Засахаренные ананасы (гет)

Спустя несколько дней Драко понял, что неприметный чёрный дневник, забытый отцом в гостиной Слизерина после родительского визита, обладает сознанием влюблённого мальчика-подростка. Как такая дрянь вообще попала к Люциусу — оставалось только гадать. Может, забыл. А может, и не забыл — с отцом никогда нельзя было знать наверняка.

Он хотел отослать находку обратно совой, но любопытство взяло верх. Внутри было пусто, ни единой записи. Он написал «привет», и понеслось. Первую неделю дневник вёл себя прилично. Отвечал на вопросы, давал дельные советы по трансфигурации, один раз даже помог с эссе по истории магии, изложив события 1612 года в мельчайших подробностях, так что Бинс поставил «Превосходно» и подозрительно долго щурился на пергамент сквозь призрачные очки.​​​​​​​​​​​​​​​​

Потом Драко совершил роковую ошибку. Он пожаловался дневнику на Поттер.

Это вышло само собой. Тяжёлый день, проигранный квиддичный матч и эта невыносимая девчонка со своей метлой, своим «легендарным» шрамом и своей привычкой влезать куда не просят. Он написал что-то вроде: «Поттер опять всё испортила, ненавижу её кривые очки и эти дурацкие волосы, которые она даже не пытается привести в порядок, а хуже всего — когда она улыбается после победы, потому что весь стадион начинает орать, и у меня потом звенит в ушах «ПОТТЕР! ПОТТЕР!» до самого вечера».

Дневник ответил: «Расскажи мне подробнее».

Драко рассказал. Ещё. И ещё. И ещё немного про то, как она вечно нарушает правила и ей всё сходит с рук, и как Дамблдор начисляет Гриффиндору баллы за каждый чих Поттер, и как она смотрит на него с превосходством, от которого хочется запустить учебником прямо в её наглую физиономию. Он не сразу заметил, что блокнот перестал отвечать текстом. Вместо слов на страницах начали распускаться крохотные чернильные розы.

На следующее утро, когда Хэрри Поттер вошла в кабинет зельеварения, дверь за её спиной захлопнулась с таким грохотом, что Слизнорт уронил банку с жабьей икрой. Из-под крышки котла Драко повалил розовый дым, пахнущий ванилью и чем-то цветочным. А из его сумки, где лежал дневник, полились первые аккорды до невозможности слащавой мелодии, от которой даже Лаванда Браун поморщилась.

Двадцать пар глаз уставились на Драко.

— Что вы все пялитесь?! Это не я! — рявкнул он.

Но никто, конечно же, не поверил.

К четвергу ситуация стала просто невыносимой. Дневник срабатывал на Поттер с точностью часового механизма, радиусом в двадцать футов. Стоило ей оказаться поблизости — начиналось. В Большом зале во время обеда из тыквенного сока взлетели розовые пузыри и поплыли в сторону гриффиндорского стола. На трансфигурации дверь кабинета заклинило, и Макгонагалл пятнадцать минут пыталась её открыть, пока Драко стремительно бледнел, а Хэрри сидела через три ряда и с интересом наблюдала за происходящим. В библиотеке книги на ближайшей полке начали перелистываться сами, открываясь исключительно на любовных сонетах.

Пэнси Паркинсон решила, что Драко тайно влюблён в Хэрри, и устроила ему допрос, после которого он всерьёз задумался просить отца о переводе в Дурмстранг. Блейз Забини молча подсунул ему брошюру «Как пережить безответную любовь: пособие для юного волшебника». Крэбб и Гойл впервые в жизни проявили деликатность и просто перестали задавать вопросы, что само по себе напугало его куда больше, чем всё остальное.

К субботе Драко принял единственное верное решение: избавиться от этой мерзости. Теоретически можно было бы вернуть дневник отцу, но, представив, как Люциус Малфой получает сову с блокнотом, сыплющим розовыми лепестками, он передумал. Такое позорище в стенах Малфой-мэнора не выдержали бы ни предки на портретах, ни, возможно, сам мэнор.

