Кровь и песок (гет)

Арамис, аббат д’Эрбле, епископ Ваннский, герцог д’Аламеда думал, что уже давным-давно лишился способности испытывать глубокие и сильные чувства, будь то любовь, изумление, страх или гнев, но во время побега от королевских гвардейцев вынужден был признать, что поторопился с выводами. Сейчас, когда они с Портосом пробирались сквозь тесную пещеру, спеша к выходу, кровь кипела в его жилах точно так же, как у двадцатилетнего юнца, каким он когда-то прибыл в Париж, сердце стучало с давно забытой силой, и Арамис с удивлением понял, что его пьянит эта бешеная погоня, возможность схватить шпагу и снова, как в молодости, дать отпор врагу.

Портос, тяжело ступавший рядом, был опьянён ничуть не меньше, и его хохот рокотал под сводами пещеры, приобретая совершенно демоническое звучание и пугая гвардейцев, и без того ошеломлённых встречей с «дьяволом». Фитиль в бочонке с порохом, брошенном Портосом, стремительно догорал, и люди Кольбера в ужасе бежали, уже не пытаясь преследовать государственных преступников. Мушкетёры едва успели выбраться из пещеры, когда за их спинами раздался оглушающий грохот, полыхнуло пламя, и огромные глыбы повалились одна за другой, заграждая проход и погребая под собой гвардейцев, которым не повезло добраться до выхода. Песок и мелкие осколки камней долетели и до беглецов, и те остановились, чтобы отряхнуть одежду.

— Чёрт знает что! — громогласно пожаловался Портос, поправляя съехавший с головы парик и заплетая в нём ленточки. — После стычки с этими молодцами я выгляжу как самое настоящее пугало!

— Ну-ну, господин барон, сейчас не время думать о красоте! — усмехнулся Арамис, тщетно пытавшийся отчистить запылённый и изрядно потрёпанный камзол. — Совсем близко нас ждёт лодка, море, свобода! Когда мы окажемся в безопасности, сможете купить себе новый костюм, куда наряднее прежнего, и даже расшитую золотом перевязь — как ту, которую с вас сорвал д’Артаньян, помните?

— Всё шутите, господин аббат, — беззлобно проворчал Портос. Кое-как приведя себя в порядок, они направились к гряде валунов, за которыми скрывалась лодка, но не успели пройти и полусотни шагов, как путь им преградил невесть откуда взявшийся капитан гвардейцев.

— Именем его величества короля Франции, господа, вы арестованы! — хрипло выкрикнул он, очертив в воздухе полукруг остриём только что выхваченной из ножен шпаги. Арамис с любопытством посмотрел на этого молодого человека, которого, судя по всему, не пугало то, что противник превосходит его числом. Он стоял перед ними, держа наготове шпагу, пристально вглядываясь своими голубыми глазами, а ветер трепал светлую гриву его волос и отвороты красной куртки без рукавов, накинутой на голое тело.

— Короля! — горько усмехнулся Арамис. — А разве правят не Кольбер и Мазарини?

— Ваши шпаги, — капитан гвардейцев был настроен решительно. — Или вы намерены драться со мной? По очереди или вдвоём, в нарушение всех законов чести?

— Каков наглец! — крякнул Портос, выступая вперёд. — Позвольте, аббат, я научу этого мальчишку манерам!

— Мы можем решить дело миром, — предложил Арамис, впрочем, особо не надеясь на успех. — Поверьте, господин... эээ...

— Леон.

— Поверьте, господин Леон, мой друг искусен в фехтовании, особенно когда разъярён — а сейчас, как я вижу, он очень разъярён. Что касается меня, то я, смею надеяться, тоже не растерял боевых навыков. Даже если вам повезёт убить одного из нас, со вторым вам не справиться, а ваши гвардейцы, насколько я могу судить, погибли под завалами.

— Не все, — хмуро бросил Леон. — Кое-кому удалось выбраться.

— Даже если и так, то они слишком напуганы и скорее бросятся наутёк, чем придут вам на помощь. Вы никак не сможете арестовать нас в одиночку. Не лучше ли опустить оружие и вернуться к своим людям, а нас предоставить нашей собственной судьбе? Мы покинем пределы Франции и ничем не навредим ни ей, ни его величеству, ни господину Кольберу.

— Иными словами, — сквозь зубы проговорил капитан, — вы предлагаете мне позорно бежать, отпустив двух опаснейших преступников, наплевав на свой долг и свою честь?

— Вот это мне даже нравится! — с одобрением хмыкнул Портос. — И среди гвардейцев попадаются честные люди! Право, мне даже будет жаль убивать вас, сударь!

— Посмотрим ещё, кто кого убьёт, — процедил Леон. — Так вы принимаете бой?

— Охотно, — прорычал Портос и тут же ринулся в атаку. Капитан гвардейцев на мгновение отступил, ошеломлённый таким напором, но быстро пришёл в себя, и они с бароном сошлись в яростной схватке.

Арамис наблюдал за этим, опираясь на массивный валун и мысленно готовясь к бою. Он не строил иллюзий и понимал, что Портос может как победить в этом сражении, так и погибнуть, и тогда продолжать бой придётся ему. Несмотря на весь свой нрав, на свою хитрость и любовь к интригам, Арамис и помыслить не мог о том, чтобы бросить друга и сбежать, добраться до лодки и уплыть, оставив Портоса на произвол судьбы. Это было бы предательством, столь же верным, как если бы Арамис своими руками вонзил другу нож в спину, но для аббата д’Эрбле даже после стольких лет интриг, хитросплетений и закулисных игр по-прежнему святы были слова «Один за всех, и все за одного», ставшие некогда девизом мушкетёров. Именно поэтому сейчас он застыл, напряжённо наблюдая за схваткой и шевеля губами в беззвучной молитве.

