Шаги вниз по школьной лестнице (гет)

Что значит для меня школа? Скажу без утайки — она съедает большую часть моего времени и моих нервов. До такой степени, что дребезжание школьного звонка и детский гомон снятся мне по ночам. А как же иначе, если я работаю учителем в начальном звене?

В школу я пришла давно, сразу после окончания педагогического. Сначала вернулась в свою, родную, а через пару лет, обзаведясь ипотечным жильем в только что построенном ЖК, устроилась в гимназию в новом микрорайоне. С ипотекой, конечно, помогли родители — сама бы я ни за что не потянула, да и на учительскую зарплату не разгуляешься, поэтому я сразу начала подрабатывать репетитором. После всех проведенных уроков, занятий, горы проверенных тетрадей и вечеров, занятых подготовкой материалов на следующий день, у меня оставались силы только на то, чтобы доползти до ванной комнаты, а после — до кровати.

Так незаметно проходили годы. В прошлом году мне исполнилось тридцать. Нельзя сказать, чтобы я была недовольна своей жизнью. Напротив, я собой очень горжусь. Учеников я люблю, а они любят меня — во всяком случае, мне кажется, у меня получается быть с ними на одной волне. Все молодые педагоги стараются не выстраивать между собой и детьми Великую Китайскую стену, как это в свое время делали наши учителя. За это нам регулярно прилетает по шапке от старших коллег — уверена, они до сих пор видят в нас строптивых детишек, которые все хотят делать не так, как взрослые.

Это был обычный вечер, ничем не отличающийся от сотни других таких же вечеров. Телефон разрывался от уведомлений в мессенджере. Глянув на экран, я увидела часть сообщения:

«Анастасия Андреевна, добрый вечер. Хотелось бы разобраться…»

Да-да, я уже знала, о чем пойдет речь. Мама Кости Нефедова каждую тройку воспринимала как драму или как оскорбление рода. Нанимала сыну репетиторов чуть ли не по всем предметам, а ведь он учился лишь в четвертом классе! Костя, конечно, был очень старательным ребенком, но на уроках все время зевал, потому что сразу после них мама отвозила его в бассейн, на английский или в школу юных программистов, а вечером — к репетиторам. Она желала сыну блестящего будущего, но к моим словам о том, что излишняя нагрузка плохо влияет на успеваемость, категорически не прислушивалась.

Опять надоедливый сигнал: методист скинула в чат план мероприятий на месяц и напомнила, что до конца следующей недели нужно подготовить минимум трех учеников к первому этапу городского конкурса чтецов. Были и еще какие-то поручения, но я не стала читать, решив сначала ответить маме Кости Нефедова.

Мне помешали. На этот раз по мою душу писала Машка Евсеева — моя школьная подруга, с которой мы снова начали общаться года два назад. С Машей мы подружились еще в первом классе, буквально второго сентября. Я тогда сидела одна за партой, сжимаясь от страха перед этой новой, непонятной и неизведанной школьной жизнью, а она вошла в класс в своем синем сарафанчике и с белыми бантиками на рыжих косичках, поставила мне на парту портфель с мартышкой и спросила: «Можно с тобой сесть?»

Мы стали не разлей вода. В третьем классе к нашей компании присоединилась новенькая, Лейла Муслимова, которая со временем вбила между мной и Машей клин. Нет, мы по-прежнему болтали на переменах и ходили гулять после уроков, только все реже и реже. В шестом классе Лейла неожиданно решила, что я недостаточно хороша, чтобы дружить с ними (а нас тогда уже было четверо вместе с Машиной двоюродной сестрой, которая перевелась в нашу школу годом раньше), но вместо прямого разговора предпочла бойкот. Я не понимала, почему со мной здороваются вскользь, будто нехотя, почему больше не зовут в парк и уходят от меня на переменах, демонстративно болтая в коридоре с какими-то старшими девицами, которых я не знала и с которыми меня не спешили знакомить. Участвовала ли Маша в этом? Да, как бы горько мне ни было. Но она, в отличие от Лейлы, чувствовала за собой вину, и однажды честно призналась, что меня игнорируют намеренно, и что Лейла постоянно высмеивает меня за спиной.

Я тогда не могла простить их — ни Лейлу, ни Машу, ни Алену. Наш парк, куда мы бегали гулять, уничтожили, вырубив все деревья и позже застроив пространство высотными домами-уродцами. Но жизнь продолжалась. Летом перед началом седьмого класса у меня появилась соседка, милая, слегка неуклюжая Катя, а позже оказалось, что она будет учиться со мной в одном классе. Мы сразу нашли общий язык, и со временем вокруг нас собралась новая компания. К девятому классу мои отношения с Машей снова немного потеплели — все это время мы продолжали тянуться друг к другу, хотя компания Лейлы ко мне и моим новым подругам была в лучшем случае индифферентна.

Так или иначе, в десятом со мной не осталось почти никого из них. Лейла сразу пошла работать — я знала, что у нее трудная ситуация в семье, и многое прощала ей за это. Машу с сестрой определили в параллельный «Б» класс; мы и до этого близко не общались, а после потеряли почти всякую связь. Катя с родителями переехала в новый город и поступила там в техникум. Еще одна девочка из наших перевелась в более сильную школу, а остальные две, потеряв ядро команды, отдалились от меня. В десятом классе у меня началась совершенно новая жизнь.

После окончания школы от Маши около десяти лет не было ни слуху, ни духу. И вот однажды она добавила меня на свой канал — сказать, что я удивилась, это ничего не сказать. На канале она беззастенчиво делилась эстетикой своей жизни: походами с мужем в горы, майскими шашлыками, копанием картошки на бабушкином участке, тем, какой цветок расцвел у нее на подоконнике. Я улыбалась: в этом была вся Маша. Она приоткрыла для меня окно в свою жизнь, но я все еще не решалась написать ей. На мой день рождения она позвонила — и мы проболтали два часа. Очень скоро мы снова стали близки, чему я была только рада.

