эвтаназия (джен)

Главнокомандующий предпочёл бы никогда не знать, как зовут Спецадъютанта. Жизнь разламывается как печенье в его маленьких руках. Не надвое: крошится. Верховный что-то беззлобно лепечет, утирая поверхность стола салфеткой. Бурундучок продолжает крошить, неумело запихивая сладость в рот. А хорёк всё вытирает.

Кымсэгдарами. Самое горькое имя в мире.

К этому надо было быть готовым, но было так больно, что командир действительно проплакал всю ночь. Сначала он непрерывно рыдал, а когда лёгкие ощутимо опухли, он неподвижно улёгся на постель, пытаясь что-то ещё из себя выдавить. Но влаги в организме не оставалось, а рыдания продолжали вырываться из горла, походя больше на предсмертные хрипы умирающегося животного. На следующий день глаза ужасно покраснели.

Верховный командир не плачет, а выплакал всё, что мог за эти десять лет и за десять следующих.

Неизбежно. Необходимо было избавиться от шпиона. Заманить его на свою сторону показалось в моменте абсолютно глупым, хотя до этого в своём очаровании Верховный не сомневался. Кымсэги столько лет был с Главнокомандующим близок, но не передумал быть самой отвратительной крысой в его рядах. Самой безобразной мордой. Самым острым ножом для бритвы. Верховный не умел бриться, он постоянно резался, и на щеках у него оставались раны. Но ему пришлось научиться брить чужие пухлые щёки.

Кымсэги плакал, когда лезвие входило в кожу. Он стоял на табуретке молча, но на глазах выступали слёзы, и Главнокомандующий отшатывался, судорожно извиняясь. Он никогда до того не извинялся, а с бурундучком вдруг начал. Почти нежно утешал его, клея пластырь на раненую щёку.

Когда командир резался сам, он щедро оплёскивал ранение перекисью и тёр рукавом глаза от запаха. Когда он стал брить помощника, он почти научился держать нож строго параллельно коже.

Верховный выбирал ему самый красивый пластырь.

Нужно было что-то делать. И делать срочно. Кымсэги заподозрил что-то, когда положил хорьку ладонь на пясть, пока он читал отчёт, а тот отшатнулся. В горле встал ком. Противное чувство, как он видит эту морду в последний раз.

— Что случилось, командир?

— Мне больно, Спецадъютант.

Это не было неправдой. Главнокомандующий потирает пясть и шикает, изображая боль от прикосновения к порезу по коже, не по душе. Он впервые врёт помощнику. Адъютант всю их жизнь врёт ему, а всё равно становится стыдно. Хочется себе пясть отбить, чтобы правда стало худо. Чтобы это было правдой.

Хочется, чтобы Кымсэги не был тем, кем он был, чтобы и его слова не были неправдой. Тогда они оба жили бы в вымученно чистом химическом честном мире.

Потом командир соврёт ему ещё раз.

— А знаешь, у меня тогда на самом деле тогда не было вывиха. Я просто не выносил тебя видеть, — старая история о больной ноге, для правдоподобности которой пришлось купить трость.

Главнокомандующий прижимается к Кымсэги, спадая на колени. Он обнимает его столь одиноко и больно, что хочет сломать ему позвоночник. Он не умеет обниматься. Слёзы опять колят глаза. Верховный постоянно плачет, ему уже физически больно, но он не может держаться.

— Я уже тогда знал. Простишь меня? Это было невыносимо. Я хотел застрелиться.

Шепчет он стыдливо. Как разбиваться в руках у того, кому всегда хотел казаться безупречным. Бурундук кладёт руку хорьку на затылок и гладит. Командир разрывается в плаче, таком диком, что тоску можно принять за физические муки. В чём различие?

Простит.

Госпиталь ищет медицинскую карту. Главнокомандующий листает газету. Он не знает, что он читает. У него не осталось слёз для них всех. Глаза ужасно болят, под ними синяки тьмой тьмущей.

Доктор Комынчокчеби приносит медицинскую карту. Командир как на эшафот проходит в его кабинет, горбясь. Никогда ещё между склянок не было так страшно и так тоскливо.

Хоть и лечить будут не Верховного.

