Другая История: Последняя Глава (джен)

Ночь. Густой туман окутал планету так сильно, что даже самому зоркому человеку не разглядеть всего происходящего. Было понятно лишь одно — все эти погодные аномалии точно не к добру.

Между тем в небесах все это время сражались фигуры двух разных, но, в тоже время, похожих существ. Один из них был сыном Легендарного Темного Рыцаря Спарды, а второй жил уже больше пятнадцати реальных лет, не имея ни семьи, ни друзей.

Именно такими были Вергилий и Даркнесс. У первого был брат, который изначально казался намного круче него и подавал огромные надежды, а у второго были только осколки чужого сознания, которые так долго его сдерживали в тюрьме, название которой "Эйн Кодомо Джидай".

— Похоже, вот и настал "ваш" конец!

— "Наш"... Насрать мне на "нас". Я вообще жалею только о том, что не убил Краузера после "восьмого числа", чтоб бедняга не мучился. В остальном мне нечего добавить.

— Сын Спарды, ты как всегда радикален. Это в твоём стиле. Хотя какая разница, если кроме тебя и ещё двоих так называемые "все" и без того мои оболочки.

— Ещё двоих? Кто-то случайным образом оказался у тебя в милости?

— А ты сам как думаешь, о ком речь?

— Краузер Второй...

— И Краузер Третий. Но, последний остался только на заслугах своего брата. Не более того...

— Я так понимаю Краузер Второй изначально хотел уничтожить все то, что построил Великий Келаос.

— В точку. Он единственный, кто, пускай и частично, разделяет мою идеологию.

— Вот ты все говоришь и говоришь, а я даже не знаю, как тебя вообще позиционировать. Не то чтобы мне было до этого дело, но, все же, не хочется разговаривать с "тем, не знаю с чем".

— Раз уж тебе так принципиально, я покажу тебя самую маленькую часть себя как существа, живущего в сознании "этого человека" десятилетие.

В тот же момент Даркнесс принял облик Влада, старого друга Вергилия, который очень сильно был похож на его брата Данте как внешне, так и внутри.

— Ну и чем ты хочешь меня удивить? Как-будто я в сове время на вампиров не насмотрелся.

— Я вовсе не собираюсь тебя удивлять, а просто хочу, чтобы ты понял.

— Понял что?

Неожиданно тело Даркнесса стало изменяться, превращаясь то в Алекса Мерсера, то в Рейза Даркхолма, то в Краузера, когда тот ещё не был Богом.

— Их тела — мусор. Их существование — тоже мусор. И лишь действия Краузера — не мусор.

— Видимо хоть в чем-то мы солидарны. Раз уж ты одновременно можешь быть в теле и сознании каждого, пусть так и будет. Мне и так большую часть жизни было насрать на это стадо баранов, которых я, якобы, должен был почему-то считать соратниками. ТОЛЬКО КРАУЗЕР! И ВСЁ!

— Он был единственным, кто подарил нам культуру, ценности и менталитет. И ради чего было нужно все остальное.

— Знаешь что, Даркнесс, в нашем спарринге нет никакого смысла. Давай сделаем вот как. Я возьму на себя ненавистный "Эф Ген", который меня заебал так сильно, что хочется разорвать его на куски.

— Он так сильно тебе ненавистен, что довел тебя до такого...

— Ещё как. С радостью бы потратил "наше" время на что-нибудь более полезное и конкретное.

— Согласен. Тогда пускай все его отголоски останутся в моем царстве: у меня нет пола, так что я могу выглядеть и как мужчина, и как женщина. Неизменным будет оставаться только мой голос.

— Хорошо, Мистер Сайлас, на этом и порешили. Заседание окончено.

Даркнесс сделал шаг в сторону портала, который все это время был открыт, но, в этот миг, в его голове сработал инстинкт самосохранения, позволивший ему увернуться от воздушной атаки Ямато — катаны, которую Вергилий всегда носил с собой.

Так началась битва между Даркнессом и Вергилием. Возможно, абсолютно бесполезная и никому не нужная, но уж точно — последняя, завершающая все то, где было положено старое начало.

Воздух был густым от предчувствия, от едва уловимого аромата старого металла и чего-то, что едва ли поддавалось описанию — привкуса надвигающегося финала. Даркнесс стоял на каменной земле, вглядываясь в непроглядную тьму, что окутала планету. Его силуэт был статичен, словно изваяние, высеченное из самой скорби.

