шрамы от лепестков и шипов' (гет)

Роза возвращается в Англию серединой осени, потакая драматичности перекладывать на погоду ответственность за свой, стоит пересечь границу, в миг испортившийся характер.

Лето две тысячи двадцать первого в Румынии выдается особенно жарким. Законом подлости, когда принимаешь решение об отъезде — каждый день теперь в тысячу раз лучше, а пролетает в сотни быстрее. Жизнь с Чарли кутает Розу в размеренность с черным чаем из старого самовара по утрам, отучая ее от фарфоровых британских замашек. Он не выпытывает, от кого она сюда сбегает; учитывая количество членов их общей семьи, всегда найдутся причины преодолеть тысячи миль. Устраивает ее в заповедник, позволяя интересоваться всем, куда захочет залезть пытливый ум; лишний раз не оценивая, что именно племянница предпочитает изучать и кем хочет стать, когда вырастет. Он даже не уверен, что в Румынию, в конце марта, Роза приезжает именно из Лондона; зато уверен, что здесь безопаснее, чем таскаться по миру одной. У них получается слаженно и спокойно быть рядом практически двадцать четыре на семь, не надоедая и не мешая. Роза дядю Чарли обожает больше всех Уизли с самого детства; и приехать к нему хоронить свои, невесть откуда взявшиеся, тайны лучшая финальная точка ее первого взрослого путешествия к самой себе.

В Лондоне в октябре мерзко и сыро. Ключ в замке старой магловской квартирки проворачивается дважды. Родители дарят ее на выпуск из Хогвартса, естественно, за лучшую на всем курсе успеваемость. А еще, кажется, жестом понимания, что их дочь из всех перспектив жизни все равно выберет отшельническое существование. Роза тогда впервые года за четыре крепко обнимает собственную мать. С отцом у них нежности больше, но юная Уизли знает, что решение о подарке принимает Гермиона — ей и почести.

Мать приходит к ней спустя две недели с тортом и просьбой рассмотреть стажировку в министерстве. Они ссорятся в пух и прах, потому что Гермиона снова все портит. И какой смысл было дарить свободу пространства, если хочешь забрать свободу воли. Среди свежеокрашенных стен им не удается прийти к согласию так же, как и среди стен любого другого помещения. Роза срывается из Лондона той же ночью, не сказав о планах передвижений ни Альбусу, ни даже младшему брату. Спустя пару дней отправляя сову отцу, что с ней, во славу Мерлина, все будет в порядке, но он ведь и не сомневается в своей крошке Ро. Рон отвечает инструкциями, связанными с ее дополнительным счетом в Гринготтс, про который мама не в курсе.

В квартире все так же, как и в тот вечер: не до конца разобранные коробки с вещами, распахнутая книга «О водных растениях Виногранда» на журнальном столике рядом с кружкой, в которой, наверняка, из этих растений кто-нибудь да завелся. Спустя год пахнет пылью и, кажется, чуть-чуть духами Гермионы — иллюзия саднящих воспоминаний. Пока все приберешь и вдохнешь сюда свежую жизнь — пройдет вечность. Резкий звонок отрывает Розу от затянувшейся уборки; в открытую дверь влетает счастливый Хьюго, сбивая сестру объятиями.

— Я как только узнал о твоем возвращении, сразу сюда.

— Чарли?

Ее младший брат падает в кресло напротив дивана, утвердительно кивая. Роза договаривается с дядей, что сказать можно только Хьюго, если вдруг тот решит спросить. Хьюго решает спросить слишком рано.

— Ну что, Рози-Роуз, надолго в наши края?

Она скидывает остатки уже собранного хлама в коробку на вынос, обреченным пониманием, что от Хьюго и его допроса ей не спрятаться. Придется организовывать теплую семейную встречу обязательно с кислой миной, прикрывающей то, что она, на самом деле, ему чертовски рада. И даже соскучилась.

— Пойдем к Аткинсу, я вусмерть голодная.

Хьюго Уизли не из тех, кого нужно долго уговаривать на еду.

«К Аткинсу» это паб через дорогу, где подают потрясающий пастуший пирог, по которому Роза тоскует все свое отсутствие на родине. Да и несколько пинт хорошего портера процентов на двадцать поубавят желание братца разузнать о каждом дне вне Англии в подробностях.

Они садятся в самый угол подальше от света, поглубже в духоту. Пиво появляется будто само собой. Первые три глотка делаются в том же стиле.

— Чарли тебя там совсем не кормил? Щеки вон впали совсем.

— И тебе приятного аппетита, братишка.

— Да ладно, — Хьюго машет рукой, закидывая в себя орешки, — рассказывай. Я знаю, что в Румынии ты была последние полгода. Где тебя носило до?

— А ты не знаешь? — Розу больше интересует ее пастуший пирог, тающий во рту ностальгией о летних выходных с папой. Ей лет тринадцать, не больше. Они после квиддича идут праздновать вот таким пирогом. Смеются, обмениваясь оценками прошедшего матча. Спорят о любимчиках среди игроков. И никогда не приплетают в эту гармонию ничего лишнего из абсурдно-скучной жизни. Как если бы Гермиона вдруг оказалась рядом с новостями из министерства.

— Хочу, чтобы ты сама рассказала. Где была, что делала?

— Смотрела, как живут люди в нормальных странах.

— Африку ты называешь нормальной страной?

— Африка это не страна, а материк.

— Сути дела не меняет.

И в чем он не прав?

— Откуда ты, кстати, знаешь про Африку? Мама отслеживала?

— Мама избегала разговоров о тебе, — Хьюго выковыривает своей вилкой из ее порции кусок мяса. Привычка подъедать из чужих тарелок зарождается в нем в раннем детстве, раздражая Молли и Гермиону в равной степени. Борьба против этой привычки — единственное, в чем эти две женщины всегда сходятся, — а вот Скорпиус проболтался, что Драко видел тебя в Каире.

На Скорпиусе Роза давится своим вкуснейшим коричневым элем. Окончание фразы приходится быстро запивать двумя большими глотками. Словно если прикрыться пивным бокалом, ее наивнимательнейший брат не заметит внезапного замешательства. Роза Уизли не из тех, кого легко застать врасплох. И вдруг ему именно это и удается.

— Так ты виделась с мистером Малфоем?

— Что за тон? Мистером Малфоем, — передразнивая загадочные кривляния Хьюго, — наверное, виделась. Там была орда слизеринцев из международного департамента. Их, видимо, по уровню скользкости и набирают.

Грохот хохота Хьюго отражается от всех поверхностей в пабе. Обсуждение от слизерина, все-таки, переваливается в подробности ее путешествия; и он даже с не напускным любопытством слушает про ее исследования. Правда, через десять минут начинает отвлекаться на, более будоражащие его воображение, темы из разряда: как выстояла матушка Британия без Розы. Кто кого бросил, кто куда устроился и чем вообще живут выпускники Хогвартса две тысячи двадцатого спустя полтора года. Он ведь сам только-только завершил свое обучение, дорвавшись до свободной жизни вдали от каменных школьных стен и нравоучений матери. Нет сомнений, Хьюго даже не удосуживается забежать в родной дом, вернувшись в Лондон. Наверняка, вольным ветром живет то у Ала, то у Скорпиуса, то еще Мерлин весть где.

Теплая семейная встреча затихает ближе к двум ночи; Хьюго пытается остаться у сестры, но Роза вызывает ему такси — пусть отправляется восвояси. Он, если останется, захочет перейти на виски и продолжать до утра. А ей сейчас из продолжения нужно одиночество и попытаться заснуть.