Я узнала, чем она занимается в жизни. То, что Евсеева — личность разносторонняя, я знала всегда, но обилие сфер ее деятельности удивило даже меня. Она пела и выступала на народных фестивалях, вышивала броши на заказ, делала массаж, реснички и шугаринг, организовывала мероприятия по спортивному ориентированию и участвовала в них, а главное — Маша всерьез увлеклась эзотерикой. У нее были какие-то свои курсы по энергоочищению, она летала в Москву и Питер на учебу, чтобы освоить методику лечения воздействием на акупунктурные точки, читала горы сомнительной литературы. К ее чести, она не навязывала мне свое увлечение, хотя пару раз предлагала бесплатные лечебные сеансы.

Но этим вечером что-то явно пошло не так.

Мари: «Насть?»

Анастасия Андреевна: «Маш, пиши скорее, что хотела. Мне еще на завтра готовиться надо».

Мари: «Долгий разговор».

Анастасия Андреевна: «Что-то срочное?»

Мари: «Ладно, я быстро. В субботу у Алины Валерьевны окно в час, пойдешь?»

Я закатила глаза. Алина Валерьевна была главным гуру в эзотерической тусовке, где обреталась Машка. Этакой Верховной жрицей. Я слышала в адрес этой женщины столько хвалебных речей, что давно перестала воспринимать их всерьез. Гипнозом она обещала исцелить что угодно — от бессонницы до самых тяжелых неизлечимых заболеваний. А главное, вокруг нее всегда собиралась толпа почитателей. Тех, кого она якобы исцелила и кому якобы помогла найти свой путь в жизни.

Анастасия Андреевна: «Нет».

Мари: «Почему?»

Анастасия Андреевна: «Ты знаешь, я не верю во все это».

Мари: «А что мешает попробовать?»

Анастасия Андреевна: «А зачем мне это? У меня все хорошо».

Мари: «Ты сидишь безвылазно со своими уроками. Знаешь, как это плохо влияет на здоровье? Потом начнешь болеть. Я забочусь о тебе».

Анастасия Андреевна: «Спасибо, Машуль, но я не хочу».

Мари: «Ну ты, блин, конечно… Ладно, как хочешь, я не настаиваю».

Обиделась. Я почувствовала себя неловко и тут же написала сообщение в ответ.

Анастасия Андреевна: «Давай в пятницу созвонимся после работы?»

Мари: «Идет».

Мы обменялись милыми стикерами, и я погрузилась с головой в рабочие задачи. Закончила я в одиннадцатом часу, но перед сном, уставшая и вымотанная за день, решила полистать ленту «ВКонтакте». Учительский юмор, котики, методические копилки, городские новости и рилсы про детей и семейную жизнь — вот что ее составляло по большей части. Алгоритмы считывали мой возраст и думали, что короткие видео про замотавшихся многодетных мам и ленивых мужей — именно то, что мне нужно.

И вот мне попалось оно. Фото. Улыбающаяся семейная пара с малышом на какой-то крутой фотосессии. Первое фото в профиле за несколько лет — я давно заметила, что среди моих сверстников и сверстниц, женившихся или вышедших замуж, есть тенденция ставить на аватарку свадебное фото и исчезать из пространства мировой паутины практически навсегда. Кажется, что их жизнь остановилась в момент свадьбы: год, три, пять лет назад или даже больше. Признаки какой-либо активности исчезают с их страниц, и только плашка «был (а) в сети сегодня» говорит о том, что человек еще жив и не забросил свой аккаунт.

Дима Бояринов как раз был из таких. Не знаю, зачем мы продолжали состоять друг у друга во френд-листе спустя столько времени, но удалить его рука не поднималась — наверное, как и у него в отношении меня. Да и что у нас было-то? Ничего вменяемого. Кажется, я уже упоминала, что в десятом классе у меня началась новая история, и как раз Дима и был ее главным героем.

Я еще раз посмотрела на фото. Он почти не изменился, его жена — чуть располнела по сравнению с фотографией пятилетней давности, которая все еще висела у Димы на аватарке. «А чего ты хотела, — подумала я, — выносить беременность и родить — то еще испытание. И с этим непоседой ей, наверное, трудно». Ребенок был умилительным пухлощеким карапузом, который так и норовил соскочить у папы с рук. Я уже знала, что Дима стал отцом — не от него самого, а от его мамы, с которой случайно встретилась в продуктовом полгода тому назад, когда ездила в гости к родителям. Она так обрадовалась, увидев меня, что мне даже стало неловко. Но, во всяком случае, теперь этот факт не стал для меня сюрпризом.

На душе почему-то стало очень тоскливо. Конечно, не увидь я это фото, я бы вряд ли даже вспомнила о Диме, но сейчас, в полной тишине пустой квартиры, мне казалось, что я потеряла навсегда что-то очень важное. Все знают, что демонстрировать счастье и быть счастливым — это разные вещи. Я никогда не узнаю, что происходит за закрытыми дверьми квартир — кто знает, может, все сложилось к лучшему? Мне было известно, что он работает в полиции. Тяжелая, нервная и опасная работа. А нервы у него всегда были… чувствительные. Наверное, только такая мягкая и понимающая девушка, как его жена Настя (вот же ирония!) и могла обеспечить ему достойный тыл.

Я разблокировала телефон и открыла чат с Машей.

Анастасия Андреевна: «Маш, ты не спишь?»

Мари: «Ты чего, мать, время детское. А что?»

Анастасия Андреевна: «Я пойду в субботу к АВ».