Напротив него, в центре этой безжизненной пустыни, материализовался Вергилий. Его присутствие было подобно внезапному порыву ветра, несущему в себе эхо давно минувших оружейных залпов. Фигура его была окутана аурой решимости, в глазах — холодный блеск, предвещающий неизбежность. Он не произнес ни слова, но само его появление стало молчаливым вызовом, ответом на безмолвную мольбу, что витала в воздухе.

Каждое движение Даркнесса теперь обладало тяжестью веков, а каждый вздох — отзвуком павших империй. Он знал, что эта схватка не ради славы, не ради мести. Это было избавление, искупление, последний, отчаянный акт стремления к покою. Вергилий же, воплощение неизбежности, был лишь инструментом судьбы, той силой, что призвана завершить начавшийся когда-то цикл.

Вергилий, продумав все на столько, на сколько это возможно, кинулся на Даркнесса, использовав технику режущего клинка, что придало Ямато ещё большей мощи. Острие меча, словно стремительная молния, рассекло воздух, оставляя за собой сверкающий шлейф. Казалось, само время замедлило ход, чтобы стать свидетелем этого удара.

Но Даркнесс, ведомый инстинктами, отточенными тысячелетиями боли и потерь, сумел увернуться. Его движения были плавными, почти гипнотическими, несмотря на всю присущую ему физическую мощь. Он не пытался парировать удар, предпочитая роль танцующего с самой смертью, избегая её смертоносных объятий.

Несмотря на промах, сила атаки Вергилия создала ощутимую волну, которая прошла сквозь каменную равнину, заставляя землю дрожать. Это был не просто удар клинка, а воплощение неукротимой воли, жаждущей завершения.

Даркнесс, почувствовав порыв ветра от пролетевшего Ямато, прижал спину к стене, стараясь минимизировать площадь поражения. В его глазах мелькнула тень понимания: Вергилий был не просто противником, а отражением собственной, неумолимой судьбы.

Никто из них не мог сдаться. Именно не мог. На Мир им обоим было давно насрать, но лишь одно имя — "Краузер" — звенело в голове каждого, словно эхо. Это имя стало для них синонимом всего, что было дорого, всего, что было отнято. Пустота, сиявшая на месте их прежней жизни, заполнялась лишь жаждой отмщения.

"Краузер" — это имя стало для них проклятием, которое требовало искупления. Вергилий стиснул кулаки, чувствуя, как пульсирует кровь в висках. Его меч проглотил всю тьму, что накопилась в его душе, и теперь был готов извергнуть её на врага. Он видел лишь одну цель, один путь — путь к Краузеру.

В этот момент Вергилий разозлился ещё больше, а Даркнесс, окончательно потеряв свою нечеловеченую человечность, впал в состояние неостановимого гнева, в котором он когда-то давно уже находился. В его глазах не было ни проблеска разума, лишь дикое, первобытное пламя, пожирающее всё на своём пути. Каждый вдох был наполнен болью, каждый выдох — обещанием разрушения.

Даркнесс превратился в машину для убийства. Его силы, пробуждённые вновь, не знали пределов. Он был подобен урагану, сметающему всё на своём пути, жаждущему лишь одного — увидеть, как рушится мир Краузера. Этот гнев, что дремал в нём долгие годы, теперь вырвался на свободу, неся с собой хаос и разрушение.

Близость к цели ощущалась почти физически, в каждом вибрирующем нерве, в каждом стуке сердца. Они шли сквозь руины, некогда бывшие цветущим городом, теперь лишь призрачное напоминание о том, что было.

Вергилий чувствовал, как его древний гнев, усиленный годами заточения и потерями, собирается в единый, смертоносный заряд. Меч Ямато, словно живое существо, откликался на каждое его чувство, его металл, некогда холодный, теперь излучал жар, предвещающий расправу. Он ощущал себя на грани, на грани просветления или полного уничтожения.

"Неужели конец того Мира Красок, что создал Чарльз, должен быть таким" — думал Вергилий, чувствуя себя все слабее и слабее.