Капитан Леон, свалившийся на них как снег на голову посреди этого жаркого летнего дня, определённо был неплохим фехтовальщиком, хотя сражался чересчур яростно и пылко. Ему явно недоставало хладнокровия, и Арамис, будь он на месте противника Леона, сумел бы обратить это в свою пользу, но Портос был не менее пылок и яростен. До боли в глазах вглядываясь в дерущихся, слыша звон их шпаг и резкие выкрики, Арамис внезапно ощутил укол в сердце — будто чёрный ворон, вестник непоправимой беды, пролетел над сражающимися, осенив их своим широким крылом. Аббат так и не успел понять, чем вызвано это неясное предчувствие, — Леон ловким выпадом рассёк Портосу левое плечо, и тот, выругавшись, отскочил, зажимая раненую руку.

— Сдавайтесь! — выдохнул капитан, вскидывая окровавленную шпагу.

— Не дождёшься! — проревел Портос и с удвоенной силой бросился вперёд. Противники сошлись вновь, их шпаги замелькали чаще, песок громче заскрипел под сапогами, окрашиваясь кровью, текущей из раны дю Валлона, и Арамис затряс головой, отгоняя резь в глазах и неожиданное головокружение. «Всё-таки стар я становлюсь для таких приключений», — подумал он, ненадолго опустив взгляд, и в этот миг Портос сделал решающий выпад. Остриё его шпаги, знаменитой Бализарды, прошло под вытянутой рукой Леона, скользнуло между разошедшихся краёв куртки и вонзилось в грудь.

Издалека удар не казался серьёзным — Портос легко выдернул шпагу и вскинул её, становясь в защитную позицию, но капитан гвардейцев своё оружие уже не поднял. Он пошатнулся, отступил на несколько шагов, опёрся на ближайший камень, пытаясь удержаться на ногах, и Арамису, поспешно подошедшему ближе, вдруг вспомнились легенды об ирландском герое Кухулине, который, будучи смертельно ранен, привязал себя к камню, чтобы умереть стоя, как подобает настоящему воину. Но у Леона не было ничего, чем можно себя привязать, поэтому он, прислонившись спиной к камню, медленно съехал вниз. Кровь текла, заливая его грудь, красную куртку, штаны и ботфорты, и капитан напрасно пытался остановить её, зажимая рану левой рукой, — в правой он всё ещё сжимал шпагу.

Арамис и Портос стояли над поверженным врагом молча, испытывая непонятную неловкость. Арамис снял шляпу, его друг, поколебавшись, стянул парик и вытер им мокрое от пота лицо. Ветер по-прежнему трепал светлые волосы Леона, но сам капитан уже почти не шевелился, и песок вокруг него покраснел от крови. Вот он запрокинул голову, подставляя лицо солнечным лучам, и губы его искривились, словно в усмешке. Леон с трудом открыл глаза, но они смотрели не на Арамиса и Портоса, а гораздо выше, в ясное синее небо.

— Жаль, — выдохнул он. — Очень... жаль.

Потом его голова бессильно упала на грудь, пальцы разжались, и шпага выскользнула из них. Мушкетёры переглянулись, затем Портос глубоко вздохнул и стал натягивать парик.

— И правда жаль, — с грустью заметил он. — Мальчишка хорошо сражался — давно я не встречал таких гвардейцев! Эх! — он махнул рукой и тут же сморщился от боли в раненом плече, потом развернулся и зашагал прочь. Арамис, движимый всё тем же непонятным предчувствием, опустился на колени перед мёртвым капитаном и внимательно вгляделся в его лицо. Черты Леона были спокойны, как будто все тревоги и горести, терзавшие его на этом свете, отступили, и вид у него был удивительно мирный. Арамис поднял шпагу капитана, желая воткнуть её в песок рядом с её обладателем, и почти случайно бросил взгляд на эфес.

— Аббат, вы идёте? — окликнул его Портос.

— Да-да, друг мой, — отозвался Арамис, вглядываясь в оружие Леона. Оно было изготовлено из отменной стали и явно не раз оказывало своему хозяину хорошую службу. С эфеса, увитого виноградными гроздьями, на аббата д’Эрбле насмешливо скалился языческий бог Вакх с острыми рожками, а под ним явственно читался девиз: «Вино жизни, вино боя». Этот эфес был знаком Арамису — слишком хорошо знаком. Он пригляделся к мёртвому капитану ещё раз, и внезапное озарение обрушилось на него, заставив схватиться за сердце, в котором вспыхнула боль такой силы, словно его тоже проткнули шпагой.

Арамис видел шпагу с точно таким же эфесом совсем недавно — Портос перед стычкой с гвардейцами подкидывал свою Бализарду в руке, и с её эфеса столь же насмешливо глядел Вакх. Арамис знал, что давным-давно его друг имел короткую связь с некой Корантиной, и плодом этой связи стал сын Корантины Жоэль, которому Портос подарил шпагу, точь-в-точь такую же, как его собственная. Арамис помнил, что Корантина спустя несколько лет умерла, а следы мальчика затерялись, и Портос ничего не знал о судьбе сына — да и не особо-то ей интересовался. Арамис догадывался, что мальчик, рождённый вне брака, не знающий своего отца, но владеющий шпагой, мог поступить в ряды королевских гвардейцев, сменить имя — а может, мать просто дала ему двойное имя?