Мари: «Ого! Случилось что-то, что ли?»

Анастасия Андреевна: «Ничего, пойду чакры прокачивать. Давно пора».

Маша отправила кучу смеющихся смайлов.

Мари: «Ладно, я в сб за тобой заеду. Целую».

* * *

В субботу Маша, как мы и договаривались, заехала за мной. У меня было время передумать, но я не передумала. Возможно, она была права. Возможно, рутина слишком поглотила меня, и мне пора встряхнуться. Визитная карточка Алины Валерьевны уверяла, что по базовому образованию она психолог, и это внушало самую каплю доверия. Больших надежд на этот сеанс я не возлагала, но попробовать действительно стоило.

Мы подъехали к захолустному ТЦ у железнодорожного переезда. Примерно как-то так я себе и представляла место приема всемирно известного биоэнерготерапевта, таролога, специалиста по глубоким причинно-следственным связям и всему такому прочему. Да и черт с ним, сами не дворяне.

Маша была очень воодушевлена тем, что я наконец приняла ее предложение посетить сеанс, и болтала без умолку. Мы поднялись на четвертый этаж, где в самом конце коридора, между павильоном с женской одеждой и фотосалоном, располагалась с виду неприметная белая дверь, а возле нее — мягкий диванчик.

— Что-то я не вижу очереди из страждущих, — заметила я вслух.

Машка рассмеялась:

— Ну конечно, сегодня же суббота! Вип-день для особых клиентов. Присядь пока.

Я послушно уселась на диванчик, а Маша уверенно позвонила в элегантный звонок слева от двери. Раздался характерный мелодичный звук. Когда дверь приоткрылась, я с любопытством заглянула внутрь, и мне показалось, что передо мной только что открылся портал в другую реальность: затемненная комната, освещенная лишь мерцающим сине-фиолетовым светом специальных ламп, и острый запах благовоний слишком отличались от всей окружающей будничной обстановки. До меня только сейчас дошло: я же собираюсь войти в логово настоящей ведьмы!

А следом показалась и сама «ведьма». У Алины Валерьевны были короткие, крашеные волнистые волосы, круглое лицо с двойным подбородком и большие глаза, которые она густо подводила темным карандашом. Но не подводка делала их необычными — они сами по себе напоминали темные омуты, посмотреть в которые было немного страшно.

— Здравствуй, Мария, — поздоровалась она с моей подругой глубоким бархатным голосом. Наверное, именно такой голос должен быть у идеального гипнотизера.

— Алина Валерьевна, это Настя! — гордо представила меня Маша.

— Я поняла. Здравствуйте, Анастасия, проходите.

— Здравствуйте, — неуверенно пискнула я и вошла в кабинет.

— Обувь можете не снимать.

Если бы я и захотела возразить, то не смогла бы. Алина Валерьевна умела внушать свою волю одним лишь взглядом, и я подумала, что если я хочу уйти, то лучше бы сделать это прямо сейчас.

— Спасибо, — пробормотала я, стараясь ступать по мягкому ковролину как можно меньше. Ковролином тут был обит не только пол, но и стены, и, кажется, даже потолок. Он поглощал все звуки и создавал ощущение кокона, только я пока не могла понять, как чувствую себя в нем.

Мне предложили лечь на кушетку у стены. К слову, вся стена была увешана дипломами, сертификатами и призовыми грамотами; отдельно на полочке в углу поблескивали награды-статуэтки.

Боже, как здесь было тихо! Наше крыло начальной школы было похоже на шумовой ад, и на переменах мне часто приходилось спасаться от головной боли с помощью растворимых таблеток. Теперь я знала, куда мне приходить, если станет совсем невмоготу.

— Итак, я слушаю вас, Анастасия, — сказала Алина Валерьевна, усаживаясь в свое кожаное кресло за столом у противоположной стены.

Я устроилась поудобнее и сложила руки на животе.

— Знаете, я… Мне Маша давно рекомендовала посетить вас.

— Но ведь есть причина, по которой вы на это согласились? Вы скептик?

Она была на шаг впереди моих мыслей, и это удивляло и слегка пугало одновременно.

— Признаюсь, да, — ответила я. — Я не верю в магию и сверхъестественные силы. Я пришла к вам как к психологу, а не как… ну, словом, я признаю только научный подход.

— Уверяю вас, я тоже.

— Приятно это слышать.

— Что вас беспокоит? — мягко допытывалась энерготерапевт. — Может быть, вы хотите лучше понять себя, узнать будущее или заглянуть в прошлое?

Ее голос уже начинал меня убаюкивать. Я хотела одного — поспать на этой мягкой кушетке в восхитительно тихой комнате с приглушенным таинственным светом.

— Пожалуй, в прошлое бы я заглянула, — ответила я, невольно зевнув.

— Нет ничего проще. Расслабьтесь и слушайте мой голос. Представьте себе лестницу — но только такую, которую хорошо знаете, по которой ходите или ходили каждый день. Вы должны представить ее детально, каждую ступеньку.

Я задумалась — какую же лестницу мне выбрать? Лестницу в своем подъезде? Слишком прозаично. Да и не хожу я по ней, живя на тринадцатом-то этаже. В родительском доме я тоже всегда пользовалась лифтом. Может, представить лестницу в гимназии? А может, лучше в своей школе?

Я до сих пор помню ее очень хорошо. Бегущего человечка на зеленом, указывающего аварийный выход. Саму выцветшую табличку «Выход», она еще должна была загораться в темноте, но не загоралась. Помню перила, выкрашенные в персиковый цвет, и такие же персиковые стены. Серые бетонные ступени — на первом этаже у гардероба на второй ступеньке снизу был скол. Да, я сама удивляюсь, почему я так хорошо все это помню.

