржавой трубе. Руки надежно зафиксированы за спиной.

Дину четырнадцать, но выглядит он старше. Высокий, широкоплечий, мышцы уже четко прорисованы бесконечными тренировками не делающими скидок ни на возраст, ни на усталость.

Джон опустил ключ в карман куртки. 

Встал напротив и скрестил руки на груди, глядя на старшего сына со знакомым до тошноты выражением «это для твоего же блага».

— Запоминай, — отчеканил отец. — Повторять не буду. Ты уже не ребенок, Дин. Когда тебя схватят, ни скрепки, ни гвоздя под рукой может не оказаться. Ты должен уметь работать с тем, что у тебя есть.

Джон проговаривал инструкцию чётко, размеренно, по пунктам — как всегда, когда объяснял, как наточить нож, как перезарядить дробовик или как одним движением вскрыть глотку оборотню, чтобы тот и гавкнуть не успел.

— Большой палец — самое слабое место, продолжал он тем же ровным, ледяным тоном. — Вывихни его. Прижми к ладони и резко дерни в сторону мизинца. Сустав сместится, кисть станет уже. Вытащишь руку — потом вправишь. Будет больно, но ты выдержишь. Твоя задача — не тянуть. В реальной жизни времени на жалость к себе просто не будет.

Он сделал короткую паузу, глядя сыну в глаза.

— Я вернусь через несколько часов. Справишься — молодец. Не справишься… значит, будешь сидеть здесь, пока не научишься.

— Пап… — голос Дина дрогнул, но он быстро стиснул зубы. — А Сэм?

— Я сам заберу его из школы. Не отвлекайся.

Дверь захлопнулась. Шаги отца стихли в коридоре.

* * *

Сначала было нормально.

Ну, насколько это вообще может быть нормально.

Дин подергал цепь, попробовал провернуть кисть — бесполезно. Металл впивался в кожу, оставляя красные полосы. Он изворачивался, выкручивал запястья под немыслимым углом, менял положение — сидел, вставал, снова садился.

Тело, изменившееся за лето, предало его: ладони стали слишком широкими, кости — слишком крепкими. Теперь свобода стоила куда дороже, чем просто содранная кожа.

Минуты тянулись медленно. Комната тонула в тишине, нарушаемой лишь гулом старого холодильника где-то в углу и далеким шумом трассы за окном.

В горле пересохло. Язык прилип к нёбу. Голод вгрызался в ребра, но настоящей пыткой была тишина и тяжёлая, неотступная мысль: отец действительно ушёл.

Не на час. Не на два. На «несколько часов». И вернется только тогда, когда Дин докажет, что достоин называться его сыном.

Дыши.

Ты знаешь, как это делается.

Ты видел.

Ты сможешь.

Он в который раз ощупал свои руки. Большой палец правой казался таким… обычным. Всего лишь кость, сустав, тонкая кожа.

Чтобы его вывихнуть — нужно самому себе причинить боль. Намеренно. Это хуже, чем бить по груше до крови на костяшках. Хуже, чем падать с бревна во время тренировок на равновесие.

Я не могу. Я не смогу. Пап, пожалуйста…

Слезы жгли глаза, но Дин не позволил им пролиться. Винчестеры не плачут. Особенно когда никто не видит.

Он сжал зубы и попробовал.

Осторожно. Слабенько.

Не смог.

Боль вспыхнула слишком резко — будто поймав его на желании сдаться.

Нет.

Нет-нет-нет.

Не сейчас.

Дин упрямо уставился в пол.

Просто надо решиться. Это же быстро — один рывок, и все. Свобода.

Он попробовал снова, сильнее.

И снова не смог.

Прошло, наверное, четыре часа. Может, пять. Он не считал. Дин уже не чувствовал пальцев — они онемели. Жажда стала пыткой: рот будто набит ватой, голова налилась свинцом, мысли путались, словно в лихорадочном сне. Он представлял, как отец забрал Сэма и сейчас они едят сэндвичи на заправке. Пьют холодную колу из банки. А он сидит здесь. Как собака на цепи.

Дин пробовал, честно.

Еще раз, потом еще и еще.

Потом просто сидел, уставившись в пустоту.

Его замутило. Сначала едва заметно, потом все сильнее. Пустой желудок скрутило спазмом. В какой-то момент его вырвало горькой желчью прямо на пол. Он закашлялся, согнувшись пополам и вытер рот плечом, потому что руки… руки все еще были скованы.

Горечь жгла горло. Воздух застревал в легких.

Дин зажмурился.

Соберись, Дин. Ты не имеешь права сдаться. Это приказ.

Он глубоко вдохнул, задержал дыхание и резко, безжалостно дернул правую кисть вниз, одновременно выворачивая большой палец и прижимая его основание к ржавой трубе.

Хруст.

И звенящая тишина.

Боль была ослепительной, всепоглощающей — горячей, как расплавленный металл. Дин закусил губу до крови, но всё равно не удержал глухой, животный, задушенный крик. Слезы все-таки прорвались и потекли грязными дорожками по щекам. Мир взорвался белой вспышкой и сжался до одной пульсирующей точки агонии в кисти.

Он пытался отдышаться, всхлипывая сквозь зубы.

Соберись.

Его снова вырвало — от шока, от боли, от слабости. Дин трясся всем телом, захлебываясь собственными слезами.

Но рука… рука стала уже.

Он потянул. Кожа ободралась, кровь потекла теплым ручейком по запястью, но ладонь выскользнула из стального кольца. Левая рука осталась прикованной.

Дин почти потерял сознание от дикого облегчения. Несколько минут он просто сидел, привалившись лбом к холодной трубе, и дрожал как в лихорадке.