Арамис смотрел на распростёртое перед ним мёртвое тело и понимал, что Портос только что убил собственного сына.

Разум подсказывал ему, что таких шпаг могло быть не две, а больше, что шпага, подаренная Портосом сыну, могла быть продана, украдена, отобрана в бою, и Леон мог получить её из вторых или третьих рук, что это доказательство ничего не значит, как и одинаковый цвет глаз Леона и Портоса, как и их схожее поведение в бою, но сердце подсказывало, что Портос, сам того не сознавая, совершил величайший грех. Боль от этого открытия была столь невыносима, что руки аббата затряслись, и он с трудом смог исполнить своё намерение — воткнуть шпагу в песок возле Леона. Перед глазами всё плыло, но в навсегда успокоившихся чертах капитана Арамис мог различить черты своего друга — того самого, что стоял сейчас возле каменных глыб и с тревогой в голосе звал:

— Аббат, ну что вы там застряли? Неровен час нагрянут гвардейцы, а я изрядно потрёпан в схватке с этим волчонком — силы-то у меня уже не те, что прежде!

— Волчонок, — прошептал Арамис. Он дрожащей рукой перекрестил Леона, поднялся и, шатаясь, побрёл к Портосу. Тот заглянул ему в лицо и нахмурился.

— Да что с вами, аббат? Вы словно привидение увидали!

— Пустяки, — слабым голосом отозвался тот. — Не у вас одного силы не те, что прежде. Я тоже старею — мне тяжело наблюдать за тем, как гибнут люди...

Портос издал неопределённый звук — не то хохотнул, не то хмыканьем выразил согласие — и зашагал по направлению к лодке. Арамис шёл следом, бездумно переставляя ноги, и ощущал на своих плечах такую тяжесть, будто само небо обрушилось на него. Он знал, что никогда в жизни, даже будучи пьян, даже под пытками не расскажет Портосу о тайне, так внезапно раскрывшейся перед ним, о сыне, который наверняка долгие годы искал своего отца — и нашёл только затем, чтобы принять смерть от его руки. Портос, если узнает обо всём, сначала наверняка не поверит, будет искать какие-то разумные доводы, потом станет разыскивать следы Жоэля и рано или поздно выяснит правду. И эта правда убьёт его вернее, чем вонзённая в сердце шпага. Арамис не мог принести своему другу такое горе — не после всех испытаний, что они прошли вместе, не после того, как Портос не единожды спас ему жизнь.

«Пусть это останется со мной», — думал аббат, помогая другу перевязывать раненое плечо, в то время как лодка с раздутым парусом уносила их всё дальше от берегов Франции. «Пусть это будет моей тайной, которую я унесу с собой в могилу. А уж на том свете мы трое встретимся вновь, и одному господу Богу известно, простит ли Леон Портоса за совершённое им. Простит ли Портос меня за то, что я умолчал. Простит ли Господь меня за мои грехи, ведь это по моей вине мы с Портосом оказались у Локмарийской пещеры, и Леон был вынужден преследовать нас. А ведь я предлагал ему решить всё миром! Но Леон — истинный сын своего отца, он никогда бы не пошёл на это! Господи, почему ты так несправедлив? Если бы только один из них выбил шпагу у другого... если бы он посмотрел на эфес! Они могли бы узнать друг друга, и тогда... тогда всё было бы совсем иначе!».

Лодка покачивалась на волнах, унося терзаемого раскаянием Арамиса и измученного долгим побегом и схваткой Портоса прочь от берега, где выжившие гвардейцы толпились над телом своего капитана, и толстый лейтенант всхлипывал, утирая слёзы, бегущие по его круглому лицу, кто-то заунывно читал молитву, над морем пронзительно кричали чайки, будто оплакивая сына Портоса, который лежал, отныне равнодушный к мирской суете, испивший вино жизни и вино боя до дна, и ветер играл его прядями, а кровь почти впиталась в песок возле Локмарийской пещеры. На эфесе шпаги поблёскивал солнечный свет, и Вакх по-прежнему весело скалился одному ему ведомым шуткам, равнодушный к тайнам отцов и детей, жизни и смерти, крови и песку.

Роза Лефевр, скромная белошвейка из Парижа, уже давно чувствовала, что случилась какая-то беда. Ещё не истёк срок, за который капитан Леон должен был арестовать мятежников Портоса и Арамиса и доставить их в Бастилию, а сердце Розы уже тревожно стучало, равномерными ударами выбивая из неё всякую надежду. Ей не снились дурные сны, не разбивались зеркала, чёрные кошки не перебегали дорогу, и всё же она знала — произошло непоправимое. Произошло нечто такое, чего не исправить клеем, иголкой с ниткой или целебным зельем, нечто тёмное и страшное.

Едва настал тот самый день, к которому Леон обещал вернуться в Париж, Роза поднялась ранним утром, отбросила своё шитьё и, не позавтракав, понеслась к казармам. Она не думала о своей репутации, о том, как смешно и жалко будет выглядеть, расспрашивая о своём любовнике, который, возможно, просто задержался по дороге у другой женщины, более красивой и богатой, а то и вовсе не захотел возвращаться к скучной белошвейке. Она не думала о взглядах солдат, насмешливых, сочувственных или даже похотливых, о том, как они будут глазеть на неё, перешёптываться и сдавленно фыркать за её спиной.