Главнокомандующий давится слезами, подписывая бумаги. Вернее тем, что ещё осталось, а так — хрипит. Шмыгает носом рефлекторно, но влаги не проступает. Наоборот, кожа кажется совершенно иссохшей, потрескавшейся, готовой осыпаться на столешницу, обнажить уродливую одинокую разодранную душу. Покрошиться как печенье.

"Сегодня вечером. Он никуда не убежит. Скажите ему, что ему необходимо получить путёвку в санаторий."

Реветь и реветь. Как будто усыпляешь домашнюю канарейку, больную чем-то отвратительно неизбежным, распухающим в груди, поющую последние вымученные трели в твоей комнате, пока ты спишь, потому что родители не хотят держать её в своей спальне. Главнокомандующий любит свою "канарейку", он встаёт ночью, чтобы упасть к её клетке и обнять золотые прутья в последний раз.

И тогда Верховный соврёт Кымсэги в третий раз.

Адъютанта необходимо было обезвредить. Парадоксально, хорёк не чувствовал к нему злости. На Полковника зубы сжимались сами, а первый помощник оставил за собой лишь выженную пустошь. Ни одни пожары так не жгли между рёбер, ни один проигрыш не коптил зубы до горького налёта. Падай, кричи, пока над головой косо вьются стервятники. Больше всего на свете командир не выносил открытых пространств, он всегда ощущал опасность от блестящего солнечного диска. Кымсэги оставил за собой полуденный ужас.

Лоботомия. Самое холодное медицинское слово в мире. Хуже только другие её названия.

Но больше Кымсэги не представлял угрозы. Из него просто выскребли половину того, что делало его Кымсэги, и половину оставили. Он был полупустой-полуполный. Зависило бы от того, был ли Главнокомандующий пессимистом или оптимистом, если бы Верховный не оказался плаксой, который продолжал называть его просто Кымсэги.

Кымсэгдарами, Спецадъютант, адъютант, мальчик мой. Мальчик мой, прости меня.

Последний раз Верховный смотрел на Спецадъютанта в тот вечер.

— Поездка в санаторий?

— Ты заслужил. В последнее время ты выглядишь таким уставшим.

— Я могу остаться.

Эти слова разрывают ещё сильнее что-то внутри напополам, напополам, ещё раз напополам. Потому что помощник действительно хочет остаться. Потому что он соврёт, когда скажет, что это ради командирского блага.

— Нет. Не можешь.

Билет в один конец он пытается обменять на жалостливую любовь. Главнокомандующий смотрит на него, тянется почти в любопытстве. Бурундук отшатывается. Смущение оказывается последним, что запечатлевает в его глазах хорёк. Что запечатлевает в его глазах доктор Комынчокчеби, он знать не хочет.

Они пьют вино вдвоём. Верховный растворяет необходимый препарат сразу в бутылке. У Кымсэги не должно остаться никаких сил на сопротивление. Чтобы не допустить подмены бокалов, он готов тоже пить. А может, командир боится что подменит их именно он, в последний момент струсив и сжалившись.

Странно, Главнокомандующему второе нехарактерно. Так, кажется, называют чувство, когда ставишь чужое превыше собственного. Когда унижаешься, изображая привязанность. Жалость. Да, пожалуй, в теории это то, что чувствует хорёк. На практике — нисколько, ведь в тот вечер он так и не смилостивился.

Пьёт он до дна. Пьёт до дна Кымсэги. Верховный узнаёт, что препарат начал действовать, когда валится с ног, доезжая до дома. Сейчас помощник то же самое чувствует. Об этом тяжело думать, аж воздух становится грузным. Нечем дышать. Командир падает в собственные клумбы, не доходя до двери.

Лучше бы Комынчокчеби сказал, что бурундук "отправляется лечиться и приедет счастливым." Как говорят родители про мёртвую канарейку, чтобы не говорить, что она мёртвая. Главнокомандующему сказали сразу: её усыпят. Его усыпят.

А хорёк любит полуночные трели, лишь больно знать, что они вымучены. Заливистая мелодия кривится, искажается, мерцает в темноте. Главнокомандующий смотрит в потолок, заснуть ему отчего-то тяжко, пока питомица умирает в клетке. Она оставит ему дзисей.

И Кымсэги по ночам начальник убаюкивает. И его золотую клетку обнимает. Садится на край кровати, не решается гладить. Белки глаз пугающе светятся в темноте, а потом совсем исчезают, когда взор чёрных дисков радужки упирается прямо в командира. И наступает темнота. Подчинённый спит плохо, да и Верховный, чего ему отпираться, тоже. Рядом с помощником он хотя бы пытается не заплакать, потому что наедине он такая размазня.