Когда на часах вспыхивает три ночи, Роза сидит на полу у кровати усталая, но без единой надежды на сон. У нее нет совы, но рядом лежит сумка, из которой можно достать магловский смартфон — надо просто решиться. Потратить на это решение еще около получаса; ловкое движение и телефон в руках. Из сумки следом выкатывается темный крохотный флакон с масляными духами, останавливаясь у ее бедра. Там, внутри, запах, из-за которого она уезжает из Каира в Румынию. Пряностью имени из пяти букв, произнесенного сегодня ее братом. Стекляшку можно было давно уже выбросить, случайно где-нибудь потерять или забыть, а она специально забывает в собственной сумке; ни разу не открывая за эти полгода.

Какие-то бессмысленные игры с памятью, Роза.

Забираясь, наконец, на кровать. Откупоривая флакон, задержать дыхание и на сорванной последней секунде резко вдохнуть аромат. Естественно, по-настоящему не забывая какой он все эти месяцы.

Набирая параллельно сообщение матери:

Я согласна на стажировку в министерстве.

Встретимся завтра?

Отправлено.

— Ты выглядишь, — Гермиона не договаривает. Взрослой? Усталой? Чужой?

Какой, мама?

Дверь кабинета Министра Магии закрывается за спиной Розы Уизли несколько минут назад, но они так и не обмениваются правильными приветствиями. У Розы нет привычки продумывать, как сложится будущее, в каком именно месте натянется плотный нейлон нервов и больно ударит после, но эту встречу она, все-таки, представляет. Рисуя картинки, где Гермиона будет холодна и отстраненна; они обсудят все рабочие моменты и разбегутся каждая своей дорогой. На деле получается иначе, совсем рвано: Мадам Министр суетится по кабинету, ищет какие-то книги, путается в документах, на дочь не смотрит вовсе, предлагая ей присесть и только.

И начинает разговор с чего-то не того.

Роза молчит и ждет, пока ее мать определится со сказанными; та находит нужную ей книгу и тоже садится за свой огромный стол, где идеальный порядок встречается с истинной реальностью.

— Я рада тебя видеть, Роза, — за этот год внутри Гермионы явно что-то меняется. Розе даже кажется, что женщина напротив нее излучает что-то давнее, что было между ними лет десять назад. В ярко чувствующемся напряжении сквозит забытая мягкость. И еще — усталость. Роза вдруг замечает, что ее мать за этот год сильно постарела. Поразительный парадокс — видеть в Гермионе прибавившийся возраст, но чувствовать эфемерный след ее прошедшей юности.

— И я тебя, мама.

Роза рождается папиной дочкой, а растет точной копией собственной матери: темными непослушными кудрями, не удержишь ни одной прической; бойкими комментариями всезнайки обо всем на свете. Счастливый ребенок двух героев войны с няньками в виде бесконечных Уизли и Поттеров. До Хогвартса у Розы с мамой настоящая идиллия, сотканная девчачьими секретами и мечтами под звездным небом на заднем дворе их уютного домика. Уводя маму в лабиринт вопросов про мир маглов; предпочитая классическим магическим сказкам те, что Гермиона нашептывает ей перед сном о разных принцессах и подвигах, для этих принцесс свершающихся. Мама варит ей особенное мятное какао по воскресеньям, водит в кукольный театр каждые вторые выходные месяца и вяжет, под ироничные комментарии бабушки Молли, нежно-розовое платье для своей Розы. У них есть маленький мир на двоих, куда не допускается даже тетя Джинни; та, конечно, наигранно обижается и обещает наворотить секретов от них тоже, когда родит дочь.

На платформе вокзала Кингс-Кросс впервые прощаясь надолго, Гермиона сжимает дочь в охапку так крепко, норовя сломать ей ребра и напитать всей любовью, что внутри нее плещется. Любовью и тоской разлуки. Роза уверена, что видит в окно поезда материнские слезы, над которыми, конечно, хохочет Хьюго; убеждая, видимо, что главное — он-то остается, чего горевать. Когда Роза счастливая возвращается летом после первого курса домой — мамы, с которой у них было столько общего больше нет. По их дому бродит женщина, у которой нет времени. Женщина, поучающая как должно себе вести подрастающей леди. Роза теперь не ребенок, а ученица. Роза теперь должна соответствовать.

Розе в какой-то момент начинает казаться, что Гермиона видит в ней кого-то, кого не способна выдержать. Может себя саму и страхи, спрятанные в самых далеких уголках ее разбитой души. То, что душа у ее матери разбитая — факт, прорастающий в Розе как только она начинает соображать, как устроен мир — слишком рано. У них у всех, взрослых, бывает тот самый, наполненный пустотой льда, взгляд. Они все по кому-то скорбят. И молчат в упор.

Роза пытается выведать, что происходит с ее драгоценной мамой; настойчиво наблюдая, не спрашивая в лоб, выстраивая систему тонких намеков, методом проб и ошибок. В ответ получая лишь тишину; с каждым новым возвращением из Хогвартса — мама превращается в Гермиону ярче, отдаляется — заметнее. В незаживающие раны утраты близости юной Розы вкладывая ворох требований к учебе и поведению. Их сокровенный мир на двоих рассыпается осколками нечаянно-разбитой стеклянной статуэтки за заслуги перед магическим британским обществом. Когда-то живая близость стирается как на бронзовых скульптурах в местах, которые, людям кажется, исполнят их заветные желания — если быть усерднее и превращать металл в блестящее озеро.

После пятого курса Роза перестает пытаться; она закрывает дверь со своей стороны, дверь со стороны матери давно заперта на десяток замков. А теперь они сидят в кабинете Министра Магии, не видясь больше года, впервые обмениваясь не дежурностью новостей, а чувствами. Странно.

— Где-то это было, ах, да, — Гермиона достается пергамент из ящика собственного стола; скорее всего тот, что был приготовлен еще прошлой осенью, — Отдел тайн, полная стажировка в течение трех лет, отчет о деятельности лично мне.

— А нас не обвинят в непотизме*?

— Будет здорово, если обвинят, — ее мать трет виски; мигренями она страдает столько, сколько Роза помнит себя, — Министр Магии Гермиона Грейнджер-Уизли впервые за три года на посту смогла уговорить хоть кого-то из своей семьи приступить к работе в Министерстве, — поднимая взгляд на дочь, — хороший заголовок для Скитер?

— Превосходный.

Роза искренне не понимает, что между ними сейчас происходит. Саркастичные нотки внутри личного разговора? Почти сенсация. Если Гермиона горько шутит, значит, у нее не остается сил строить из себя железную леди. Что удивительного? Перед семьей и нужно показывать свою слабость. Перед семьей — да; а вот перед Розой Гермионе для чего-то важно держать марку идеальности в постоянстве, не подпуская в боль никогда.

— У тебя есть вопросы конкретно должности или обязанностей?

Они обе знают, что даже если Роза ответит да, Гермиона ей ничего не расскажет. Политика Отдела Тайн приговором незнания: пока не спустишься в подвал и не погрузишься сам — будешь гадать на гуще.

— Нет.

— Какие-то другие вопросы?

— Тебе нужна моя каирская работа?

Мадам Министр обводит вокруг Розы Уизли контур своим самым из удивленных взглядов. Не совсем веря, что слышит озвученное верно. Ее дочь предлагает то, что бережно прячет от нее последние годы обучения в Хогвартсе. Не позволяя лезть в свои дела, доводя обычное предложение стажировки до спора, из-за которого уезжает на чертов год. А теперь? Теперь готова поделиться вот так легко и просто; вопросом — нужна ли?