Не думая. Не чувствуя ничего, кроме боли.

Он уронил голову на грудь и выдохнул, почти беззвучно:

— Пожалуйста… хватит…

Никто не ответил.

Собрав последние крохи воли, Дин заставил себя двигаться.

Гвоздь. Где-то должен быть гвоздь.

Дин огляделся и нашел его внизу, на полу — темный, почти сливающийся с грязью. Словно его специально уронили так, чтобы пришлось тянуться.

Чтобы было чуть сложнее.

Он развернулся, уперся плечом в трубу и сосредоточился на цели. Наручник на левой руке врезался в кожу, не пускал, правая кисть полыхала мучительной болью, мешая сосредоточиться, палец распух и посинел — но Дин упорно тянулся к гвоздю, срывая ногти.

Есть.

Еще двадцать мучительных минут ушло на то, чтобы вскрыть замок дрожащими, непослушными пальцами. Гвоздь то и дело выскальзывал, падал, царапал кожу.

— Давай… давай же…

Пожалуйста.

Щелк.

Замок сдался.

Дин растянулся на полу, тяжело дыша. Сил радоваться не было. Кисть пульсировала так, будто сердце теперь билось прямо в вывихнутом пальце. Он кое-как вправил его обратно — и на мгновение в глазах потемнело от новой вспышки боли.

Потом он встал и, шатаясь как пьяный, потащился по длинному коридору.

* * *

Он вошел в комнату, где ждал Джон.

За окном уже стемнело.

Джон сидел за столом, неторопливо и тщательно чистил кольт.

На разложенном диване, свернувшись калачиком под потрепанным старым пледом, мирно спал Сэм.

Увидев старшего сына, Джон отложил пистолет и поднялся.

Дин застыл на пороге, пошатываясь — грязный, бледный как привидение, с воспаленными от слез глазами, с запекшейся кровью на запястьях и распухшей правой рукой, которую он бережно прижимал к груди. Он едва держался на ногах, но все равно стоял прямо.

Джон медленно окинул его взглядом — с головы до ног.

Оценил.

— Три часа и восемнадцать минут, Дин. —произнес он ровным, низким голосом. —Долго. Но для первого раза — допустимо.

Он подошел ближе и положил тяжёлую ладонь сыну на плечо. Сжал — не сильно, но уверенно. Почти одобрительно.

— Молодец, сынок. Я знал, что ты справишься.

Дин кивнул. Горло сжалось так, что он не смог выдавить из себя ни звука. Только смотрел в пол.

— Иди умойся и спать. Подъем в шесть, как обычно.

Дин, шатаясь, прошел мимо отца и скрылся в ванной.

Он жадно приник к крану и пил, пил, пил, но никак не мог напиться.

Вода обжигала разодранные запястья, но Дин даже не поморщился.

Залез под душ, и стоял там неподвижно, пока вода не стала ледяной.

* * *

Он не помнил, как добрался до спальни.

Кулём свалился на идеально заправленную постель и рухнул в тяжелый, липкий сон как в бездонную черную пропасть.

Дина разбудил тихий шорох.

Младший брат сидел рядом, потирая кулачками сонные глаза. Сэму было десять, и он все еще выглядел по-детски хрупким, почти невесомым.

— Эй… — прошептал Сэм едва слышно. — Дин? Ты где был так долго?

Дин лег на спину и уставился в потолок.

Не ответил сразу. Слишком устал. Внутри зияла гулкая пустота.

Правая рука ныла под импровизированной повязкой из эластичного бинта, который он отыскал в аптечке.

— Тренировался, Сэмми.

Сэм подполз ближе, и забрался под одеяло к старшему брату, как делал, когда был совсем маленьким. Теплая ладошка осторожно погладила перебинтованное запястье Дина.

— У тебя рука болит…

— Нормально, — ответил Дин, но голос предательски дрогнул, выдав его с головой.

Сэм прижался лбом к его плечу — маленький, теплый, живой.

— Папа опять устроил тебе проверку, — тихо прошептал он. — Я бы сразу заплакал.

Дин закрыл глаза. Слезы снова подступили, но на этот раз он позволил себе одну-единственную. Она медленно скатилась по виску и бесследно исчезла в волосах.

— Ты бы справился, Сэмми — тихо ответил он. — Просто… я старший. Я должен быть первым. Потом покажу тебе.

Сэм обнял его осторожно, стараясь не задеть больную руку.

— Я тебя всегда жалею, — сказал он совсем тихо, почти неслышно. — Даже если папа говорит, что нельзя. Мне так жаль, Дин.

Дин не ответил. Молча повернулся на бок, обнял брата здоровой рукой и прижал к себе. Его все еще колотило от пережитой боли и невыносимого одиночества.

Но здесь, в темноте, с Сэмом рядом, было чуть легче дышать.

* * *

Джон стоял в дверях, не заходя в комнату.

Внутри царила тишина.

Маленький Сэм прижимался к брату, уткнувшись ему в плечо, а Дин, вздрагивая во сне, крепко обнимал его. Защищал. Как всегда.

Взгляд Джона задержался на их сцепленных руках.

Уголок его губ едва заметно дрогнул.

Он отвернулся, аккуратно прикрыл за собой дверь и вышел на крыльцо.

Щелкнул зажигалкой, глубоко затянулся. Дым обжег горло.

Джон медленно выдохнул, всматриваясь в ночь. Провел ладонью по лицу, стряхивая усталость, и коротко кивнул самому себе.

В следующий раз будет легче, сынок.

Все вокруг тонуло в непроглядной тьме.

А в доме его старший сын метался во сне, срываясь в тихие, нервные всхлипы, и отчаянно цеплялся за младшего брата — словно тот был единственным, ради чего стоит жить.