Главнокомандующий кормит бурундука, усаживая на коленки. Даёт ему в руку бокальчик с вином. Со стороны выглядит так, будто он играет в куклы. Глупый старый, сошедший с ума командир.

Он вяжет подчинённому милый фартучек под ворот кителя. Бурундучок всё равно разливает вино на колени себе и начальнику. Руки его дрожат, не слушаются, ему пальцы разжать словно камень расколоть.

Ругаться нет сил, а вздох, полный уныния, срывается с губ, когда Верховный трёт штанишки, коленки тканевым платком. Он не может его винить. Он разламывает в тарелке слипшийся рис, захватывает кусочек ложкой. Дует. Белёсая крупа пышит паром.

— Открой ротик.

И погружает ложку в рот. В любой другой ситуации это стало бы почти эротично или почти жутко. Жутко стало. Мышиные приборы в руках командира практически игрушечные, неловкие, ему некуда гнуть фаланги. Как глупо он ставит на стол адъютанту ему же лично дарёный сервиз, наивно веря, что он однажды сможет поднять в руки ложку.

— Не горячо?

Кымсэги качает головой. Горячо. Он глотает обжигающий рис.

Обедать с ним вместе тяжело, трясущийся помощник всё роняет, бледнеет на глазах, начиная дрожать ещё сильнее от собственной немощности. Главнокомандующий сначала кормит его, отводит в свои покои, а потом ест сам. Сначала долго лежит мордой в стол, отодвинув свою тарелочку в сторону, а потом нехотя в себя запихивает остывший рис. Ему от риса уже тошно. Ему от любой еды. Даже шоколадные конфеты уж не лезут ему в рот.

Верховный адъютанту пытается развить гибкость рук. Так что стоя с подчинённым рядом, он почти по-детски радуется, когда тот выводит на бумаге кривые прописи. Роняет перьевую ручку, трясётся. И тот час размашистой судорогой смахивает чернильницу в стол. Но начальник совсем не обижается, он утешает его, держа за плечи.

— Всё хорошо, у тебя получается уже лучше, чем вчера. Скоро всё наладится.

Кого он дурит? Себя? В глазах адъютанта давно утонула толика рассудка. Они опустели, остекленели, запотели изнутри.

Через месяц лучше не стало. Кымсэги продолжает ронять чернильницы.

Смешно пытаться разглядеть в глазах хотя бы усталость. Она не сходит.

— Идёт коза рогатая за малыми ребятами.

Главнокомандующий покачивает пальцами, приближает их к бездонным глазницам. Ему почти даже становится страшно, но лишь на миг.

— За тобой, Кымсэги.

Когти замирают от глазных яблок в расстоянии, верно, швейной иголки. Трясутся-трясутся долгие фаланги. Адъютант не шелохнётся. Его выдержка звалась бы профессиональной, если бы была живой.

Главнокомандующий убирает руки, не смеётся, не щёлкает в нос. Морда его искажается тем же сухим унынием, не отчаянием — смирением. Хотя в самой глубине души он надеется, что однажды это пройдёт. Не целуя холодного носа, он встаёт и задумчиво уходит.

Главнокомандующий никогда не задавался вопросом, зачем он это сделал. Потому что у него не было выбора, очевидно. Кымсэги был единственным, что он не потерял в этой войне и потерять не позволит, кроме списка его стратегически важных объектов. Говоря терминами, бурундук был объектом, который был захвачен неприятелем и спрятан в самой глубине его территории. Он даже захвачен не был, он изначально им принадлежал. Просто Верховный звал его своим. Своим адъютантом, своим мальчиком; он бы и миром, если бы был космополитом. Вырвать из чужой хватки его было делом личным. Командир не умеет отпускать.

Кымсэги припаян к рукам, слипся, врос в них. Стал налётом, каркасом позвонков. Кажется, победа вообще не имела смысла, если хорёк не мог её разделить с тем, кто прошёл с ним полпути. Остальные полпути он его протащит мёртвым грузом.