— Прекрасно, — проговорила Алина Валерьевна, словно читая мои мысли. — Спускайтесь постепенно вниз. Не торопитесь, чувствуйте каждый шаг. Идите ниже, ниже и ниже…

Я беспрекословно слушалась и шла. В какой-то момент мне показалось, что я нахожусь в невесомости — мне стало так легко и тепло, как не было никогда в жизни.

«Идите, идите, идите…» — все удалялся от меня глубокий женский голос.

А потом резкий толчок, как бывает, когда автомобиль резко тормозит, только раз в пять сильнее. Из меня чуть не вышибло дух, и я бы скатилась кубарем, если бы не успела схватиться за перила.

Я нецензурно выругалась — такое случается со мной редко, обычно, если я сильно пугаюсь. Внезапно я поняла, что больше не слышу Алину Валерьевну, а слышу только шум школьной перемены.

Мимо меня, как стадо молодых лосей, пронеслись вниз какие-то парни и чуть совсем меня не затоптали. Я выпрямилась и отдышалась. Похоже, гипноз сработал, но что дальше?

Я вышла на первый этаж к расписанию и удивленно огляделась кругом. Для сна или воображения все выглядело слишком натурально. Возле поста вахтовички носились младшеклассники, кидаясь друг в друга сменкой, у зеркала стояли две девочки, поправляя макияж. Я смутно вспомнила их лица — они были на два класса младше нас и все время зависали у гаражей со всякими гопниками. Интересно, почему мозг решил подкинуть мне именно их образы?

Спустившись с лестницы, тем же самым маршрутом, что и я, к стенду с расписанием подошли какие-то парни — я не оборачивалась, поэтому не видела их лиц, зато почувствовала, как кто-то дышит мне в затылок. К своему изумлению, я услышала голос своего одноклассника Артема Власова:

— Настька, ну-ка двинься!

Обернулась. И правда, Артем собственной персоной. Именно такой, каким он был в старших классах.

— Нифига себе гипноз! — вырвалось у меня.

— Чего-о?

«А если это уже не гипноз?» — подумалось мне. Ладони покрылись липким потом, а сердце застучало, как у зайца. Да нет, бред.

Артем все еще смотрел на меня, вопросительно приподняв бровь. Он ждал объяснений, как и трое его дружков.

— Да ничего, — быстро взяв себя в руки, пробормотала я. — Урок щас какой?

— Ты ослепла что ли? Вот, расписание перед тобой, — он ткнул пальцем в строчку таблицы, где значился наш 11 «А» класс. — Алгебра щас.

Тут я, должно быть, побледнела, потому что компания Артема взорвалась хохотом. Если все это не бред, вызванный гипнозом, тогда получается, что я переместилась в прошлое?!

Кое-как я поднялась на четвертый этаж в кабинет математики. Мне постоянно казалось, что вся эта симуляция вокруг вот-вот растает, как мираж, но мои надежды были напрасными. Мое место в этом кабинете — второй ряд, четвертая парта, первый вариант. Как сейчас помню. Я не меняла его с пятого по одиннадцатый класс, только соседки у меня были разные. Артем Власов, к слову, просидел на третьей прямо передо мной тоже все семь лет. Я, черт побери, выросла, глядя ему в затылок на алгебре и геометрии.

На втором варианте, закинув ногу на ногу, сидела Олеся Важенина и залипала в свой айфон. Заметив, что я пришла, она подняла голову и посмотрела на меня.

— О, Настюх! Ты где так долго ходишь?

«Хотела бы я знать», — ответила я мысленно. Олеська. Моя бедовая Олеська. Моя последняя школьная подруга, которая однажды просто испарилась. Удалила все страницы в соцсетях, сменила номер и исчезла из поля зрения абсолютно всех наших общих друзей и знакомых, а таковых было немало. Говорили, у нее появился жених из Армении — правда это или нет, я не берусь судить. Мы общались до момента, когда она отчислилась из вуза после второго курса и пошла работать стюардессой, а потом ее след терялся, и не только для меня. Олеся исчезла.

— Нигде, — ответила я, хлопая глазами.

Олеся никогда не обращала внимания на такие мелочи, как дрожь в моих коленках, например.

— Слушай, давай пересядем, а? — быстро переключилась она. — Я договорилась с Мухой, он сядет к тебе, а я на его место на первый вариант.

— Зачем? — не поняла я.

Олеся постучала кулаком по голове.

— Настюх, ты че? Сейчас контроша. Я вообще не готова, я без тебя не справлюсь.

Приехали. Вот сейчас Тамара Пална самозванку-то и разоблачит. Программу начальной школы я, конечно, знаю досконально, но ни алгебра, ни геометрия никогда не давались мне легко, а сейчас я даже синус от косинуса не отличу.

Мои вещи были здесь. Моя школьная сумка висела на спинке стула; ручка, тетрадка и учебник аккуратно лежали на парте, рядом дожидался хозяйку старый «Самсунг». Хорошо, что для блокировки экрана я всегда использую один и тот же пароль, а то бы мне сейчас пришлось туго. Взглянула на дату: «4 октября, 2012». Я вспомнила, что Олеся ждет моего ответа.

— А Тамарка ничего не скажет? — спросила я.

— Да, может, не заметит.

Ага, не заметит! Учителя замечают все и всегда, это я теперь наверняка знаю. Если учитель позволяет вам списать на контрольной, то лишь потому, что ему самому не хочется получить выговор за колонку двоек. Но Тамару Палну боялась даже директриса школы, так что это точно не про нее.

— Насть! — не унималась Олеся. — Ну, реально, спасай! Мне мама сказала: «Принесешь еще одну двойку до конца недели — английскую школу отменяем». Я не могу без английского!