Но никто не глазел, не перешёптывался и не фыркал. Гвардейцы, встретившиеся ей по пути, казались все до одного странно молчаливыми и подавленными, и тревога сильнее стиснула сердце Розы. Возле казарм она дождалась появления толстого низенького лейтенанта, отозвала его в сторону и, замирая от страха, спросила о судьбе Леона. Она до последнего надеялась, что он жив, просто ранен, или задержался по дороге, или и впрямь нашёл другую, и ненавидела себя за эту глупую надежду, которая разбилась со стеклянным звоном, когда круглое красное лицо лейтенанта затряслось, глаза его намокли, и он глухо выдавил, что его капитан погиб, исполняя свой долг.

Сначала Роза переспросила, притворившись перед лейтенантом и перед самой собой, что не расслышала. Потом сделала вид, что не верит, принялась расспрашивать о подробностях, о том, точно ли лейтенант знает, своими ли глазами видел, стараясь не замечать, какую боль причиняет ему своими расспросами. Наконец, когда жжение в груди стало совсем невыносимым, а глаза защипало от непролитых слёз, она слабым голосом попрощалась и, шатаясь, побрела по улице обратно к дому, цепляясь за стену и молясь о том, чтобы не расплакаться раньше времени или не упасть без чувств. Идущие навстречу люди, верно, думали, что она пьяна, но что Розе до этих людей!

Она сумела-таки добраться до дома, вернее, до комнатки, которую она снимала у одной добропорядочной старушки-вдовы. Старушка большей частью жила у своего взрослого сына, с его семьёй, и комнатка оставалась всецело в распоряжении Розы. Она могла делать что угодно — шить бельё, сидя у окна, где было больше света, танцевать вечерами, осторожно переступая босыми ногами по поскрипывающим доскам, приводить своего любовника и оставаться с ним на целую ночь, рыдать, в истерике корчась на полу и раздирая лицо ногтями. Это она и сделала — едва заперев дверь, повалилась на пол и зарыдала, нет, завыла, в отчаянии кусая то губы, то кисть руки, то рукав старенького серо-голубого платья. Роза билась, точно рыба, выброшенная на берег, царапала лицо, хрипло стонала, выгибаясь в судорогах, то и дело ударялась головой об пол, чувствуя всё растущую боль в сердце и надеясь, что оно скоро разорвётся, не выдержав этой боли, и положит конец всем её страданиям.

Но сердце выдержало. С того ужасного утра потекли один за другим чёрные дни жизни Розы, которые не могло осветить даже солнце, словно в насмешку светившее особенно ярко и весело. Было лето, тёплое и приветливое, дожди шли редко, вокруг в изобилии распускались цветы, и Роза ненавидела их, ненавидела эту ясную хорошую погоду, людей на улицах, улыбающихся, счастливых и беспечных. Она была вынуждена забросить шитьё, и хотя деньги понемногу заканчивались, ей не было до них никакого дела.

В последующие дни она не раз приходила к казармам, искала гвардейцев, бывших тогда с Леоном возле Локмарийской пещеры, расспрашивала их. Её уже все узнавали в лицо и считали кем-то вроде городской сумасшедшей. Иногда Розу жалели, но гораздо чаще она вызывала у людей смех или раздражение. Гвардейцы уже не хотели говорить с ней, отвечать на одни и те же вопросы, но за первые дни она успела узнать достаточно, чтобы составить чёткую картину произошедшего.

Государственные преступники, которых Леону и его людям поручено было арестовать, оказали яростное сопротивление. В Локмарийской пещере и возле неё погибла бóльшая часть отряда, капитан был не единственным, но Розу это не утешало. Ей хотелось вцепляться в лица выжившим, особенно толстому трусливому лейтенанту, трясти их за воротник, кричать: «Почему вы выжили? Почему? Как вы могли выжить, когда он умер?».

Преступники взорвали в пещере бочонок с порохом, а сами успели выбраться на берег и поспешили к лодке, но там их подкараулил Леон. Никто не знал, вступил он в схватку с одним мятежником или сразу с двумя, кто его убил — Арамис или Портос, как долго он продержался в бою. Немногочисленные выжившие гвардейцы, нашедшие капитана, рассказали Розе, что он лежал на берегу, шпага была воткнута в песок рядом, и лицо у Леона было удивительно спокойное, как будто он наконец-то заснул после очень долгого и утомительного дня. «Он хотя бы не мучился. И погиб в бою, как герой», — робко говорил Розе лейтенант, как будто это могло принести ей хоть малейшее утешение.

Что ж, теперь она хотя бы знала, кого ей следует ненавидеть. Арамис и Портос — вот имена тех, кто отнял у неё единственную радость жизни! И Роза возненавидела их со страстью, на которую раньше не была способна, денно и нощно молилась об их гибели, о том, чтобы они всё-таки были арестованы и нашли свой мучительный конец в застенках Бастилии, долго не могла заснуть вечером, а едва просыпалась утром, на неё невыносимой тяжестью обрушивались воспоминания о том, что Леона больше нет, что он мёртв, а его убийцы живы и сейчас спокойно разгуливают по свету, пьют дорогое вино и, смеясь, обсуждают друг с другом то, как легко они разделались со своим противником.