Дождавшись позднего вечера, он сунул дневник под мантию и направился в единственное место, где, по его расчётам, никого не будет, — в туалет Плаксы Миртл.

Расчёты оказались верными ровно до того момента, когда ржавые петли выдали незваную гостью.

* * *

Удивительно, к чему может привести обычная поздняя прогулка по бесконечным коридорам и этажам Хогвартса. Вот вековые рыцарские доспехи приветливо машут тебе рукой, а за поворотом старик с выцветшего гобелена, в очередной раз поймав белую горячку, отчитывает тебя за короткую юбку. Позвольте, с каких же пор длина по колено стала короткой? Ненормальный. Очень хотелось огрызнуться, но она ограничилась выразительным взглядом и ускорила шаг. Шесть лет в Хогвартсе научили, что спорить с портретами — всё равно что спорить с Роном о квиддиче. Победить невозможно, а нервы уже не те.

И если бы это было самым ненормальным событием дня…

Проходя мимо туалетов на втором этаже, Хэрри уловила странные звуки за одной из дверей. Хлюпанье, бульканье и глухое бормотание, которое точно не предназначалось для посторонних. Она почти уговорила себя уйти, предвкушая родной мягкий матрас в гриффиндорской гостиной, но инстинкт лезть куда не просят сработал быстрее.

Ну, Хэрри, давай, той истории с философским камнем тебе ведь было мало.

Она помедлила секунду и потянула на себя медную ручку. Увы, протяжный скрип ржавых петель не дал ни единого шанса остаться незамеченной. Послышался всхлип и удар крышки унитаза о фарфоровую поверхность, а затем выскочила Плакса Миртл, разразившись истерическим смехом:

— Хэрри, ты как раз вовремя, посмотри, кого ко мне занесло!

Хэрри проследила за взглядом призрака. Виновник торжества притаился в дальней кабинке и, судя по всему, предпочитал оставаться анонимным. На мгновение стало даже как-то неловко. Может быть, это та девочка со второго курса, которая пробегала мимо неё днём? Судя по стремительно растущему носу, в него угодило проклятие «Энгоргио». Неужели его так и не смогли вернуть к прежнему размеру? Или, может быть, там вовсе не… девочка…

На влажный кафель, освещённый тусклым светом светильника, ступил ботинок не меньше сорок второго размера. Не передать того удивления, которое испытала Хэрри, подняв глаза на фигуру, облачённую в слизеринскую мантию. А уж это лицо — оно стоило всего золота Гринготтса.

— Если кто-то узнает, Поттер, — процедил светловолосый юноша, сжав кулаки до хруста в суставах.

Хэрри уставилась на раскрасневшиеся щёки Драко Малфоя, буквально утратив дар речи. Что этот сияющий пример чистоплюев из высшего магического общества забыл в женском туалете?

— Ч-что, — она запнулась, пытаясь совладать с собой, — ты тут делаешь, Малфой? — Разум наконец-то дал о себе знать, но сдерживать смех оказалось почти непосильной задачей. Уголки губ были готовы взмыть прямо к вискам. Вот же умора. Рон с Гермионой просто не переживут.

— Не твоего ума дело. — Драко дёрнул подбородком и шагнул к раковине, на ходу вытирая мокрые руки о мантию. Из кабинки за его спиной доносилось бульканье.

— Он пытался утопить книжечку! — ликующе сообщила Миртл, пролетая сквозь дверцу. — Маленькую, чёрненькую! Разговаривал с ней и ругался, да так грозно, что у меня аж желудок свело!

Лицо Малфоя приобрело оттенок, который Хэрри раньше видела только у свёклы.

— Заткнись, — прошипел он в сторону призрака.

— Не заткнусь! — Миртл сделала радостный кувырок в воздухе. — Мне тут скучно! А ты такой забавный, когда злишься!

Драко резко развернулся к Хэрри. В его глазах плескалось что-то среднее между «я тебя убью» и «нет, себя я убью первым».