В этом вопросе прячется что-то большее, чем работа.

Я нужна тебе, мама?

Голос секретаря раздается из пустоты отчеканивающей интонацией:

— Мадам Министр, у вас встреча с представителем гоблинов через десять минут, вы просили напомнить.

Зависшая вопросом Розы тишина в кабинете прерывается всплеском суеты; Гермионе нужно работать, подготовиться к совещанию, быть на высоте. Забывая на мгновение, что не одна, она включает режим настройки, и сразу опоминается, передавая пергамент о назначении лично Розе в руки.

— Прости, мне нужно бежать. Подпиши и передай моему секретарю.

Они встают из своих кресел синхронностью. В дверях Гермиона останавливается и останавливает Розу мягкостью прикосновения к ее локтю.

— Насчет Каира — мне интересно обсудить твои исследования. Приезжай вечером к нам?

— У вас годовщина сегодня, не забыла?

Снова воцаряющейся паузой — недостаточно долгой, чтобы потерять драгоценное время, но хватает пронзительно посмотреть друг другу в глаза. Молчанием Гермионы, что не может себе позволить показать главной обожательнице своего мужа, что действительно забыла. Роза накрывает ладонью мамины пальцы на своем локте. Острая боль саднит где-то под ребрами, вот она — близость — давно потерянная, слишком желанная, явно с ограничением по времени. Миг, и между ними снова разрастется привычная пропасть.

— Я заеду на днях, обсудим, — короткий поцелуй остается на щеке Мадам Министра.

Роза выходит из кабинета первой, передавая подписанный документ мисс Скрибе — возрастному секретарю ее матери. Коротко стриженная женщина с цепким взглядом и равнодушным видом, сопровождающая в работе уже третьего министра. Роза знает о мисс Скрибе мало, но в этом мало есть факты про исполнительность, тираничную настойчивость, умение не лезть не в свое дело и все равно все обо всех своевременно знать — отличный набор качеств, способный защищать ее мать от народа.

В коридоре Розу уже ждут, чтобы проводить в Отдел тайн.

* непотизм — вид фаворитизма, заключающийся в предоставлении привилегий родственникам или друзьям, независимо от их профессиональных качеств (например, при найме на работу)

Малфой поправляет воротник черной рубашки, рассматривая отражение в зеркале не дольше трех секунд. Ему полагается выглядеть в соответствии со своим статусом. Ему необходимо поддерживать порядок имиджа, созданного десятками поколений его фамилии. Он выбирает Министерство, потому что Астория как-то заводит разговор о возможностях и перспективах. Она с первого дня их брака мягко настаивает, что нет необходимости быть в тени собственного прошлого. Она верит, что изменившемуся миру Драко Малфой и его способность находить изъяны и искусно их править — нужны. Астория не вяжет его в узлы идеалов и глубинных смыслов новой реальности; лишь держит руку на его пульсе, зная, что не о жизни скитальца, погрязшего в темных артефактах он, на самом деле, мечтает. Тени прошлого, в конце концов, у нее получается испепелить своим бесконечным светом; заботой, на которую никто, кроме нее не способен. К две тысячи десятому Малфой соглашается на должность в Департаменте международного сотрудничества. Совсем скоро его возглавит Дафна Гринграсс — это значит, ему там будет комфортно. Он будет там своим. Ощущение — быть своим давно утеряно. Извращенное чистокровными заповедями, в Хогвартсе, до войны — непоколебимо. Сочась каждым его движением, словом и выбором. До момента, когда он впускает Пожирателей через шкаф. Моментом, когда по-настоящему осознает, кем становится. Или он был таким всегда?

Малфой женится на Астории Гринграсс, потому что в ней плещется жизнь и страсть; страсть защищать свои принципы, даже если эти принципы идут вразрез с традициями, в которых они оба вырастают. Он влюбляется в ее сложный, но волевой протест собственной семье и чистокровной морали, никому, после падения Лорда, не нужной.

Он женится, потому что знает, в Астории спрятана игла, что погубит его и возродит.

Он не уговаривает ее родить ему сына.

Он соглашается на должность в министерстве под руководством ее сестры, потому что она просит.

Он не готов только ее хоронить.

И, все же, хоронит.

Драко поправляет воротник рубашки и выходит из гардеробной. К пустынности Малфой-мэнора привыкая довольно быстро: Скорпиус теперь взрослый, скитается по друзьям, зовет их к себе, ничего не просит, все время где-то пропадая. У Драко нет к нему ни условий, ни требований, кроме тех, что в него, еще маленького, заботливо вкладывает мать. Память о ней — их главная точка поверки верности.

Появляясь в Министерстве одним из первых. Кивком на приветствие делопроизводителя — старательной, вечно вдохновленной происходящим, блондинки двадцати шести лет — Оливии Роул. Первая всегда она; и в том числе благодаря ее недюжинной работоспособности Департамент всегда своевременен к обстоятельствам. Малфой проходит к своему кабинету быстро, словно спеша скрыться от лишних глаз. В Департаменте международного сотрудничества скрыться сложно — Дафна превращает этаж в один сплошной, как это называется у маглов — опенспейс. У границ между странами нет стен, а значит, и работать над сохранением этих границ нужно в прозрачности. Это все интерес к магловской культуре, появляющийся у Дафны в самом начале ее международной стажировки — сначала во Франции, а потом в США.

Малфой в начале высказывает ей все, что истинно думает по поводу этого прозрачного фарса, уберегая себя от неаккуратных формулировок в отношении культуры маглов, настаивая, что подобные перемены ни к чему хорошему не приведут. И не замечает как привыкает. Новое устройство этажа нравится Астории, нравится ее сестре и никому, на самом деле, не мешает работать. Драко становится все равно на перемещения за пределам его углового, удовлетворяя свои потребности в реальности двух стен, кабинета. На одной из них с самого начала загорается международная карта в стиле гравюры: контуры, названия и точечные огоньки, отображающие активность населения.

Теперь на его счету в министерстве одиннадцатый год; он не снимает обручальное кольцо после смерти Астории и приходит еще раньше, потому что жизнь становится до категоричности пустой, требуя от него активности, на которую он уже давно не способен.

На его столе абсолютный порядок; оставляет пиджак на вешалке и садится изучать оставленные со вчерашнего дня документы. Ему нужно совсем немного покоя, прежде чем новый день войдет в свое управленческое русло.

Дверь его кабинета характерно распахнется через пять с половиной часов. Торопливый перестук каблуков. Звук отодвигающегося гостевого кресла и чужое, чуть сбившееся от спешки ходьбы, дыхание.

— Представь, я всегда хотела за тебя замуж.

— Дафна, я не в настроении.

— Я тоже, — на стол перед Малфоем опускается пергамент с красочным заголовком, — полюбуйся, черновик новой разоблачающей статьи в стиле Скитер.

Дафна Гринграсс знает настоящее число жертв второй магической войны. И знает, как лучше подать это число правительствам других стран. Проникая в щели, из которых живыми не выбираются, доставая изнутри все свое природное обаяние, приправляя хитростью, действуя в целях своей страны. Или в собственных? Дафна строит политическую карьеру, потому что кроме целей в карьере у нее почти ничего не остается. И добиться вершин так важно, не для того, чтобы было больнее падать, а чтобы во время такого падения умереть от перепада давления. Умереть уже до конца. За двадцать лет в Министерстве Магии она ошеломительна хороша каждым днем: от стажера до главы департамента международного магического сотрудничества. Под ее руководством департамент проживает свои лучшие годы: налаженные контакты с другими представительствами, пересмотренные декреты и законы, выработанные новейшие стандарты.