Её терзало всё. Собственное бессилие и осознание того, что она никогда не сможет отомстить Портосу и Арамису за смерть любимого, ведь они уплыли в чужую страну, а у неё нет ни средств, ни знания языка, чтобы последовать за ними. Восхваления этих самых Портоса и Арамиса, которые произносили пьяными голосами завсегдатаи таверн и нежно шептали молодые и не очень горожанки, ведь среди простого народа эти преступники, мятежники и убийцы по-прежнему оставались героями, двумя из четверых легендарных мушкетёров! Унижение, которое пришлось перенести Леону, ведь он проиграл в схватке двум старикам, пусть даже выдающимся мастерам шпаги, и теперь о нём говорили не как об отважном, дерзком и подающем большие надежды капитане, чья карьера стрелой летела вверх, а как о глупом мальчишке, получившем заслуженное наказание от героев прошлых лет. Это твердили все и всюду, и сердце Розы больно сжималось при мысли, что лет через десять никто и не вспомнит, каким храбрым и верным короне был капитан Леон. Его убийц будут восхвалять и через десять, и через сто, и через двести лет, а ему останутся лишь позор и забвение! Ей казалось, что её любимый не просто убит — что над ним надругались, осквернили его самого и память о нём, и преступники остались без наказания, а до страданий той, что его любила, никому и дела нет! И хуже всего было осознавать то, что она ничего, совершенно ни-че-го не может с этим сделать!

Любые воспоминания теперь причиняли Розе боль. Всякий раз, когда лицо Леона всплывало перед глазами, а в ушах звучал его хрипловатый голос, ей мнилось, что рядом стоит Арамис, насмешливо улыбаясь тонкой улыбкой интригана, и басовитым хохотком вторит ему Портос. Они отравили её жизнь, её душу, её сны, отняли всё, что было у неё хорошего, ничего не оставив взамен. Даже воздухом Роза теперь могла дышать с трудом — он напоминал ей о Леоне, ведь тот тоже когда-то дышал им, дышал полной грудью, жил, любил!

Любил ли? Он ни разу не говорил ей о своей любви. Но для Розы это было неважно, ведь она любила Леона, любила всей душой, и больше ничего ей было не нужно. Они встретились в холодный февральский день: Леону требовалось зашить рубашку, а о том, что здесь живёт белошвейка, которая берёт дешевле остальных, он услышал от кого-то из знакомых. Не от друзей — друзей у господина капитана не было.

При первом знакомстве он едва скользнул по Розе глазами, впрочем, поклонился учтиво и разговаривал с ней весьма вежливо. Она же влюбилась с первого взгляда, едва встретилась с его внимательными прищуренными льдисто-голубыми глазами. Они были холодны так же, как зимний день за окнами, но Розу это нисколько не оттолкнуло. В этот раз она выполняла свою работу ещё тщательнее обычного и, вручив рубашку Леону, осмелилась предложить ему заглянуть к ней ещё раз. Он усмехнулся, услышав это, и окинул её уже более внимательным взглядом.

Роза знала, что она не красавица. Мужчинам нравились женщины статные, с пышными формами, она же была чересчур низкой и худой, с плоской грудью, хотя её вытянутое личико с большими серо-голубыми глазами, которые матушка называла «русалочьими», и густые вьющиеся тёмно-рыжие волосы до некоторой степени скрашивали этот недостаток. Леону, видимо, нравились рыжие. Или же, как думала Роза в минуты приступов особенно острого цинизма, ему просто нужна была нетребовательная, пусть и некрасивая, любовница, на которую не надо тратить много денег. В самом деле, он почти никогда не дарил ей подарков — хотя Роза их и не просила. Если же и дарил, то они были скромными, но нужными — набор швейных иголок и ниток, новый отрез ткани, искусно выточенный из дерева гребень для волос... И едва ли не на каждое свидание, с тех пор как чуть потеплело, Леон приходил с цветами. Сорванные в чьём-то саду или за городом, они пахли свежестью, порой скрывали в себе разных мелких букашек, радовали глаз пестротой, а нос — ароматами. Роза всегда ставила их в вазу с водой и молилась, чтобы букет простоял подольше.

Так прошло около полугода. Леон, едва у него выдавалась свободная минутка, заглядывал к ней, со смехом или, реже, со злостью рассказывал о делах, творящихся в Лувре, своих сослуживцах, приказах министра Кольбера и шумной суете Парижа. Розе, вечно сидящей в четырёх стенах над шитьём, было нечем поделиться с возлюбленным, и она просто слушала, смущённо опустив глаза и быстрыми движениями пропуская иголку с ниткой туда-сюда сквозь ткань. Взгляд Леона часто останавливался на ней, и от него Розу охватывал жар.

Иногда они гуляли по городу, изредка заглядывали в театр, хотя Леон не очень-то любил подобные развлечения, порой отправлялись на ярмарку, посмотреть представление бродячих артистов. Они оба старались не бывать там, где их могут узнать знакомые, да и вообще старались не попадаться на глаза людям. Леон говорил, что заботится о репутации Розы, та же думала, что до её репутации никому нет дела, и что Леон просто стыдится своей любовницы. Она была уверена, что он заслуживает стократ лучшей возлюбленной, более красивой, богатой и уверенной в себе, и оставалось загадкой, почему он не оттолкнул Розу в тот первый февральский вечер.