Неожиданно, он очутился в незнакомом месте, от которого не веяло ни тьмой, ни страхом. Неподалеку от него сидел человек, облаченный в длинный темный плащ, больше похожий на кимоно. Его длинные черные волосы развивались по ветру, словно колосья пшеницы на чем-то поле.

— Ты задал вопрос, и поэтому попал сюда. Ответ же ты не получишь, потому-что у каждой части твоего истинного "я" будет своё мнение, отличающееся и непохожее на других.

— Почему именно ты говоришь мне это? Мы вообще знакомы?

— Кто знает. Возможно когда-то давно и были.

— Когда-то? Сколько лет ты здесь находишься?

— Я здесь сижу уже три тысячи пятьдесят три года?

— Какой тогда сейчас год?

— Сейчас наступил 5079 год от начала сотворения Мира.

— Почему кроме тебя здесь никого нет?

У Вергилия было еще много вопросов, которые он хотел задать, но, к несчастью, таинственный человек испарился, будто его и не было никогда. Вернувшись в свой Мир, он обнаружил, что Даркнесс тоже исчез, не оставив от себя ничего. Было ли это связано с внезапным появлением незнакомца?

Так Вергилий остался совсем один в этом ещё более жутком и таинственном Мире, который он никогда не понимал и не поймет никогда. Мир этот, словно вечное полотно, пестрел красками, но лишь в глазах других. Для него же он оставался серым, монотонным, лишенным смысла, как древняя книга, написанная на забытом языке. Шаги его гулко отдавались в запустелых переулках, эхом отражаясь от стен, которые, казалось, наблюдали за ним с безмолвным укором.

Каждый звук, каждый шорох казался враждебным, направленным против него. Шепот ветра в ветвях деревьев, отдаленный лай собаки, даже собственное дыхание — все это сливалось в нестройный хор, нагнетающий тревогу. Его душа, израненная и одинокая, жаждала покоя, но мир вокруг не давал ей передышки, постоянно подбрасывая новые испытания, новые загадки, ответы на которые были скрыты за непроницаемой завесой непонимания.

Он искал утешения в прошлом, в воспоминаниях о временах, когда мир казался проще, когда рядом были те, кто мог объяснить, кто мог направить. Но прошлое, подобно призрачному зеркалу, лишь отражало его нынешнее одиночество, искажая и без того размытые образы. Друзья, близкие — все они исчезли, оставив после себя лишь пустоту, зияющую в сердце, которую невозможно было заполнить.

И вот, стоя на пороге новой, еще более неизведанной бездны, Вергилий ощутил, как холод проникает в самые глубины его существа. Он был кораблём без руля, брошенным на произвол судьбы в океане бытия. Но даже в этом отчаянии, в этой всепоглощающей тьме, где-то глубоко внутри теплилась крохотная искорка надежды, что, быть может, однажды он найдет ключ к пониманию этого мира, или, по крайней мере, научится жить в нем, не теряя себя.

Всё, что когда-то было, теперь стало лишь тенью, призрачным эхом в безмолвной пустоте. Идеи и мысли Краузера, словно последние искры угасающего костра, растворились в небытии, оставив после себя лишь холод и скорбь. Мир, некогда полный жизни и смысла, исчерпал себя, став чуждым самому себе, забыв о своём предназначении.

А на вершине одинокой горы, откуда открывался вид на бескрайнее пространство, стоял человек. Его взгляд был прикован к далёкой точке, к тому, что когда-то было центром всего сущего. Семнадцать лет, словно единый миг, пролетели незаметно, пока он наблюдал за эволюцией Мира Краузера, за его последними вздохами и отголосками величия.

На груди его, вышитые грубыми нитками, красовались инициалы — Р.В. Эти две буквы, единственное, что связывало его с прежним миром, были символом изначального хаоса, напоминанием о том, что когда-то существовало нечто большее, чем эта всепоглощающая пустота.

Что привело его сюда, на эту гору, и почему он стал свидетелем конца? Была ли в его глазах искра понимания или лишь отражение бездонной скорби? Никто не мог сказать наверняка, ведь слова потеряли свою силу, а мысли стали слишком хрупкими.

Он стоял, не шелохнувшись, словно часть самого пейзажа, воплощение вечности и забвения. И только ветер, играющий с клочьями его одежды, нарушал эту тишину, нашептывая истории о мире, которого больше нет...