— Значит так, Поттер. Слушай внимательно, потому что повторять я не буду. — Он нырнул обратно в кабинку и через секунду вернулся с мокрым чёрным блокнотом, с которого ручьями стекала вода. — Забери эту дрянь. Забери и никогда, слышишь, никогда не возвращай.

— С чего бы мне…

— Просто возьми! — Драко ткнул дневник ей в руки и рванул к выходу. На мокром кафеле его занесло, но он чудом удержался на ногах. А жаль. Кадр был бы шикарный.

У двери он обернулся. От привычного лоска не осталось и следа: волосы сбились в отдельные пряди и прилипли ко лбу, а мантию сплошь покрывали мокрые пятна.

— И если хоть слово об этом выйдет за пределы этого туалета… — он ткнул пальцем в её сторону, потом в Миртл, потом снова в неё и, не договорив, вылетел в коридор.

«Да-да, и твой отец узнает об этом, — мысленно закончила за него Хэрри. — Знаем, проходили».

Дверь хлопнула, и Плакса захохотала так, что задрожали трубы.

— Что это вообще было? — Хэрри наморщила нос и отвела руку с блокнотом подальше от рубашки, на которую уже попали брызги весьма неприятного происхождения.

— Понятия не имею. — Миртл повисла над раковиной, подперев щёку прозрачным кулачком. — Он писал что-то в эту книженцию, а потом начал кричать, швырять её об стену и в конце концов полез топить. Такой нервный мальчик, — она вздохнула мечтательно. — Мне нравятся нервные.

Хэрри посмотрела на книжку. Мокрая, потрёпанная, абсолютно невзрачная. На обложке поблёскивала медная табличка с выгравированными инициалами: «Том Марволо Реддл»​​​​​​​​​​​​​​​​.

Нужно было бросить её обратно в унитаз и уйти. Именно так поступил бы любой нормальный человек, но когда Хэрри Поттер вела себя как нормальный человек?

Смирившись с судьбой, она сунула непрошеный подарок Малфоя под мышку и направилась к двери.​​​​​​​​​​​​​​​​

— Вечно все приходят, поорут и уйдут! Никому нет дела до бедной Миртл. Вся моя жизнь — сплошная несправедливость.

— Смерть тоже, — буркнула Хэрри через плечо и вышла, оставляя за собой дорожку мокрых следов.

* * *

В спальне уже все спали, включая Гермиону, мерно сопевшую на соседней кровати. Вот всегда так: когда требуется хоть капля здравого смысла, его негде взять. Хэрри юркнула в постель, задёрнула полог, подсушила блокнот заклинанием и раскрыла на первой странице. Пусто. Лишь желтоватая от времени бумага и ни единой строчки. Она покрутила перо в пальцах. Глупость. Полная, абсолютная глупость.

Рука вывела самое простое:

«Моё имя Хэрри Поттер».

Секунду ничего не происходило. Потом под её строчкой начал проступать чужой ровный почерк с лёгким наклоном вправо:

«Привет, Хэрри Поттер. Меня зовут Том Реддл».

Уставившись на слова, Хэрри без колебаний написала:

«Что ты такое?»

Недолгая пауза, а затем:

«Нечасто встречаю такую прямоту».

«Ну, знаешь. А я нечасто переписываюсь с блокнотами».

Хэрри закусила кончик пера, ожидая ответа. Чернила проступали медленнее, точно там на другой стороне взвешивали каждую буковку.

«Воспоминание. Фрагмент шестнадцатилетнего ученика, запечатлённый в этом дневнике пятьдесят три года назад. Проще показать, чем объяснить. Хочешь посмотреть?»

«Посмотреть что?»

«Меня. Мой Хогвартс. Какими мы были. Доверься мне».

Она уставилась на последние два слова. «Доверься мне» — от подозрительного блокнота, выуженного из унитаза. Её здравый смысл продолжал мирно сопеть на соседней кровати. Ну и ладно.

Не успела она обмакнуть перо в чернильницу, как страницы вспыхнули, буквы закружились, и комнату затопил свет. Матрас ушёл из-под спины, тело провалилось куда-то вниз в тёплую золотистую воронку. Через мгновение под ногами оказался каменный пол, а вокруг — знакомые коридоры Хогвартса, но ещё ярче, чем она привыкла видеть.