Она садится в гостевое кресло в ожидании, пока Малфой оторвется от дел, которыми она же его и снабжает. И взглянет уже на этот чертов пергамент, прославляющий их обоих. Он не заставляет ждать долго. Дафна не сводит с мужчины взгляда, с удовольствием наблюдая, как не меняется его уставшее выражение лица. Равнодушное. Незаинтересованное. После смерти Астории он выглядит таким абсолютно всегда. И Дафна прекрасно знает, что в Министерстве он остается лишь из-за того, что дома его сожрет чувство вины и одиночество.

— Кто собирается это печатать? — Малфой выпускает пергамент из рук и смотрит на Дафну с тем самым равнодушием; словно не тратит последние минуты на чтение строчек с грязными выдумками, обличающими его частную жизнь.

— Пришло в Пророк, анонимно, — Дафна рассматривает стену с мерцающей картой мира за спиной Малфоя, — они передали мне и пока делают вид, что изучают материал. Печать придержана. Но думаю, когда автор поймет, что Пророк тянет — отправит кому-нибудь более падкому на сплетни.

Драко откладывает черновик статьи подальше от себя, весьма логичное действие, когда не хочется быть частью вранья. Правда, последние двадцать лет ему не привыкать становиться заложником чужих сплетен. Вот и теперь, пестрая статья о том, что Малфой и Дафна чуть ли не пожизненные любовники, обрекшие невинную Асторию на смерть. Потому им так слаженно и работается в Министерстве. И живется сладко.

— Ты говорила Грейнджер?

— А смысл? Это не атака на Министерство, скорее личный реверанс аккурат к открытию фонда.

Астории нет уже два года; ее смерть выматывает их обоих. У них нет времени переживать за себя; собирая по крупицам силы, чтобы позаботиться о Скорпиусе. Да, мальчик совсем взрослый, но он теряет мать. Они договариваются взять на себя любые последствия, не признавая тяжесть собственной утраты, разрешая лишь Скорпиусу горевать столько сколько нужно.

В первую годовщину смерти, встречаясь за полночь в баре, решают открыть именем Астории фонд, спонсирующий исследования в области проклятий и недугов, возникающих от них. Обсуждают детали и вложения. Дафна еще раз берет слово Малфоя, что должность в Министерстве он не оставит. Их, действительно, соединяет много больше, чем классическая родственная связь. Их соединяет общая боль. Но тому, кто пишет статью вряд ли подобное интересно. А они, похоже оба, не будут никому ничего доказывать.

— Если бы ты вышла за Монтегю.

— Они бы написали, что я сделала это тебе назло.

Драко впервые за весь разговор позволяет себе усмехнуться; Дафна права — это атака только на них двоих.

Напоминание, что он всегда будет уязвим как тот, кто избежал наказания.

Поразительно как Дафне вообще удается выстроить такую ошеломительную карьеру, не взирая на то, что ее сестра связывает свою жизнь с почти-предателем. И смерть свою принимает из-за него же. Малфой знает, что статью напечатают, потому что всегда найдется тот, кому есть дело. Кто страстно желает, чтобы зло было наказано. Даже если от этого зла остается лишь скелет обтянутый бледной, почти безжизненной, кожей.

— Мне жаль, что тебе все это расхлебывать, Даф.

— Разве я не сама виновата, что когда-то настаивала на твоей работе на меня?

— Не поспоришь.

Пергамент с черновиком статьи вспыхивает синим пламенем. Дафна приносит его для ознакомления и подготовки. А еще, чтобы просто побыть дома. С Малфоем она всегда будто дома — с тех пор, как Астории с ними больше нет. Этот прозрачный, как и все на этаже, кабинет с картой мира в одну из стен. Именно эта карта и держит Дафну наплаву. Якорем неповиновения.

— Кстати, насчет Грейнджер, у нас совещание через двадцать минут по поводу Восточной Европы.

— Я почти не забыл.

Конференц-зал в самом центре этажа всегда залит ярким светом — величие отражающей солнечной магии, снабжающей кабинет то закатными, то рассветными лучами. Статистика показывает, что так лучше думается. А если лучше думается — лучше и работается. Дафна искренне заботится о подчиненных; ей важно, чтобы Департамент приносил пользу. Это нормально, когда работникам нравится то, что они делают, а главное, где они это делают.

Грейнджер появляется через пару минут; максимально озадаченно отодвигающая для себя кресло.

— Дафна, у меня двадцать минут, — она всегда щурится от непривычной освещенности Департамента, так и не привыкая к прозрачности и свободе этажа. Гринграсс меняет здесь все еще при Кингсли, у того подобные нововведения вызывают восторг. А Гермиона, кажется, уже давно не испытывает никаких чувств к тем, кого видит за этим столом.

Международный департамент после войны наводняется слизеринцами, что в первых рядах осознают, как легко и важно уехать куда-нибудь подальше из Англии на стажировку — налаживать связи. Налаживать связи они умеют.

Они быстро погружаются в тему дискуссии. Подозрение на появление магической террористической организации в Восточной Европе на фоне магловского смертельного вируса. Стычки, взрывы, провокации, якобы существование подпольной лаборатория переработки вируса в магический, кризисы в магловском правительстве некоторых стран. Гринграсс настаивает, что им есть о чем беспокоиться, Грейнджер скептически относится ко всему, на чем настаивает Гринграсс. У них такая многолетняя игра — публично спорить друг с другом и поддерживать весьма доверительные отношения в кулуарах.

— Ситуация в Восточной Европе может повлиять и на Статут Секретности, и на взаимодействие магического и магловского правительства.

— А Британия тут причем?

— Гермиона, если Британия не отреагирует это будет прецедентом невлияния.

— И чего ты хочешь от меня?

— Нам не хватает людей, молодежь туда не особо стремится; а нам нужно провести расследование по происходящему в ближайшее время. Либо найти кого-то, кто может быть уже в курсе происходящего, либо создать команду для отправки.

— Хорошо, организовывай, я пролоббирую все необходимое.

Грейнджер встает из кресла; продуктивность встреч с международным департаментом она последние месяцы не измеряет. Они просят — она либо подписывает, соглашаясь, либо отправляет на доработку. У нее нет сомнений в том, что Дафна профессионал, а сегодня у нее слишком много вопросов, касающихся Британии.

Еще и годовщина собственной свадьбы, о которой так заботливо напоминает ей Роза.

— Салазар, Роза, — Грейнджер восклицает вслух, почти выходя из конференц-зала. Закрывает стеклянную дверь перед собой.

— Роза, моя дочь, последние полгода жила в Румынии у своего дяди Чарли, он сейчас возглавляет заповедник по разведению драконов и, насколько мне известно, активно участвует, в том числе и в политической жизни страны.

Дафна подхватывает мысль тут же.

— Она еще там?

— Нет, она сегодня подписала стажировку в Отделе Тайн, — Грейнджер смотрит на часы на левом запястье, — думаю, они должны уже закончить.

Звук падающей монеты о стеклянный стол заставляет обеих обернуться. Малфой подхватывает катящийся галеон и убирает его в карман брюк. У него есть привычка, задумываясь, перекатывать монету в пальцах. Секунда и они теряют к нему интерес. Дафна быстро надиктовывает служебную записку, естественно, с припиской: по поручению министра лично; отправляя бумажный самолетик на девятый уровень.