Сказано — сделано. Паша Мухаметшин, молчаливый парень, знающий себе цену, пересел ко мне с последней парты, а Олеся расположилась за моей спиной. Вот только она не знала, что мне самой сейчас впору списывать хоть бы даже у последнего двоечника, а чата GPT под рукой нет.

Прозвенел звонок, и Тамара Пална вплыла в кабинет, как государыня императрица Екатерина Великая, держа под мышкой классный журнал в твердом синем переплете. Оглядев наш класс зорким оком, она лениво махнула рукой:

— Сели.

Тамара Павловна с большим нетерпением ждала пенсии, чего не скрывала ни от учеников, ни от коллег, ни от руководства. Ей многое сходило с рук, даже открытое хамство по отношению к детям. В те годы не хватало учителей, готовых брать на себя такую нагрузку, не хватает их и в моем времени, а кроме того, наша математичка считалась очень опытным и ценным специалистом.

Она грузно плюхнулась на свой широкий стул, раскрыла классный журнал на заложенной странице и, почесав кончиком ручки за ухом, справилась у старосты:

— Кристина, кого сегодня нет?

Та начала ответственно перечислять:

— Нет Любимцевой, Вахрушева, Бояринова…

— А Бояринов опять где?

Тут я поняла, что Димы нет в классе. У меня в голове все так перепуталось, что я даже не заметила этого.

— Тамара Павловна, у него соревнования, — робко пояснила Кристиночка Черниченко, почувствовав, что сейчас вулкан взорвется.

Математичка перешла на грозный визгливый крик:

— Да черта мне лысого, что у него соревнования! У него одни двойки — я что ему в четверти ставить должна? Я как его к экзамену допускать буду? Вылетит отсюда, как пробка! Со справкой.

«Не вылетит», — подумала я. Дима очень переживал, что не сдаст ЕГЭ, но в конце концов набрал проходной балл. Не без моей помощи, надо заметить.

Когда с отсутствующими было выяснено, взгляд Тамары Палны упал четко в наш проход, и в ее голосе снова появилась визгливая интонация:

— Важенина! Я не поняла, а вы чего с Антоновой расселись? Вам кто разрешил?

Спалили нашу контору. Я постаралась ответить уверенно и твердо, как ответила бы коллеге:

— Тамара Павловна, вы же сами делаете нам замечания, что мы много отвлекаемся, когда сидим вместе.

Но этим математичку было не пронять.

— Тогда Важенина пойдет на место Бояринова. Бери пожитки и шуруй!

Олеся подхватила сумку, прижала тетрадку к груди и посеменила на третий ряд. Самое ценное — айфон — торчало у нее из кармана короткой кожаной юбки.

— Ты че вырядилась опять так? — недовольно проворчала Тамара Пална, провожая ее взглядом. — На дискотеку пришла? Я с Галиной Петровной насчет тебя поговорю. И телефон сюда давай!

Мне было больно слушать, как унижают мою подругу, и я не выдержала:

— Тамара Павловна, зачем вы так с Олесей?

Весь класс, как по команде, повернулся в мою сторону. Такого у нас еще не позволял себе никто. И я, помнится, тоже. Мы годами считали плохое обращение нормой — было неприятно, конечно, но все мы понимали, что от «Тамарки» нельзя ждать сантиментов. Однако сейчас я не могла молчать.

Она выпучила на меня глаза.

— Антонова! Ты, я смотрю, сильно умная стала!

Олеся отчаянно сигналила мне жестами, чтобы я не обостряла. Больше всего она, вероятно, боялась, что математичка решит отыграться на ней, и тогда роковая двойка обеспечена. Ради нее я решила погасить конфликт.

— Извините, Тамара Павловна.

— То-то же. Взяли моду хамить учителям. Саша, — она обратилась к отличнику, сидевшему за первой партой, — открой доску. И тетрадки для контрольных раздай, пожалуйста.

Контрольную я, конечно, завалила. Я уже напрочь забыла, что такое область значения функции, поэтому приблизительно набросала график и написала в решении уравнений какую-то чушь. Это не было моей главной проблемой. Я не понимала, что происходит и как мне вернуться обратно.

А я отчаянно хотела вернуться. Когда я скучала по временам юности, я никогда всерьез не мечтала прожить их снова. Все это уже было со мной и с другими. Какой смысл это повторять? Там у меня была работа, ответственность, друзья, семья, в конце концов. Мои родители, бабушка, тетя. Если я навсегда останусь в прошлом и начну проживать его заново, это будет означать, что в будущем я фактически умерла, и эта мысль не давала мне покоя.

После алгебры по пути к гардеробу ко мне опять пристал Власов.

— Настька! Ты че такая странная сегодня?

«Тебя мне только не хватало», — мысленно огрызнулась я.

— Почему странная? — ответила вслух спокойно.

— Хз, тебя как будто подменили. Влюбилась?

— Ага, в тебя.

Помнится, он часто подкалывал меня таким образом, и я отвечала ему в той же манере. Мы учились вместе с первого класса, и Артем всегда слыл красавчиком и ловеласом. Класса до седьмого я искренне не понимала, что в нем все находят, но когда он начал взрослеть и меняться физически, чары Власова частично коснулись и меня. Он прекрасно это считывал — мне казалось, его это забавляло. Он был красив, но его красота казалась ядовитой. Если я правильно помню, после Нового года он должен начать активно ухлестывать за Олеськой, и это будет продолжаться до самого выпускного, пока его девушка, Вероника, ходит беременная. С ней он то сходился, то расставался, то опять сходился, но в конечном итоге после армии женился на другой. «Женится», — поправила я себя.

— Ну, так давай мутить, — с самодовольной ухмылкой ответил Артем.