У окна стоял мальчик с тёмными волосами, в безупречно выглаженной мантии Слизерина и со значком старосты школы на груди. Он смотрел куда-то вдаль с таким видом, точно позировал для обложки «Ежедневного пророка». Хэрри сглотнула. Нет. Нет-нет-нет. Она не будет думать о том, насколько у воспоминания из унитазного блокнота хорошая линия челюсти. Не будет.

— Извини, — сказала она, не зная, с чего начать. — Я…

Том Реддл прошёл сквозь неё, не замедлив шага. Ах да. Воспоминание. Её здесь просто не существует.

Она поплелась за ним по коридору, разглядывая Хогвартс пятидесятилетней давности. Всё выглядело почти так же, только чище, тише и без граффити Пивза на потолке третьего этажа. Том шагал впереди с прямой спиной и приподнятым подбородком. Навстречу попался мальчишка-первокурсник, который при виде Реддла расплылся в восхищённой улыбке и поздоровался, а тот учтиво кивнул ему в ответ. За поворотом из кабинета вышел молодой, румяный профессор Слизнорт и хлопнул Тома по плечу.

— Мой мальчик! Жду тебя на ужине, я достал засахаренные ананасы!

Том улыбнулся так, что у Хэрри заныли зубы от приторности.

— Непременно, профессор.

Слизнорт удалился, сияя. Том проводил его тёплым взглядом и зашагал дальше по коридору.

«Ладно, — подумала Хэрри. — Видимо, этот парень действительно хорош».

Они свернули за угол, и вдруг свет в коридоре мигнул, стены поплыли, и Хэрри оказалась в ванной старост.

Тот же юноша стоял перед зеркалом и поправлял чёлку. Одну прядь за другой. Но с таким сосредоточенным выражением лица, которое больше подошло бы сапёру, обезвреживающему бомбу. Примерно на седьмой попытке прядь наконец легла так, как ему было нужно. Он подвигал головой из стороны в сторону — держится. Затем одёрнул мантию, расправил воротник и уставился на своё отражение.

— Добрый вечер, профессор, — сказал он зеркалу.

У Хэрри медленно отвисла челюсть.

Он попробовал ту же фразу мягче, сопроводив лёгким полупоклоном. Потом ещё раз с четвертью улыбки — той самой, от которой Слизнорт минуту назад таял в коридоре. Потом с третью. Потом с опущенными ресницами. И вдруг Хэрри осознала, что этот парень репетирует положение ресниц. Ресниц, Мерлин!

— Как вам будет угодно, профессор, — произнёс он следом, и по его лицу прошла волна такого искреннего отвращения, будто фраза лично оскорбила всех его предков до седьмого колена.

— Нет, — отрезал он отражению. — Даже под Империусом. Даже за все засахаренные ананасы мира.

Хэрри сползла по стене и села прямо на кафель, зажав рот обеими руками, потому что дышать ровно уже не получалось.

Тряхнув многострадальной чёлкой, Том переключился и произнёс совершенно другим тоном, тихим и ровным:

— Я бы настоятельно не рекомендовал вам это делать.

В ванной стало на пару градусов холоднее. Он помолчал, прищурился на самого себя, кивнул и тут же без всякого перехода выдал светским голосом с ноткой восхищения:

— Какая прелестная брошь, профессор Вилкост, она великолепно оттеняет ваши глаза.

От скрытой угрозы до комплимента прошла примерно четверть секунды. Хэрри даже не успела моргнуть, а он уже потупил взгляд с обезоруживающей скромностью и добавил:

— Мне очень жаль, но я всего лишь ученик.