— Это идеальный вариант, мы работали с Розой в Каире, — Дафна кивает в сторону Драко; он сидит неподвижно, опоминаясь, что его привлекают обсуждению лишь через несколько секунд.

Грейнджер и Гринграсс смотрят в ожидании, словно он может озвучить что-то важное. Единственное важное, что он может озвучить — просьбу, чтобы Роза Уизли сюда не поднималась.

Но процесс уже запущен.

— Да, мисс Уизли очень помогла нам в работе с египетскими коллегами.

— Возьмешь ее под свой контроль, — Дафна распаляется быстрее любого случайно-попавшего в огонь уголька.

— Если она согласится с нами сотрудничать.

— Когда согласится.

Шаги раздаются в коридоре как раз спустя время, за которое записка может оказаться в Отделе Тайн и затребовать присутствие сотрудника на несколько этажей выше. Пышные кудрявые волосы собраны в высокий хвост, толстая папка документов прижата к груди — Роза Уизли проходит мимо стеклянной стены прямиком в конференц-зал быстрее, чем они успевают обсудить уместность использования сослагательного наклонения в речи. Коротко приветствуя всех.

— Роза, спасибо, что смогла уделить нам время, — Дафна в такие моменты до тошнотворности любезна; она прекрасно знает, как именно нужно взаимодействовать с человеком, если хочет, чтобы он потом перед ней отчитывался. Коротко пересказывает доклад о том, как магловский вирус захватывает всю планету, и хотя нет прямых доказательств его способности влиять на волшебников, есть причины предполагать, что именно в Восточной Европе начинает работать лаборатория, пытающаяся этот вирус переработать. Плюс схожая с террористической деятельность.

Роза откладывает свою папку на стол; внимательная слушая и изучая документы стоя, перебирая пергаменты, карты, отчеты и выводы.

— С вирусом они справлялись медленнее, чем остальная часть Европы, — Дафна заканчивает речь, не отрывая от девушки взгляда, — есть основания полагать, что затягивали они специально.

— Я бы не связывала возможную террористическую деятельность с вирусом, — Роза наклоняется над столом, перемещая сводки новостей, — но с июльским взрывом на нефтеперерабатывающем заводе и пожарами в Греции — да.

— Ты была в Греции?

— Да, мы с, — паузой в секунду, — моим дядей ездили проверять возможный след незарегистрированных драконов.

— Нашли?

— Нет. Мисс Гринграсс, я понимаю ваше беспокойство, и в Румынии не игнорируют эти события, но уверяю, все происходящее там — следствие сложного положения стран, переживших тягости магловских войн в середине и конце прошлого века.

— К чему Вы ведете? — Малфой включается в разговор неожиданностью; его словно здесь нет и вот он подходит к столу, располагает документы в удобном порядке, и смотрит на Розу вскользь, вне особого интереса. Так, как если бы она мешала происходящему, а не поясняла его.

Он стоит напротив нее; довольно размытым вопросом вот так вдруг обозначая свое присутствие. Возвращает себе контроль, потерянный выпавшим галеоном, как только слышит ее имя. Внутренним параличом, стоит Дафне передать ее, еще не пришедшую, под его начало.

Когда Роза входит, ретируясь в дальний угол кабинета, рассматривать мелькающую жизнь за его пределами, будто ему нет никакого дела.

До Восточной Европы.

До ее собранных в хвост кудрей.

До того, как свободно она занимает свое место внутри общего пространства, как если бы была здесь со времен короля Артура.

Малфой, наконец, смотрит на нее прямо, не отводя взгляда. Подмечая, что Роза реагирует на его вопрос мгновенной напряженностью тела; и даже не пытается этого скрыть. Провоцируя момент, в котором они впервые встречаются взглядами. И в их взглядах ничего друг для друга нет.

Роза переключается на Гринграсс, оставляя его вопрос без ответа.

— Я могу составить отчет по деятельности в Румынии за эти полгода, а вы, ознакомившись с ним, примите решение.

— Получится до конца недели?

— Без проблем.

Грейнджер напоминает, что, все еще, находится здесь, вставая на последних словах дочери. Совещание окончено.

— Восточную Европу у нас курирует мистер Малфой, так что, Роза, если у тебя появятся какие-то вопросы, обращайся напрямую к нему.

— Замечательно, могу идти?

— Да, и спасибо.

Роза забирает свою папку, выходя из конференц-зала вместе с матерью.

— Не запугивай мне девочку.

Малфой переводит взгляд на Дафну, а потом снова за пределы кабинета. Роза и Гермиона отходят всего на пару шагов, останавливаясь что-то увлеченностью обсудить. Что-то, вряд ли связанное с Восточной Европой. Что-то, что вызывает на ее губах яркую улыбку.

Улыбку, которой в Каире она улыбалась ему.

— Мерлин, Роза, там ведь такой холод, тебе нужно пальто, — голос Гермионы за ее спиной звучит непривычно заботливо. Мадам Министр натягивает на себя бежевый плащ, Роза в такт надевает черную кожанку. О том, что самой Гермионе пальто тоже не помешало бы — речи не идет. Они выходят из Министерства через обновленный главный вход, появляющийся при Кингсли, который рьяно выступает против всех не всегда удобных, а иногда и унизительных способов; согласовывая вход через Форейн-офис — здание, принадлежащее магловскому Министерству иностранных дел.

Даунинг-стрит, непривычностью для октября, залита ярким солнцем. Гермиона, как и обычно, торопится своим быстрым шагом, когда Роза хватает ее за локоть, чтобы притормозить.

— Смотри.

На углу улицы Рон Уизли с огромным букетом полевых цветов. Амортенция его жены пахнет свежескошенной травой, но не дарить же на годовщину охапку травы. Выбирая полевые цветы за их, особенно близкий к нужному, аромат. Рон, прижавшись плечом к стене дома, внимателен к раскрытой газеты, которую, наверняка, уже прочитал полностью. Возможно, дважды.

— Твой отец всегда помнит.

— Ты тоже.

Гермиона дарит ей долгий взгляд; каким и должна смотреть мать, вдруг осознающая, что ее дочь, ее первенец достаточно взрослая, чтобы разрешить свои родителям ошибаться.

— Ты же знаешь…

— Я знаю, что он заказал этот букет из Италии, потому что только там в октябре найдутся цветущие луга, а еще знаю, что ему не нужно, чтобы ты помнила. Ему нужно, чтобы ты была рядом.

— А что нужно тебе, Роза?

— Чтобы вы были счастливы.

Натянутая между ними близость давно покрыта рваными дырами, но сейчас они искренны и этого вполне достаточно. Гермиона протягивает руку к затылку Розы; миг и резинка, сдерживающая темные кудри ее дочери, исчезает. Густые волосы распадаются по плечам, переливаясь под закатным солнцем.

— Тебе так больше идет.

— Как и тебе. Иди, он ждет.

Мадам министр вдруг подается вперед и целует Розу в щеку; и сразу стремительно убегает навстречу мужу. Рон замечает ее, как только она пересекает улицу, встречает ее объятиями. Они, наверное, так и выглядят в день свадьбы — несдержанно счастливыми, искрами влюбленности в глазах. И Розе хочется остаться здесь навсегда — свидетелем их теплой бесконечной любви: короткого разговора, терпкого поцелуя, долгожданной встречи, словно не видятся десяток лет, а не каких-то десять часов. Она не видит их вместе с момента отъезда и не хочет мешать случайным обнаружением; рассматривая, как переплетаются их руки, чуть-чуть и они растворяются среди прохожих.