Мы стояли на лестничной площадке, и я пошла вниз, увлекаемая потоком проходивших мимо девятиклассников, но при этом сказала достаточно отчетливо:

— Ты сначала с Вероникой своей разберись.

Он взбесился — я почувствовала это спиной.

— Ты Веронику не трогай, слышь! Это тебя не касается, уяснила?

Я остановилась, развернулась и опять поднялась к нему.

— Уяснила. Только и ты, пожалуйста, не говори мне ерунды.

— Антонова, — процедил Артем, — ты попутала?

До меня только теперь дошло, что наш разговор не равен по своей сути. Тридцатилетняя женщина пытается отчитывать семнадцатилетнего пацана. Мне становилось от этого жутко неловко и даже гадко — тело и разум все еще были в ужасном рассинхроне, и лучшее, что я смогла сделать, это со всех ног припустить на первый этаж.

— Эй! — кричал мне вдогонку Власов. — Антонова! Я с тобой разговариваю!

Железный номерок из гардероба очень кстати нашелся у меня в сумке. Я быстро оделась и пошла домой к родителям — другого дома у меня больше не было. По дороге я следила, не начал ли мир вокруг меня вибрировать или излучать световые флуктуации, как во всяких фантастических фильмах, где происходят скачки между разными вселенными. Я уже понимала, что не сплю. Ни один сон не способен воспроизводить обстановку с такой точностью и без малейших искажений, но должно же было найтись хоть какое-то объяснение тому, что со мной произошло!

Я задумалась: на дворе 2012-й. Впереди еще несколько лет относительно спокойной жизни, а потом начнется пандемия и другие безумства двадцатых годов. Сейчас люди гадают, сбудется ли пророчество майя, и будут очень радоваться, когда поймут, что все в порядке, но, живя в 2026-м, я иногда думала, что майя в целом были правы, только промахнулись на пару десятков лет, и человечество в любом случае ждет глобальная катастрофа.

В этих глубокомысленных размышлениях я подошла к своему подъезду и пошарила руками по карманам. Есть! Ключи были на месте. Я поднялась на восьмой этаж, открыла дверь и вошла в свою старую квартиру. В прихожей пахло ядреным папиным одеколоном, которым он не пользовался уже лет десять, а на плечиках висело мамино старое пальто. Она была дома и возилась на кухне.

— А, Настена! — улыбнулась она мне, выглянув в коридор. — Кушать будешь?

Кивнув, я что-то промычала, разулась, повесила куртку и зашла в свою комнату. Свет октябрьского солнца пробивался через легкие занавески, освещая стену с однотонными обоями, где над кроватью висели плакаты с Джаредом Лето и «30 Seconds to Mars», Винчестерами и троицей из «Дневников вампира». У другой стены на письменном столе стоял мой старенький белый компьютер. Я подошла. К монитору была прилеплена розовая бумажка-стикер с пометкой: «Русский, ср., 4-18».

И тут меня накрыло по полной программе. Со мной случилась настоящая истерика, потому что я упала на кровать, плакала, кричала, била ногами и кулаками в стену. Мама, страшно испугавшись, прибежала ко мне с кухни.

— Настя! Настя, что с тобой?! Что такое, девочка моя?!

Она никогда не видела меня в таком состоянии, да и я не помню, чтобы со мной когда-либо бывало подобное. Но я не могла остановиться.

— Настюш, может, позвонить в «скорую»? Давай, я позвоню папе? Хочешь, принесу чаю?

Моя бедная мама была ужасно растеряна. Я поняла, что, если не хочу довести ее до больницы, должна всеми силами взять себя в руки и успокоиться. Она сбегала на кухню и принесла мне стакан воды. Я дрожащей рукой поднесла его ко рту и сделала пару глотков, после чего сильно закашлялась.

— Да что такое с моим ребенком! — причитала мама. — Настя, кто тебя обидел? В школе что случилось?

— Д-да, — еле выдавила я из себя, отдышавшись. — Я контрольную по алгебре, походу, на два написала.

Худенькое лицо мамы удивленно вытянулось. В следующее мгновение она выдохнула:

— Господи, а я уже чуть с ума не сошла. Настя, больше не пугай меня так, ладно? Это все ваше ЕГЭ! Издеваются над детьми, как хотят. Хочешь, отец сходит в школу и поговорит с этой вашей Тамарой Палной с глазу на глаз? Ты что думаешь, мы на нее управу не найдем?

— Да не, не надо, — устало просипела я. — Ты лучше… посиди со мной.

Мама села рядом со мной на кровати и крепко обняла, слегка укачивая, словно маленькую. Я шмыгнула носом и попыталась отогнать от себя дурные мысли. Что ж, если пути назад нет, остается только один путь — вперед.

Я пролежала без сил часов до шести. Через силу влила в себя тарелку любимого маминого супа и слегла. Осознание случившегося то накрывало меня волной апатии, то заставляло мозги активно работать, но вряд ли моя голова могла рождать адекватные мысли — в таком-то состоянии. Я раз десять вытягивала перед собой руку, чтобы проверить, не начала ли я исчезать. Если Алина Валерьевна не фантом, а живая женщина из плоти, она должна существовать и сейчас, но не факт, что в этом времени она занимается эзотерикой, и не факт, что сможет мне помочь. Я задумалась: история во все времена знала разных предсказателей. А вдруг со всеми ними случилось то же самое, что и со мной? Кажется, Ванга в юности попала в какой-то ужасный ураган, из-за которого ослепла. Кто знает, что произошло с ней на самом деле?