Она не тешила себя пустыми надеждами, что капитан женится на ней, что она родит ему детей и они все заживут большой дружной семьёй. Однажды ночью Леон, будучи каким-то особенно откровенным, рассказал ей о своём происхождении, об отце, которого никогда не знал и от которого ему осталась только шпага. Сердце Розы сжималось от жалости, когда она выслушивала историю бастарда, для которого нигде в целом мире не было места, волчонка, зубами выгрызавшего себе путь наверх, молодого военного, который был жесток к миру так же, как и мир к нему. Она легко могла представить Леона жестоким, вспыльчивым и беспощадным, могла вообразить, как он с холодным взглядом протыкает человека шпагой или стреляет ему прямо в сердце, хотя с ней он никогда не был жесток или груб. В их первую ночь, как и в последующие, Леон был осторожен, ласков и внимателен, он никогда не прерывал Розу, не отмахивался, если она всё же набиралась смелости что-то ему рассказать, хотя порой ей казалось, что в его глазах мелькает скука.

И вот теперь Леона не стало. Не было больше его сильных рук, прижимавших её к себе, надёжно удерживая и согревая в объятиях; груди, к которой она могла прильнуть и слушать мерное биение сердца; губ, осыпавших её поцелуями; ровного хрипловатого голоса и чуть насмешливого прищуренного взгляда. Она больше не могла целовать его жёсткое, будто высеченное из камня лицо, перебирать его светлые, вечно спутанные волосы — они тоже были жёсткими, но от влаги становились чуть мягче и даже начинали виться. Больше не было ничего, кроме бесконечного всепроникающего горя. И самое ужасное было в том, что Роза ни с кем не могла поделиться своим горем, потому что никто в целом свете не любил Леона так, как она.

Оставалась ещё одна крошечная надежда, но и она рассыпалась, вытекла вместе с кровью, когда у Розы начались лунные кровотечения. Они пришли ровно тогда, когда и должны были, не оставив ни малейшего шанса на то, что она могла забеременеть от Леона, создать новую жизнь взамен той, что безвозвратно ушла. Кроме того, Роза подозревала, что вообще не способна иметь детей. Родители её давно скончались, друзьями она так и не обзавелась, а идти в монастырь, когда от веры в Бога, позволившего ей лишиться самого дорогого, остались одни лохмотья, было бессмысленно. Больше жить было не для кого — и незачем.

И вот одним ясным летним утром, на изломе августа, Роза собрала свои нехитрые пожитки, уложила в кошель все деньги, заработанные шитьём, надела самое неброское платье и покинула Париж. Она надела бы траур, но чёрного платья у неё не было, да и перед кем показывать траур, если на неё всё равно никто не смотрит? В душе у неё чернота хуже всякого траура, и никакие наряды, даже самые светлые и солнечные, этого не изменят. Роза направлялась на берег моря, к Локмарийской пещере, чтобы своими глазами увидеть место, где погиб её возлюбленный. Его похоронили прямо там — везти тело в Париж при такой жаре было невозможно, да и к чему? У капитана Леона нигде не было дома, не было и никого, кто стал бы посещать его могилу.

Никого, кроме Розы, которая сейчас то тряслась в повозке, морщась от запаха навоза и ругательств возницы, то упрямо брела по дорогам Франции под палящим солнцем.

Она боялась признаться в этом даже самой себе, но её уже не первый день преследовали странные явления. Просыпаясь, она первые мгновения после пробуждения ощущала чьи-то прикосновения, как будто кто-то гладил её по волосам. Засыпая, она порой чувствовала, как кто-то невесомо касается её губ. Иногда ей мерещился тихий, до боли знакомый голос, окликавший по имени, а в заполненных сумраком углах чудился стройный широкоплечий силуэт. Роза понимала, что она, скорее всего, сходит с ума, ведь призраков не существует, но это её уже не волновало. В любом случае ей недолго оставалось на этом свете.

Она знала, чего хочет, и больше всего в этом деле её злила собственная слабость и трусость. Если Леон покинул её, ушёл в загробный мир, она последует за ним, как Орфей последовал за Эвридикой, но не сможет вызволить его из мрака и останется там навсегда. Розу не пугало то, что самоубийцы, по словам священников, попадают в ад, — она уже в аду, с того самого дня, как узнала об убийстве Леона. То, что её похоронят за оградой кладбища, тоже не имеет никакого значения, — к ней, как и к Леону, некому ходить. Нет, она не могла найти в себе сил затянуть петлю, перерезать горло кухонным ножом или прыгнуть с моста, и это угнетало её сильней всего — даже над смертью своей она оказалась не властна!

И вот Роза добралась до Локмарийской пещеры. Она надеялась, что вид могилы Леона подтолкнёт её действовать более решительно. Проплутав несколько часов, стерев ноги дорожными башмаками и наглотавшись пыли, она в конце концов нашла нужное место. Огромные валуны, разбросанные взрывом, возвышались вокруг, точно безмолвные стражи. Солнце по-прежнему пригревало, из скалы неподалёку бил ручеёк, дул слабый ветер, и Розе вдруг ясно представилось, как Леон скидывает с себя куртку и рубашку, чтобы не перегреться, укладывает их на широкий плоский камень, сам устраивается рядом, откидывается назад, подставляя сильное гибкое тело лучам солнца, и командует гвардейцами, закинув ногу на ногу и покусывая травинку. У него бы хватило наглости так поступить!

У Розы вырвался смешок, но он прозвучал слабо и жалко в этом запустении. Она пошла дальше, медленно и осторожно, стараясь не подвернуть ступню на скользких камнях. Море шумело совсем рядом, Роза впервые была на море и в любом другом случае непременно подошла бы полюбоваться им, послушать неумолкающий рокот, но теперь ей было не до этого. Обойдя очередной обломок скалы, она остановилась, тяжело дыша и глядя на вздымающийся впереди скособоченный крест, наспех сколоченный из каких-то палок. Шпаги Леона рядом не было — видимо, кто-то из гвардейцев забрал её себе.