И если упадет хотя бы капля дождя — будет совсем как в магловских ромкомах. Но Лондон сегодня предательски сушит; обдавая Розу духотой внезапного одиночества.

Роксана и Альбус вырастают перед ней через секунду с букетом белых роз и бутылкой шампанского. Окружая ее шумом поздравлением с первым рабочим днем в Министерстве; каждый душит в объятиях, передергивая очередность. Их голоса смешиваются в какофонию из пожеланий, вопросов и плохо разбираемых радостных возгласов.

— Вы вообще здесь откуда?

— Мы ждем уже сорок минут, но увидели мадам Уизли, не стали мешать, — Роксана протягивает Розе глянцевый, естественно розовый, пакет с подарком.

— Мама это святое, — тянет Ал и льнет к Розе поцелуем в щеку.

Белый форд мустанг с открытым верхом тормозит рядом с ними рыжей макушкой Хьюго за рулем. Он подмигивает вместо приветствия и торопит жестами, чтобы заканчивали нежности — пора ехать. Все вопросы, ответы и другие детали по дороге. Роза, садясь в автомобиль, смотрит на вход Министерства, замечая стоящих там Гринграсс и Малфоя.

* * *

Крохотный столик в итальянском ресторанчике da paolo. Оранжевые стены, теснота и потрясающая кухня. Рон организовывает их праздник здесь ежегодно, потому что здесь он делает Гермионе предложение. Набираясь смелости предложить себе роль ее мужа, приглашая ее в свою семью. Ресторанчик рядом с квартирой, которую Грейнджер арендует в первый год после Хогвартса; здесь подают ее любимого окуня. Здесь им никто не мешает.

Год после войны проходит в бесконечном молчании; они просто учатся. Учатся жить в новом мире со старыми незаживающими ранами. Учатся верить в стабильность настоящего и привыкать, что некоторых из самых близких больше никогда не увидят. Последним днем в Хогвартсе Гермиона вдруг просит Рона подняться в Астрономическую башню и передает в руки клочок с адресом квартиры, в которой планирует жить. Только ему. Рон выбирает для их первой встречи именно ресторанчик Паоло; не вторгаясь визитом в ее дом, оставляя Гермионе личное пространство, где она одна и свободна. Он отвлекает ее ужинами и разговорами после стажировки в Министерстве каждый вторник и пятницу; плавностью добавляется среда и воскресенье.

Как-то она просит его остаться на ночь, а потом он просит ее остаться с ним навсегда.

Рон никогда не закрывает ресторан для них двоих, хотя такая возможность есть. Гермиона слишком любит быть среди людей; окунаться в отзвуки окружающих разговоров, любопытством разглядывать других. Они садятся в самую середину зала; на столе ждет вино.

— Роза согласилась на стажировку в Отделе тайн, — Гермиона начинает сама, зная, что Рон никогда не спросит первым. Зная, что он еще не встречался с дочерью и ждет, когда это будет возможно. Знает, как он скучает по ней, но никогда не заводит разговора.

— Как она?

— Стала совсем взрослой.

— Дети вырастают, это нормально, — его ухмылка смоется глотком вина.

— Рон, прости, я без подарка, если честно, о годовщине мне напомнила Роза.

— Видишь, как мы хорошо ее воспитали, — он достает из кармана твидового пиджака небольшую коробочку, обитую красным бархатом. Ставит на стол и продвигает к мирно лежащей руке жены. Карие глаза вспыхивают любопытством, так и не скажешь, что месяц назад Гермиона разменивает пятый десяток. Навсегда оставаясь его девчонкой — слишком умной и слишком озорной. Она аккуратно открывает коробку; внутри изящные серьги из белого золота, усыпанные россыпью бриллиантов, в форме звезд. Потому что она бесконечно долго любит смотреть в ночное небо, выискивая созвездия, что еще никто не открыл. Выходные и отпуска забираясь в самые отдаленные уголки Англии, в отсутствие светового загрязнения — там звезд целый океан, можно часами считать их, сбиваясь, начинать заново. Гермиона охает, Рон улыбается, наблюдая как она завороженно крутит коробку на собственной ладони.

— Ты с ума сошел.

— Еще в двухтысячном.

— Я плохая жена.

Рон бережностью берет ее руку, крепко сжимая ладонь в своих, словно пытаясь отогреть ее от всех холодов сомнений, живущих в ее сердце. Он знает, как они бывают сильны — ее страхи, тягости, что переполняют сердце, когда среди спокойствия и счастья, она вдруг вспоминает прошлое.

Она всегда его вспоминает.

— Ты замечательная жена, Гермиона.

Она подается чуть вперед, прижимая его руки, которыми держит ее ладонь, к собственным губам. Мгновение нежности прерывается ее почти детским нетерпением примерить серьги, вытаскивая свои привычные гвоздики — сегодня ей особенно хочется по-дурацки себя вести. Да и разве украшения не созданы, чтобы сразу их надевать? Им приносят горячее; разговор от обоюдного восторга серьгами перешагивает в обмен новостями. Официант учтиво обновляет вино, уточняя про десерты. Октябрь за окнами кутает Лондон в темноту.

— Розе нужно пальто.

— Розе нужна чуть менее строгая мать.

— Может ты ей его купишь.

— Не против поговорить об этом завтра, дорогая?

* * *

Неоново-красный свет заливает набитый битком магловский бар.

— За твой первый день в Министерстве, Рози-Роуз! — звоном бокалов наперекор громкой музыке. Бокалов шесть; в баре их ждут Скорпиус и Кассандра Гойл. Роза из писем узнает, что Скорпиус, наконец, сходится с Роксаной Уизли. А вот то, что ее брат живет с главной отличницей слизерина старше его на год — Кэсси Гойл — узнает буквально за десять минут до. Они пьют и вспоминают Хогвартс; после шампанского из ниоткуда появляется бутылка текилы и полночь ускоренно наступает модными техно-ритмами.

Роза выбирается на улицу покурить и перевести дух.

— Ты ж не куришь, — Скорпиус подкуривает ее сигарету и себе заодно.

— Сегодня дважды говорила с матерью, — Роза закусывает губу паузой, — прости.

— Да брось ты.

Они отходят подальше от толпы, синхронностью усаживаясь на поребрик. Роза всматривается в повзрослевшее лицо Скорпиуса, он еще худее и красивее, чем был сразу после выпуска. Он так сильно похож на мать: утонченностью черт ее лица, спокойствием тембра голоса.

— Я с отцом сейчас разговоры тоже еле выдерживаю, — Скорпиус смотрит в кирпичность противоположной стены. Курит он всегда спешно, подергивая пальцами. Она замечает это еще на пятом курсе, когда ловит их с Альбусом с сигаретами в Хогсмиде. Сама ведь, и правда, не курит, пока в этом году не оказывается с Чарли-дымлю-по-две-пачки-в-день, под одной крышей.

— Почему?

— Они с теткой готовятся к открытию фонда имени мамы: организация, журналисты, встречи со спонсорами — других тем у нас теперь нет.

— Не одобряешь?

— Да нет. Не знаю. Мне кажется словно они отнимают у меня память о ней, чтобы растиражировать на всех, это эгоизм, да?

— Не эгоизм.

Скорпиус поворачивается к ней; он постоянно ищет в ее глазах какие-то свои ответы и когда находит, молча успокаивает свой внутренний шторм. Он делает так раз за разом после похорон Астории, словно только Роза способна его понять. Роза знает, что не способна; но если ему становится легче — она никогда не отведет взгляд.