Большинство предсказателей были очень точны в пределах реального срока своей жизни, но мало кто из них мог пророчить на пятьдесят, семьдесят, сто, двести лет вперед. Конечно, если они, прожив жизнь, снова оказывались в своем молодом теле, им не составляло труда рассказать о том, что будет происходить с миром в ближайшие годы, но их дальнейшие прогнозы основывались только на их предположениях и ни на чем больше. Все они спокойно (в зависимости от ситуации) доживали до старости и умирали своей смертью, а значит, подобное могло ждать и меня. Это была лишь моя теория, но она хотя бы как-то упорядочивала перевернувшуюся картину мира.

Так мои мысли бегали по кругу много раз. Я в юродство ударяться не собиралась. Не считала себя способной предотвратить появление вируса или военные конфликты, да никто бы меня и не послушал. В реальности таких попаданцев могло быть гораздо больше, но только единицы решались заявить о себе миру и назваться великими ясновидящими, другие же предпочитали более безопасный путь — слиться с обстановкой и не отсвечивать.

Мама снова постучалась ко мне.

— Насть, ты как?

— Нормально, — улыбнулась я.

Она вошла в комнату и зажгла светильник над кроватью. Мои родители всегда выглядели очень молодо, гораздо моложе маминых родителей в этом же возрасте (папа остался сиротой в четырнадцать и воспитывался родной теткой). Я вспоминаю бабушку и дедушку, когда им было под шестьдесят — они полностью соответствовали статусу бабушки и дедушки. Седенькие, все в мелких морщинках, с огородом, закрутками, скачущим давлением и больными суставами. Дедушка умер в 2008-м от инсульта, и даже хорошо, что я не застала его сейчас, потому что терять его дважды было бы невыносимо больно.

Так вот, мама и папа не выглядели на свой возраст. Папа был подтянутым, активным, занимался воркаутом и запросто катался по работе на машине за сотню километров. Язык не поворачивался назвать его дедушкой, даже если бы у него были внуки. Мама не отставала: всегда тонкая, звонкая, стильная. Я считала, что она выглядит максимум на сорок пять, но сейчас… я увидела разницу.

— Будешь ужинать? — спросила она. — Сейчас папа вернется.

— Ага, — ответила я и скосила глаза на настольный перекидной календарь. Он подсказал мне, что завтра пятница. — Мам, я завтра в школу не пойду.

— А что такое? — в ее голосе снова зазвучало беспокойство. — Как ты себя чувствуешь? Давай, все-таки вызову врача?

— Да нет, это я так, — я махнула рукой. — Переутомилась. Ты отзвонись с утра Галине Петровне и скажи, что я приболела.

— Хорошо. Ты только скажи, если станет хуже.

— Ладно. Бабушка как?

Мама удивленно уточнила:

— То есть?

— Ну, как она себя чувствует? Все ли хорошо?

— Дочь, так мы же только вчера к ней ездили. Все у нее хорошо.

«Ага, — подумала я, — надо стараться не попадать впросак. И звонить бабушке почаще». Я слишком редко ей звонила. Да и к родителям выбиралась не так уж часто. А если я сейчас… в том времени… Что, если в своем времени я умерла? По-настоящему?

И снова неконтролируемый поток слез. Мама горестно всплеснула руками:

— На-астя! Ты скажи: тебя не обидели? Нет?

— Не-ет, — провыла я, подавляя рыдания в груди.

— А плачешь почему?

В замочной скважине повернулся ключ; я услышала, как хлопает входная дверь и заходит папа. Мама пошла его встречать, до меня долетали обрывки их разговора: «Пришла из школы в слезах, весь день лежит, плачет. Не говорит, что случилось, не хочет завтра идти на занятия».

Папа вошел в мою комнату с сугубо деловым выражением лица, на котором так и читалось: «Сейчас разберемся». Он подошел ко мне и похлопал по ноге.

— Чего лежим?

Я высморкалась и стыдливо вытерла распухший нос бумажным платком.

— Устала.

— От чего устала?

— Андрей, ну не лезь к ребенку! — заступилась за меня мама. — Видишь, в каком она состоянии?

— Вижу, — покачал головой папа. Он стоял и пытливо смотрел на меня — ждал, когда я расколюсь.

— У меня нормальное состояние. У всех бывает. Это самое… стресс, выгорание. Дефицит витамина D.

— Тебе витаминов надо? — осведомился папа.

— Ну… да, — ответила я тихо. На большее у меня попросту не было сил.

— А ремня по ж…?

— Андрей! — снова шикнула на него мама.

И я захохотала — да так громко, с чувством, от всей души. Что я больше всего ценила в своем отце, так это его умение любую ситуацию обратить в шутку. И пусть внутри у меня по-прежнему были слезы, я смеялась настолько заразительно, что даже мама заулыбалась впервые за день.

— Ужинать пошли, хохотунья, — подмигнул он мне и, выходя из комнаты, добавил: — Чтобы завтра в семь утра как штык.

Мне и вправду стало немного легче. Только вот в школу я на следующий день не пошла — по пробуждении у меня было чувство, что по мне основательно проехался трактор, и я не то что в школу, до туалета не могла дойти. Мне вызвали педиатра из детской поликлиники, и врач подтвердила переутомление. Она рекомендовала покой, сбалансированное питание, строгий режим дня и витаминный комплекс для поддержания организма.

К субботе я уже была на ногах, а кроме того, мне надоело мочить слезами подушку, и я твердо решила начать жизнь заново. Первое, что мне следовало сделать, это влиться в контекст происходящего. В этом мне очень помогли истории чатов «ВКонтакте». Я все воскресенье потратила на то, чтобы изучить свои переписки с разными людьми и понять, чем вообще живет семнадцатилетняя Настя. Оказывается, я ужасно много ныла Кате про Диму. Непозволительно много. До такой степени, что иногда не давала ей вставить слова или выслушивала ее ради приличия, а потом возвращалась к своей любовной драме. Я что, в самом деле была такой эгоисткой?