Полковника "убрали", хотя Главнокомандующего не покидало ощущение, что тот рыскает где-то под окнами, желая спасти Кымсэги, не подозревая, что его больше нет. По крайней мере нет полного. Нет кокетливого взгляда, звенящего голоска, нет отклика на "Кымсэги!" "Кымсэгдарами?" Тот почти уже и не разговаривает.

Полковник придёт, а Спецадъютанта уже не будет. Верховный запирает на ночь окна прочно, чтобы и ветер не влез, чтобы случайно, заснув под рассвет, он не обнаружил маленькое тельце обледенелым и твёрдым. Канарейку не успели усыпить, она умерла ночью.

Кымсэги не умрёт. Командир каждый вечер смотрит на него долго и целует лоб, будто завтра рискует его лишиться.

Мёртвая птица к беде.

Главнокомандующий такой параноик, он приглашает врачей домой, хотя никогда их не жаловал и не доверял. Каждую неделю помощника осматривают и всюду щупают, и даже уже не злобно на белые халаты. Фактически, это доктора с ним это сделали. С молчаливого разрешения командира. Он бегает вокруг, кусая пальцы.

Даже именитый волчий нейрохирург осматривал Кымсэги. Тот самый, кто и разработал метод лечения. В круглых очках и том же халате. Верховный чувствует внутри что-то тяжёлое, глядя как как лекарь вертит круглую бледную морду в руках как какую игрушку. И у него нет в глазах опостылой глубинной тревоги, которая считывалась у других врачей. Что-то странное между безразличием и интересом.

— Как изменилось поведение? В лучшую или худшую сторону?

— Он почти не разговаривает и пера держать не может.

Все претензии звучат плаксиво.

— А лечили что?

— Предательство родины.

Уклончиво. Впрочем, кто посмеет попрекать хорьковского императора?

— И это помогло?

— Помогло.

— Тогда он в порядке. Не вижу никаких критических отклонений от нормы.

Доктор кивает. Что-то фиксирует в блокноте, собирает чемоданчик, уходит. Как потом прочтёт Главнокомандующий в газете, он описал жалобу как "внезапное неповиновение".

Нос чешется, но слёзы не идут. Верховный гладит маленькую помощничью головку. Кымсэги сидит на диване весь облапанный, свесив ноги, но ими даже не болтает. Неподвижно утопает в пустоте. Командир приносит ему печенье, самому в рот всё равно больше ничего не лезет, да и жалко его как-то. Сахарное тесто единственная сладость, которую он может ещё держать в руках. Конфетки выпадают из ладошек, у леденцов толкая палочка. А зефир закончился, хорёк кормит подчинённого им с рук.

Кымсэги разламывает печенье, дрожит, пытаясь не той стороной затолкать кусочек в рот. Взгляд пустой и пыльный не возвращается к начальнику, он едва ли цеплялся за пачку сладостей. Медленно падает в пол.

Главнокомандующий опускается рядом с бурундучком на потёртый диван, глядя вперёд идентично пусто и молча, неподвижно сложив руки на коленях. Он думает обо всём и ни о чём конкретном, воспалённый бессонницей и тоской какой-то с каждым днём обостряющейся, прорастающей в череп, мозг не может выудить ни мысли, ни даже предмета в поле зрения, куда можно ткнуть взор.

Кажется удивительным, как точно он смог изувечить сразу обе головы. Кымсэги под веко остриём орбитокласта, себе щадяще: лишь отчаянием. Попытка спасти единственное, что было любимо, отвратительно изуродовало хрупкую вещицу, оставив от "Кымсэги" только половину Кымсэги и вторую зверски растерзав. Эгоистично, неосторожно. И не позволительно стратегу глупо.

Наверное, слово жалость тут не уместно. Если бы было жаль, командир не позволил этому случиться, потому как он вспомнил — чувство это исключительно светлое. Разве есть что-то светлое в его быту? Что-то светлое в полотняно-белой мордочке, над дугами жутких синяков глазами будто нарисованными, неподвижными, или в окаменелых дребезжащих мёрзлых пальцах, или, в конце концов, в тишине, больше никогда не смеющей надеяться быть наполненной звонким как колокольчик голоском?

Нет никакого вымученно чистого химического честного мира. Даже химического. Даже вымученного. Атлантида.

Кымсэги роняет на пол печенье, и оно разлетается крошками. Главнокомандующий упирает в колени локти и устало роняет в ладони голову.

Мёртвая птица к беде. В доме Верховного одна была и одна остаётся.