— Я ведь понимаю, что они так справляются, но меня это раздражает, Роза, я думал даже уехать, — на ее вопросительный взгляд, поясняя, — пригласили в Кенмарские коршуны.

— Да ладно, решил заделаться ирландцем?

— Ну а что мне делать, если вы все меня окружаете, — все это Уизли, конечно, и их далекие ирландские корни.

— Твой отец будет в восторге от этой идеи. Он, кстати, в курсе про Роксану?

Роза докуривает до фильтра и тушит об асфальт. Не сговариваясь, берут по второй.

— Сказал ему пару недель назад, и про Коршунов тоже. Он был весьма сдержан, но попросил не делиться радостными новостями с бабушкой и дедушкой.

Роза не сдерживает хохота, Скорпиус подносит большой палец к собственной шее и театрально перерезает ее. Люциуса и Нарциссу она видит всего раз, на похоронах. Не самый подходящий момент оценивать постаревших аристократов, но именно эти двое вызывают у них со Скорпиусом тогда приступы истерического смеха. Нервное. Реакцией на чужую заносчивость друг другу наедине, сбегая вглубь роскошного сада. Передразнивая злобные взгляды Люциуса и учтивое ворчание его жены.

Докуривая в молчании; чтобы вернуться обратно в бар разгаром веселья, словно и не исчезали.

Роза пьет очередную рюмку текилы, раскатывая в воспоминании слова: он был весьма сдержан. Быть сдержанным к тому, что твой сын влюбляется в девушку с фамилией Уизли. Легко?

Летом после третьего курса Роза объявляет Рону и Джорджу, что дружна со Скорпиусом. Их не усмирить полчаса: двое, вообще-то, взрослых мужчин пускаются разыгрывать по ролям сценки того, как Малфой в школьные годы цепляется к любому из Уизли. Выводом, что Драко вряд ли переживет такую дружбу; разве что Астории регулярно придется отпаивать его успокаивающим зельем.

В год смерти Астории Скорпиус влюбляется в дочь Джорджа Уизли, и Роза становится главным хранителем этой тайны.

К половине второго ночи Роза и Роксана стражами над двумя пьяными телами. Взглядами то на мальчиков, то друг на друга, чокаясь отрезвляющим зельем, которое у Розы всегда с собой. Кэсси увозит Хьюго за час до, потому что еще нужно вернуть форд мустанг в аренду.

— Я отвезу Альбуса к Поттерам.

— А Скорпиус?

— Предлагаешь мне вот так познакомиться с его отцом?

— А мне ты что предлагаешь?

— Ты с ним знакома, Астория тебя обожала, все лучше, чем новоиспеченная девушка приводит пьяного сына в отчий дом, — Роксане не так уж и радостно тащить Ала к Поттерам, но альтернатива еще хуже, — ну пожалуйста.

— Как будто у меня есть выбор, — повышая голос до командного, — подъем, ирландцы.

Ирландцы не реагируют; приходится повторить дважды, пока тела встрепенутся, поднимаясь с удобного дивана. Можно оставить их здесь до утра, но у Роксаны с Розой не хватит смелости договориться с совестью. На улице фальшиво и громко патлатый гитарист горланит песни и октябрь, наконец, освежает порывами ветра. Умещаясь вчетвером в такси: первой точкой — Чаринг-Кросс-Роуд, а потом уже к Поттерам.

В Дырявом котле непривычно тихо.

— Ха-а-анна, привет, — Скорпиус, озирающийся после пьяного сна в такси, видит миссис Лонгботтом и тянет к ней свободную руку.

— Привет, сладкий. О, Роза, ты вернулась?

Роза кивает, усаживает Малфоя на свободную лавку, просит у Ханны кофе и возможность воспользоваться каминной сетью. Полчаса, чтобы собраться с мыслями и даже спросить: нет ли свободных номеров? Все занято, какая-то международная магическая конференция.

В конце концов затаскивая себя, свой букет белых роз и Скорпиуса в камин, исчезая в зеленом пламени после отчеканенного: Малфой-мэнор.

Дорогой Мерлин, я давно не обращалась к тебе с просьбами, сейчас самое время это исправить: пусть каминная сеть ошибется и унесет нас куда-нибудь подальше; в другой город, страну, галактику. Доверяю твоему выбору.

Всегда твоя Роза.

— Хозяин дома! — скрипуче-детский голос эльфа-домовика встречает вываливающего из камина Малфой-мэнора Скорпиуса. Роза выходит следом в едва освещенную зеленым пламенем, что тухнет в тот же миг, гостиную. Пара секунд и свет, уже желтый, снова вспыхивает крохотными огоньками по стенам.

— Привет, Вайолетт, как ты? — в наследство от матери Роза получает неловкость от общения с домовиками, продолжающими служить в чьих-то домах. Хотя сама Вайолетт столько раз прежде уверяет, что в семье Малфоев ей хорошо и комфортно, ее уважают, о ней заботятся. Приходится верить и уговаривать неловкость поверить тоже.

— Мисс Роза, вы давно у нас не были, — Вайолетт так приятно ей улыбается, и тут же отвлекается, — а хозяину, кажется, не здоровится.

— Все в порядке, Вайолетт, это молодость.

— Вайолетт отведет хозяина спать.

— Я справлюсь сама.

— Мисс Роза, вы уверены?

— Да, не беспокойся.

Комната Скорпиуса не так уж и далеко — на втором этаже самая первая, чтобы ребенку в любом возрасте было удобно скатиться по роскошной лестнице кубарем вниз. Роза наклоняется к развалившемуся на полу, тот очухивается и даже пытается прийти в себя, усиленно натирая глаза.

— Рози-Роуз, давай танцевать! — он протягивает к ней руки, она хватается за них и поднимает его с пола.

— Давай, только в сторону твоей спальни.

— В спальню нельзя, как я потом объясню все Рокси?

— Рокси свалила тебя на меня, дорогуша, она все поймет.

— Да-а-а-а?

Малфой виснет на Розе, покорно поддаваясь каждому ее движению, заплетаясь в собственных ногах, усердно ковыляя рядом. Вайолетт испаряется в воздухе в ту же секунду, как Роза ее отпускает и пустота поместья теперь их главный сопровождающий.

— Рози, а помнишь, когда нам было тринадцать ты фыркала на нас с Алом и говорила, что мы неотесанные?

— Ага.

— Я теперь отесанный, Рози?

Он не называет ее Рози со времен лета после третьего курса, когда она популярнейшим образом, а именно — в письме на трех страницах, объясняет, что с ним будет, повтори он эти четыре буквы еще раз. Даже письменно. Четыре милых буквы, от которых ее подташнивает. Буквы, напоминающие, что у нее когда-то было нежное детство, так резко закончившееся первым курсом Хогвартса — ледяной интонацией собственной матери, извещающей, что Роза уже не ребенок. Хьюго безопасно подставляет к Рози — Роуз: звучит приемлемо, раздражает немного меньше и вся компания очень быстро берет нововведение на вооружение. Пока все нормальные друзья придумывают чужим именам сокращения, ее друзья — удлиняют ее имя по своему потрясающему желанию.

— Иди давай, отесанный, — шестая ступень лестницы с успехом преодолена; и если повернуться к Скорпиусу, то можно увидеть широкую улыбку, сигнализирующую, что он вряд ли сейчас сможет объяснить значение произнесенных им самим слов.

— Роза, позволь я, — бархатно-спокойный голос наполняет полумрак вокруг и с ее плеч вдруг скатывается вся тяжесть. Драко Малфой возникает из ниоткуда и забирает ношу в виде собственного сына, преодолевая ступень за ступенью намного бодрее, чем получается у нее. Приходится даже каплю ускориться, чтобы успеть за ними; не оставаться же ей на лестнице?