И она бы поверила, если бы не видела предыдущие двадцать минут. Том отвернулся от зеркала, и улыбка погасла. Уже на полпути к двери он тихо прошипел что-то, и Хэрри замерла, потому что этот язык она слышала и раньше — из собственного рта. «Ананасы», — разобрала она. Нет. Не может быть. Она ослышалась, наверное. А Том, кажется, даже не заметил, что сказал это вслух. На пороге он остановился, сунул руку во внутренний карман мантии и вытащил что-то маленькое и мятое. Хэрри подалась вперёд, выглянув из-за его плеча. Это была тошнотворно розовая валентинка, криво вырезанная, с размазанными чернилами по углам и старательной подписью: «Тому от М. Э. У.».

Том подержал её на ладони с каменным лицом. Потом поднял палочку, и открытка вспыхнула синим пламенем. Не успел пепел осыпаться на пол, как свет снова мигнул, и Хэрри швырнуло обратно на кровать.

Она схватила дневник и притянула ближе. На странице застыл текст:

«Этого ты не должна была видеть. Забудь немедленно».

К горлу подступил смех, но Хэрри сдержалась и вывела ответ:

«Зато теперь я знаю, сколько стоят засахаренные ананасы в компании Слизнорта — полчаса перед зеркалом».

На нижнем краю страницы распустилась чернильная роза и тут же потеряла форму, точно кто-то на той стороне пытался яростно зачеркнуть её.

«ИГНОРИРУЙ!»

Хэрри улыбнулась и закрыла дневник, чувствуя, как тяжелеют веки.

* * *

Переписываться с загадочным старостой оказалось на удивление интересно. Он знал историю Хогвартса лучше Бинса, объяснял трансфигурацию понятнее Макгонагалл и помог ей разобрать тему по защите от тёмных искусств, над которой она корпела третий день. И всё бы было замечательно, если бы не одно но: его то и дело клинило. Посреди объяснения закона Гэмпа на странице вдруг появлялось «У тебя красивый почерк», а через строчку — «Я ЭТОГО НЕ ПИСАЛ». Из дневника в самые неподходящие моменты валил дым с едким запахом тутти-фрутти, из палочки сыпались разноцветные искры, а на зельеварении из котла поднялся столб пара в форме сердца. Весь Хогвартс уже знал про Малфоя и его странности с прошлой недели, и общий диагноз напрашивался сам. Лаванда рассказала Парвати, Парвати рассказала Падме, и по коридорам за Хэрри потянулись сочувственные взгляды, хихиканье и шёпот: «А я же говорила». Бедный Малфой при виде Хэрри в Большом зале каждый раз менялся в лице, а как-то и вовсе поднялся и вышел, даже не доев. Следом за ним с оскорблённым видом вылетела Пэнси Паркинсон, и до конца обеда слизеринский стол гадал, то ли она устроит ему сцену ревности, то ли сразу Аваду.​​​​​​​​​​​​​​​​

Вскоре, не выдержав, Хэрри выложила дневник на стол в библиотеке между Гермионой и Роном.

— Хэрри, это классическая ментальная ловушка, — причитала Гермиона, сложив руки перед собой и поглядывая на дневник так, словно тот мог укусить. — Артефакт с заключённым сознанием втирается в доверие через ложную уязвимость.

— Он не втирается. Он мне стихи пишет и сам от этого бесится. Мне даже жаль его, что ли.

— Вот! — Гермиона ткнула пальцем в воздух. — Вот именно это он и хочет, чтобы ты чувствовала.

— Да просто выброси его или сожги, в конце концов, — сказал Рон, не отрываясь от тоста, стянутого с обеденного стола в последний момент.

— Я не могу его сжечь. Там ведь внутри живой человек. Ну… или почти живой.

— Ладно-ладно. — Он откусил кусок, прожевал и пожал плечами. — Тогда просто поцелуй его. В сказках всегда работает.

Гермиона медленно повернулась к нему.

— Что ты только что сказал?

— Заколдованный принц, поцелуй, проклятье спадает. Мама читала.

— Рон, но это тебе не сказка!

— А блокнот, устраивающий розовый дым на уроках, — это, значит, научная статья?

Гермиона открыла рот, закрыла и покосилась на Рона, который с невозмутимым видом стряхивал крошки с мантии прямо на учебник по трансфигурации. Устало потерев переносицу, она повернулась к Хэрри.