Всхлипывая и давясь рыданиями, Роза бросилась вперёд. Подбежала к кресту, упала на колени, в которые тут же больно впились уложенные вокруг креста камни, обхватила деревянное основание руками и горько, жалобно завыла — в ней уже не осталось нормальных слёз. Так она оплакивала свою потерю, цепляясь за крест, как потерпевшие кораблекрушение цепляются за обломки, а над головой протяжно кричали чайки, сбоку равномерно рокотало море, и сердце продолжало рваться из груди, словно стремясь стать ближе к тому, что лежал сейчас под грудой земли и песка.

— Роза, — позвал сзади голос. Ровный и негромкий, он, тем не менее, спокойно перекрыл плеск волн и крики чаек. Роза мигом обернулась и вздрогнула, увидев совсем рядом с собой силуэт мужчины.

Он выглядел точно так же, как и при жизни, и на миг в ней всколыхнулась безумная надежда, что Леон жив, что это всё один дурацкий затянувшийся розыгрыш, что произошла ошибка, на берегу похоронили кого-то другого, а Леон был всего лишь ранен, и сейчас он подойдёт к ней и всё объяснит... Но фигура качнулась, и стало видно, что сквозь неё просвечивает солнце, а на голой груди Леона зияет узкий разрез, из которого тонкой струйкой вытекает кровь, и его ярко-красная куртка тоже вся промокла от крови. Он зашагал к Розе, и она увидела, что его ботфорты не оставляют следов на песке.

— Леон! — странно, но она не ощутила ни малейшего страха. — Ты... ты в самом деле стал призраком? Или я просто сошла с ума, и ты мне мерещишься?

— Не знаю, — он пожал плечами. — А разве это важно?

— Нет, не важно, — она продолжала стоять на коленях, обнимая крест, тело её содрогалось от рыданий. — Но Леон, боже мой, как же это так? Ты не должен был умереть... только не ты! Не так рано, не так несправедливо!

— Что поделать? — он снова пожал плечами, подошёл ближе, опустился на колени, и Роза почувствовала, как лёгкое дуновение пробежало по её плечам — мёртвый капитан попытался обнять её. — Я не бессмертен, а жизнь не всегда бывает справедлива.

— Да пошла она к чёрту, эта жизнь! — взорвалась Роза. — Пусть катится в ад вместе с Арамисом и Портосом! Кто из них тебя убил?

— Портос, — после некоторого промедления ответил Леон. — Но ты не должна так на него злиться. Это был честный бой, да и умер я без мучений. И поверь, господам Портосу и Арамису сейчас приходится совсем несладко.

— Ты-то откуда знаешь? — она вытерла слёзы, пытаясь запомнить его лицо — такое спокойное и даже весёлое, каким оно редко было при жизни.

— Я теперь много чего знаю, — усмехнулся Леон. — Знаю даже то, кто мой отец!

— И кто же? — у Розы перехватило дыхание.

— Потом расскажу, — он, прищурившись, поглядел вдаль. — Сейчас не время и не место.

— А другого может и не быть, — выдохнула она, поднимаясь с колен. Потом огляделась и принялась деловито собирать камни, выбирая те, что покрупнее. Бормотала про себя «Время собирать камни... время разбрасывать камни» и лихорадочно набивала ими карманы платья. Роза очень боялась, что охвативший её приступ решимости прекратится, едва она подойдёт к морю. Мелькнула мысль, что надо было захватить с собой бутылку вина — пьяными, говорят, помирать легче... Но она тут же отбросила эту мысль — если уж погибать столь позорно, наложив на себя руки, надо хотя бы сделать это в трезвом виде.

— Ты твёрдо решилась на это? — в голосе Леона звучала печаль, но не удивление. Похоже, он догадывался, а может, давно знал, что она собирается сделать.

— У меня нет другого выхода, — объяснила она, продолжая набивать карманы камнями. — Без тебя я не могу ни работать, ни есть, ни спать, скоро окажусь на улице и умру где-нибудь под забором, а моё тело сожрут бродячие собаки.

— Ты решила, что лучше скормить его рыбам? — мрачно усмехнулся он.

— Смешно, — Роза криво улыбнулась. — Ты даже не попытаешься меня остановить?

— Я же тебя знаю, — он вздохнул, и воздух еле заметно колыхнулся. — Если уж ты решила, тебя никто и ничто не остановит. Ты упрямая — всегда такой была.

— Нет, я не упрямая, — вздохнула она. — Я слабая и жалкая. Знаешь, сколько времени я собиралась с духом, чтобы покончить с собой?

— Может, ты всё-таки передумаешь? — его голос звучал необычайно мягко. — Я не знаю, куда ты попадёшь. Может, в ад, что уготован всем самоубийцам. Выбрось эти камни, вернись в Париж, займись шитьём. А я буду рядом с тобой — всегда! Останусь в твоём доме бестелесным призраком, буду пугать запоздалых гуляк, шатающихся по твоей улице, приходить к тебе во снах... Ты сможешь даже обнять меня там!

На миг Роза даже поверила. Она зажмурилась, представив, как за спиной её всегда будет стоять невидимый ангел-хранитель — оберегать от напастей, утешать в печали, лёгким дуновением ветерка перебирать её волосы и осушать слёзы, стеречь её сон и заботиться о ней. Теперь Леон будет только с ней и никуда не уйдёт. Идеальный возлюбленный, нестареющий, не видимый никому, кроме неё, знающий все секреты той, другой стороны.