В комнате серебристый лунный свет обрамляет каждый уголок; свет касается Розу ностальгией летних вечеров, что они со Скорпиусом проводят здесь в бесконечных спорах и разговорах о будущем, высматривая в окно звезды. Малфой-младший всегда путается в названиях созвездий и до последнего, со всей упертостью, этого не признает. В августе девятнадцатого молчат до самого утра, даже не взглянув на перекрытое тучами небо.

Драко сажает сына на постель, а тот только замечает, что они с Розой не одни.

— О, папа! — пьяный голос звучит даже слишком бодро, — а мы так хорошо потусили.

— Я вижу, — Драко стягивает с сына кроссовки и укладывает его более-менее удобно.

— Рози, ты тут? Рози!

Завтра она его убьет. Или послезавтра. Когда увидит в следующий раз. А сейчас делает пару шагов к постели; со стороны все это напоминает сцену смертного одра, к которому подзывают, чтобы сказать что-то особенное и важное напоследок.

— Рози!

— Ну что?

— Скажешь папе, что мы ничего такого не делали?

Судя по просьбе Малфою-младшему лет семь — ему нужно оправдаться за разбросанные игрушки и песок из песочницы, раскиданный по дорогому ковролину, и он торжественно передает жребий оправдания ей. Причем сразу переворачивается набок и в момент засыпает, не дождавшись пока Морфей вышлет приглашение в страну снов.

Роза покидает комнату первая и возвращается в гостиную короткой надеждой, что шагов за ее спиной не последует. Правда, скорость лично ее ходьбы не дотягивает до той, которой хотят сбежать побыстрее.

И еще надо выполнить поручение пьяницы. Слово в слово.

— Мы действительно ничего такого не делали.

— Не сомневаюсь. Будешь кофе? — взгляд у Малфоя такой будничный, словно традиция пить кофе в три ночи у них еженедельная и даже не было смысла задавать вопрос. Розе нужно всю эту будничность разрушить, ответить, мол уже поздно и ей пора, и быстро скрыться в камине.

— Буду.

Он щелкает пальцами и на журнальном столике появляется кофейный набор: белоснежный фарфор — кофейник, две чашки, тарелка с печеньем — Мерлин раздери, у них будет целый ритуал на двоих?

— Красивый букет, — Драко садится на диван; забирая одну из чашек.

Роза опоминается, что белые розы, внезапно стоящие в вазе на том же столике, принадлежат ей. Это Вайолетт так приятно заботится о забыто разбросанных цветах на полу. Она кивает; чертовы белые розы идеально сочетаются с белизной фарфора и белоснежностью его волос.

— Присядешь? — учтивость Малфоя смешивается с вальяжностью его движений; он предлагает ей любое из мест, а она бесится, что вообще остается. Бесится, снова смотрит на розы, не смотрит на Малфоя, берет оставшуюся чашку и опускается на ковер. Вот они — протесты двадцатилетних девочек; непонятно только против кого. Делая вид, что ей интересно все, кроме усмешки на губах хозяина дома.

— Спасибо, что привела его домой.

А что он сделает, если она снова промолчит?

— Ну это же мой первый рабочий день в Министерстве мы праздновали.

— Не думал, что ты хочешь работать в Министерстве.

— А вы думали о том, чего я хочу?

Они пересекаются взглядами, она тут же отводит. Не такая уж Роза Уизли и смелая, да? Нет в ней прямо сейчас стального стержня выдержать паузу глаза в глаза после вопроса с ноткой провокационности. Провалиться бы куда-нибудь вместе с этим кофе — горьким и вкусным. Именно такое ведь послевкусие отрезвляет подобные выпады, пока разрастающейся дрожью по телу проходится ожидание, что Малфой ей ответит. И ответит ли.

— Я точно не думал, что ты будешь пить кофе, сидя на полу в моем доме.

— Я сижу на ковре.

— Это меняет дело.

— Кофе, кстати, отличный.

— Спасибо, я передам.

Она садится на пол, потому что Астория в ее первый визит сюда говорит, что Роза может чувствовать себя в Малфой-мэноре как дома. Тогда в четырнадцатилетке Уизли нет столько вольности; а сейчас воспоминание о матери Скорпиуса жжет в самое сердце чувством стыда и вины, отгоняй не отгоняй — все равно добьет. Роза сама себя протыкает протыкает иглами злости и растерянности; словно специально вспоминает об Астории кнутом осуждения за весь этот разговор с Драко. И за все, что тянется за ними из Каира прямиком сюда, в эту гостиную.

Интересно, он думает про Каир сейчас?

О чем он вообще думает?

— Знаешь, почему я оказалась здесь?

Или, все-таки, смелая.

— Потому что его девушка недостаточно решительная?

Роза всматривается в Драко впервые за этот короткий ночной фарс, пытаясь проверить как далеко может зайти в выборе предмета для разговора и мысленном самобичевании. Несколько часов назад в Департаменте, стоя напротив него, ее разрывает абсурдностью происходящего: парализует жуткостью холода его глазах, давит стремительностью первой встречи. А так и не скажешь ведь. Не отвечая на его вопрос тогда, продолжая промежуточно игнорировать его сейчас — может ей просто нравится оставлять Малфоя без ответа, иллюзорно забирая себе этим контроль над происходящим? Между ними за сегодня встреча в Министерстве, пьяный Скорпиус и кофейный столик, смешивающиеся в калейдоскоп ощущений, с которыми она вот-вот и не сможет совладать. Или это просто остатки пьянящей текилы внезапно берут верх? Роза не знает, где выход из темного лабиринта собственных спутанных мыслей; и как разбираться в сумятице, что подкрадывается к ее чувствам — тоже.

Неужели ему так важна была эта вежливость предложения кофе?

Прокручивая пальцами хрупкость фарфора, наверняка, фамильного. Фарфор красиво рассматривать через луч яркого света и еще красиво разбивать в порыве злости, но злость, пробирающаяся в ее сердце, направлена лишь на нее саму. Она вспоминает Драко по чуть-чуть перед сном, когда темнота и ночь отсекают все лишнее, дурманя свободой от совести. Теперь вспоминать не надо — вот он — сидит практически рядом, говорит с ней так естественно, смотрит, не отрывая взгляда, усмехается еще больше, когда она переходит на ты.

— Я хотела здесь быть.

Она садится на пол, потому что в Каире всегда сидит на полу, часами работая над документами. И ему приходится выключать кондиционер, чтобы она не простыла.

Кофе в чашке не остается, Роза возвращает ее на столик, поднимаясь. Надо убираться отсюда, сжигая себя в пламени перемещения, потом часами пытаться заснуть и ненавидеть себя за этот бессмысленный разговор. Она забирает букет из вазы, капли прохладной воды покрывают пальцы, стекая вниз. Резким ощущение реальности происходящего и что она способна чувствовать и что-то более простое, чем весь этот внутренний ураган от парочки брошенных друг другу фраз. Шаг к камину, зачерпывая порох, войти внутрь.

— Было бы лучше, если бы Скорпиус был влюблен в тебя.

Роза оборачивается на голос Драко, прижимая букет к своей груди плотным напряжением, практически прячась в ароматные цветы от его слов, от разряда, пробивающего ее в ту же секунду в области солнечного сплетения. Малфой встает с дивана; у него идеально прямая спина и, она только замечает, невыносимо-уставший вид.

— Почему?

— Я бы смог тебя отпустить.