— Ты ведь не собираешься следовать советам этого балбеса?

— Не-е-ет, что ты, конечно нет, — ответила Хэрри с кривой улыбочкой на губах.

* * *

Поздним вечером того же дня Хэрри лежала на кровати, задёрнув полог, и пялилась в потолок. Рядом покоился закрытый дневник, из-под обложки которого еле заметно сочился розовый свет. «Заколдованный принц, поцелуй, проклятье спадает». Ох Мерлин, неужели она собирается сделать это снова?

Она открыла злосчастную книжку и написала:

«Покажи мне что-нибудь».

«Уверена?»

«Да, я хочу».

В тот же миг буквы закружились, свет залил полог, и Хэрри почувствовала, как её затягивает внутрь.

Астрономическая башня. Ветер трепал волосы, и далеко внизу Чёрное озеро отражало звёздное небо. Том стоял у парапета в рубашке с закатанными рукавами, без мантии, без значка — обычный юноша, созерцающий вид. Хэрри подошла ближе, ожидая, что снова будет невидимкой, но он медленно повернул голову и посмотрел прямо на неё — не сквозь, не мимо, а прямо в глаза, и выражение у него было такое, которого она не видела ни в коридоре, ни перед зеркалом.

— Ты меня видишь, — выдохнула Хэрри.

— Я сам удивлён этому, — пробормотал он тихо.

Ветер вырвал из идеальной укладки ту самую прядь, и Том проводил её взглядом, полным предательства. Потом вцепился в перекладину обеими руками и уставился на водную гладь с преувеличенным интересом.

— Не смотри на меня так, — сказал он, не оборачиваясь. — Когда ты смотришь, у меня начинается…

Он не договорил, потому что по краю ограждения расцвела целая гирлянда из чернильных роз прямо на камне. Том уставился на них так, будто они были его личными врагами и только что выиграли.

— Вот это, — закончил он мрачно.

— Ты вырастил розы на камне, — сказала Хэрри, изо всех сил стараясь сохранить серьёзное лицо.

— Я. Ничего. Не. Выращивал, — отчеканил он. — Оно само, и если ты сейчас рассмеёшься, я закрою воспоминание и больше никогда не покажу тебе ни одного.

И Хэрри рассмеялась. Она не хотела, но этот юноша, который полчаса дрессировал ресницы перед зеркалом и выговаривал каждое «профессор» с точностью часовщика, не мог совладать с рисованными цветочками. Она облокотилась на парапет рядом с ним, но Том отодвинулся, упёршись в стену башни.

— Перестань приближаться, — попросил он сквозь зубы. — Когда ты рядом, я начинаю думать о вещах, которые приличный человек не озвучивает.

— Приличный человек? Да ты же тренируешь сочувствие перед зеркалом. Какой из тебя «приличный человек»?

На его губах появилась кривая полуулыбка, которую он не сумел проконтролировать. Тем временем розы на парапете поползли в сторону Хэрри с энтузиазмом, от которого Тому, судя по лицу, захотелось прыгнуть с башни.

— Смотри, они уже до моего локтя добрались, — сообщила она, надавив кончиком пальца на чёрный шип.

Том опустил глаза. Гирлянда перекинулась с камня на её руку и обвила запястье чернильными лепестками. Он потянулся убрать, и его холодные пальцы прошлись по её коже, но Хэрри перехватила его ладонь и сжала, хотя сжимать, строго говоря, было нечего. Ведь он всего лишь иллюзия.

— Не надо, — сказал он тихо.

Хэрри подумала о Роне, который стряхивал крошки на учебник по трансфигурации. О засахаренных ананасах. О том, что заколдованных принцев не бывает, но блокнотов, которые пишут стихи, тоже не должно быть, а вот поди ж ты.