Но ведь это всё игра её воображения, не так ли? Стоит ей уйти с этого берега, и Леон растворится, исчезнет, как исчезает туман под яркими лучами солнца. Кто знает, в какой момент её разуму захочется выкинуть очередную шутку и навсегда лишить её последней надежды?

— Нет, — решительно произнесла она. — Если ты вдруг исчезнешь... Я не смогу жить без тебя! И с тобой тоже не смогу. Рано или поздно кто-нибудь заметит, что со мной что-то не так, меня посчитают сумасшедшей или вовсе обвинят в колдовстве! Я не хочу, чтобы меня повесили или сожгли на костре! Лучше уж так...

Леон ничего не ответил. Шагая к берегу, Роза чувствовала спиной его взгляд, но не смела обернуться, боясь, что он исчезнет, как исчезла Эвридика. В глубине души она понимала, что она здесь одна, а призрак капитана — лишь порождение её больного разума. Она вошла в воду, не сбрасывая башмаков, и в них сразу же неприятно захлюпало. Холодная вода остужала нагретую солнцем кожу, в воздухе пахло солью, чайки по-прежнему носились над головой, а карманы с каждом шагом становились всё тяжелее. Роза шла с закрытыми глазами — вошла сначала по колено, потом по пояс, потом по грудь. Платье насквозь промокло, волосы растрепались и теперь лезли в лицо, дышать становилось всё труднее, вода сдавливала её со всех сторон. Роза не умела плавать и надеялась, что это облегчит её муки.

Стоя по шею в воде и с трудом перенося натиск волн, она обернулась, ожидая никого не увидеть, но Леон стоял на берегу, его ярко-красная куртка выделялась среди серых скал и жёлтого песка, сквозь всю фигуру свободно проходили солнечные лучи. Он ничего не говорил и не делал, просто молча смотрел, но эта молчаливая поддержка и была нужна Розе.

Она напоследок улыбнулась ему, не зная, различит ли он с берега эту улыбку, потом выдохнула и, с головой погрузившись в воду, оттолкнулась ногами от дна.

* * *

Милосердная память стёрла те муки, которые пришлось вытерпеть Розе, прежде чем к ней пришло блаженное забвение, — невозможность вдохнуть и ощущение, что лёгкие вот-вот разорвутся, жуткое головокружение и чувство, будто в висках бьёт колокол, круговерть цветных пятен перед глазами и охватывающую всю тело слабость. Нет, она пришла в себя как будто после долгого сна, очнулась, лёжа на берегу, и в первые мгновения с досадой подумала, что у неё ничего не вышло, что её выбросило на берег волной или нашёлся кто-то неравнодушный, спасший ей жизнь. Боли Роза не ощущала, но всё тело было мокрым, с платья и распущенных волос струилась вода. Она медленно выпрямилась и села, щурясь от солнца, огляделась вокруг — и снова вздрогнула.

Она находилась у того самого широкого плоского камня, который рассматривала совсем недавно, но теперь на нём сидел Леон. Увидев, что Роза пришла в себя, он соскользнул вниз и опустился на песок, обняв её. Она не сдержала вскрика, ощутив тяжесть рук на своих плечах и живое тепло его тела.

— Леон! — радостно воскликнула она. — Ты жив! Это всё был сон!

— Нет, Роза, — с бесконечной грустью ответил он, притягивая её к себе и перебирая пальцами мокрые рыжие волосы. — Это не я жив, это ты умерла.

Ещё несколько мгновений Роза растерянно осматривалась, не веря в услышанное, потом осторожно высвободилась и взяла его за руку. Леон сжимал её пальцы так же крепко, но осторожно, как и при жизни.

— Но... как же... Я ведь всё чувствую! — поразилась она.

— Такое бывает, когда ты только покинул своё тело, — кивнул он, объясняя ей азы её тела, как объяснял ей, тогда ещё девушке, в их первую совместную ночь. — Постепенно ты привыкнешь к своей... бестелесности.

— Значит, я смогла, — дрожащим голосом проговорила Роза. — У меня всё получилось, и я не попала в ад.

— У тебя получилось, — с горечью ответил Леон, — хотя и не сказать, что я этому рад. Больно видеть, как девушка, которая тебя любила, тонет у тебя на глазах, а ты бессилен ей помочь.

— Любит, — поправила она. — От того, что ты умер, нельзя перестать тебя любить. От того, что я умерла, я не перестала тебя любить. Но... — она снова огляделась и тихо спросила:

— Что же мы будем здесь делать?

— Уж найдём что, — Леон пожал плечами и прислонился спиной к камню, по-прежнему прижимая к себе Розу. — Времени у нас впереди много — целая вечность. — И, уловив охвативший девушку страх перед вечностью, быстро добавил:

— Можем начать с того, что станем двумя призраками, пугающими местных контрабандистов. А то комендант жаловался, что они совсем расшалились...

Роза слабо улыбнулась, поражённая тем, что Леон сохранил способность шутить даже за гранью жизни. От его слов и прикосновений страх покинул её, сменившись странным спокойствием. Теперь всё, что терзало и мучило её, все переживания и страдания остались позади. Роза склонила голову на плечо своего мёртвого возлюбленного, устроилась поудобнее и стала смотреть на ровно рокочущие волны, поглотившие её тело, быстрые белые силуэты неумолкающих чаек и тонкую дорожку узких следов, ведущих к морю.

Назад эти следы не вели.