Была не была. Потянула его за воротник и поцеловала. Коротко, да так неловко, мимо на полсантиметра. На вкус — книжная пыль и чернила. Ей казалось, что она целует страницу, но тут его губы потеплели, пальцы сжались на её запястье, и все его стихи и зачёркнутые комплименты наконец обрели смысл, потому что Том Реддл, фрагмент шестнадцатилетнего зануды из блокнота, отвечал ей так, что Хэрри всерьёз задумалась, не репетировал ли он и это. Потом воздух вокруг вздрогнул, по камням побежала рябь, и из пространства между ними поднялось что-то лёгкое и светлое, покружилось золотистой пылью, а затем растаяло в ночном небе — и вместе с ним исчезли розы, башня и юноша с непослушной чёлкой.

Хэрри обнаружила себя на кровати с дневником в руках и лёгким онемением на губах. На полях последней страницы красовалась одна единственная роза, незачёркнутая. И под ней:

«53 года с чужим чувством внутри, но теперь я свободен. P.S. Эту я нарисовал сам».

Перечитав строчку, она написала «Том?», но буквы просто впитались и исчезли, оставив после себя совершенно чистый лист. Дневник больше не разговаривал с ней. Она пролистала до начала и обратно — пусто, ни единого «ИГНОРИРУЙ», ни единого зачёркнутого комплимента. Только эта подпись и два слова, которые не давали покоя: «чужим чувством». В памяти мелькнула валентинка с кривым сердечком, старательные инициалы «От М. Э. У.», каменное лицо и синее пламя. Хэрри натянула ботинки, накинула мантию-невидимку и выскользнула из спальни.

Миртл была на своём привычном месте, сидела на трубе под потолком и задумчиво ковыряла ржавчину.

— Миртл. Это твои инициалы — М. Э. У.?

— Миртл Элизабет Уоррен, — она приосанилась. — А что?

— Ты писала валентинку некому Тому Реддлу?

Восторженно охнув, призрак слетела с трубы.

— Откуда ты знаешь?! Я целых два часа вырезала сердечко! — Она прижала руки к груди. — Отправила и всю ночь не спала. А он даже не посмотрел в мою сторону. Ни разу. — Помолчала и добавила мечтательно: — Но у него были такие руки, Хэрри. Такие длинные пальцы. И он так красиво переворачивал страницы, когда читал свои книги в библиотеке. И чёлку вот так поправлял, — Миртл изобразила жест, и Хэрри подумалось, что, если бы она видела ещё и репетицию ресниц, то бы полюбила его вдвое сильнее.

Она сочувственно покачала головой, и Миртл, обрадованная таким вниманием, продолжила.

— А потом я умерла. — Она сняла очки и смахнула призрачную слезинку. — Прямо здесь. Сидела в кабинке, рыдала из-за Оливы, которая сказала, что у меня щёки как у мопса, и вдруг слышу — кто-то шипит рядом с кабинкой. Я открыла дверь, чтобы сказать этому нахалу, что моя жизнь и без него полное дно, а там жёлтые огромные глаза. И всё. А знаешь, что самое обидное? Я в тот день даже причесалась. Первый раз за месяц.

— Зато умерла… красивой, — выдавила Хэрри как можно ровнее, старательно удерживая в узде предательское хихиканье. — А когда это было, Миртл? В каком году?

— Летом сорок третьего.

Призрак тараторила дальше, но Хэрри будто выключили звук. Летом сорок третьего. Пятьдесят три года назад. В этом самом туалете.

Ей очень хотелось побиться головой о кафель, но он уже и так много чего повидал за свою долгую хогвартскую жизнь. Вместо этого она молча развернулась и вышла в коридор, пообещав себе одну простую вещь: в следующий раз, когда Гермиона скажет «это ментальная ловушка», а Рон — «о, заколдованный принц!», она поступит как взрослый человек и послушает ту, которая читает умные книги, а не пересказывает мамины сказки.

* * *

Когда Хэрри вернулась в спальню, Гермиона уже сидела на кровати с еле мерцающим «Люмосом» в одной руке и чёрным дневником в другой.

— Ну что? — тоном инквизитора осведомилась она. — Поцеловала свой блокнот?

Хэрри опешила.

— Что? Не-нет, конечно.

В ответ Гермиона прищурилась с видом праведного сомнения.

— А какого же дракла у тебя чернила на губах?