Группа нашего класса представляла собой самый отборный сетевой винегрет образца 2012-го. Тут тебе и страшненькие рисованные мемы из «Троллфейс», и самодельные фотожабы с Тамарой Палной в дизайне паблика «Злой школьник», и вирусные видео дотиктоковской эпохи. Особенно одноклассники угорали над Валеркой Кулаковым, скидывая ему на стену разнообразные вариации мема «Валера, настало твое время», а Кулаков, отличаясь добродушием и самоиронией, отвечал им так: «:))))))))»

Сообщения Кристины Черниченко в этом потоке спама были подобны гласу вопиющего в пустыне. «Задание по русскому», «Распределение на литературу», «Ответы к пробнику!!!» — все это упорно пробивалось среди кучи смешных картинок и музыки. Перспектива снова погрузиться в болото школьной рутины и домашки удручала, но я была закалена написанием диплома у Антонины Вячеславовны Прокофьевой, завкафедрой педагогики нашего университета, и бесконечными отчетами в УМЦ. Ну что я, с сочинениями по русскому не разберусь?

Я отошла от компьютера, чтобы закрыть окно, откуда ближе к ночи уже неслабо так начинало тянуть осенней прохладой. Деликатный щелчок из динамика колонки известил меня о том, что пришло новое сообщение.

Дмитрий Бояринов: «Привет, что про русишу и алгебре задали?»

Ох, Дмитрий Сергеевич, узнаю вашу манеру. Привет — и сразу тебе в лоб вопрос о домашке. Ни «как дела?», ни «что было в школе?», а впрочем, это я уже размечталась. Судя по тону его сообщения, мы еще не достигли того уровня доверия, чтобы интересоваться делами друг друга. Я помню, что более-менее мы сблизились только в одиннадцатом классе, а вот как и когда именно — я напрочь забыла. Гораздо лучше я запомнила то, что было уже после школы.

Настя Антонова: «По русишу не знаю, на алгебре контрольная была».

Дмитрий Бояринов: «Блин. Тамара Пална говорила про меня?»

Настя Антонова: «Говорила, что у тебя уже много двоек».

Дмитрий Бояринов: «Это я и так знаю».

Настя Антонова: «Дим, ты подойди к ней, что ли. Узнай, как можно исправить, а то она не отстанет».

Дмитрий Бояринов: «Ага. Спасибо, Настя».

И все, молчок. Я вздохнула и свернула диалоговое окно. Начинать все заново — безумие. Опять искать его внимания, быть ему репетитором, психологом, жилеткой. И ради чего? Чтобы потом услышать, как его увлекла очередная красотка с египетского курорта?

Ай, была не была.

Настя Антонова: «Как соревнования?»

Он сразу оживился.

Дмитрий Бояринов: «Вообще супер, обыграли уралмашевских 3:2. На первенство России вышли».

Настя Антонова: «Вот вы молодцы! Когда поедешь?»

Дмитрий Бояринов: «Через неделю в Сызрань поедем».

Настя Антонова: «Удачи вам!»

Дмитрий Бояринов: «Спасибо:)»

Какое странное чувство. Зачем я это делаю? На что рассчитываю? Почему бы в этот раз просто не пойти по другому пути? Ведь мир не сошелся клином на одном только Диме, да и разные мы. Мне больше подошел бы Андрей Звягин, с которым я познакомилась уже в университете. Во всяком случае, я так думала, но у меня не получилось проверить это на практике.

«+1 новое сообщение»

У меня чуть замерло сердце — я подумала, что это снова может быть Дима. Но нет, всего лишь Олеська.

Olesya Vazhenina: «Краб, выздоровела?»

Вообще не помню, почему она меня так называла. У нас с Олеськой прикола ради были какие-то прозвища друг для друга, понятные только нам двоим. Это было вроде пароля, и по задумке я должна была ответить аналогично, но я не знала, что именно мне написать.

Настя Антонова: «Выздоровела, кажется».

Olesya Vazhenina: «В школу завтра идешь?»

Настя Антонова: «Конечно».

Olesya Vazhenina: «Я тебе такое расскажу».

Настя Антонова: «А сейчас не можешь?»

Olesya Vazhenina: «Нет, а то будет не интересно. Это про Каду».

Каду — один из тех иностранцев, с которыми Олеся знакомилась на отдыхе в Турции и потом весь год переписывалась на «Фейсбуке». Она искренне делилась со мной своими виртуальными заграничными перипетиями, которые воспринимала как нечто реальное и достойное вложения сил и времени. Тогда мне это казалось странным, фриковатым, но забавным и безобидным, а теперь мне стало страшно за нее.

Настя Антонова: «Хорошо, расскажешь».

Olesya Vazhenina: «Ты че тухлая такая? Болеешь еще, что ли?»

Настя Антонова: «Говорю же, не болею. Все норм со мной, Олесь».

Olesya Vazhenina: «Смотри мне, а то укушу за бочок. Давай спать ложись бегом, до завтра».

Настя Антонова: «Спокойной ночи, подруга».

Olesya Vazhenina: «Куропатка: *»

Она вышла из сети. Я тоже почувствовала сильную усталость и выключила компьютер. Завтра мой первый полноценный день в школе, когда я не Анастасия Андреевна, а всего лишь Настя.

Понедельник день тяжелый, а для меня он выдался тяжелым вдвойне. С раннего утра под дверьми кабинета информатики я выслушала «удивительную» историю Олеськи про ее иностранца, но я кивала и делала вид, что мне интересно — впрочем, как и тогда. Олеся обладала редкой притягательностью для парней, и я ничуть не преувеличу, если скажу, что за ней бегали толпы.

Была ли она красива? Скорее, сексапильна, хотя мне сложно оценивать женскую сексапильность. Из-за смешения кровей у нее была необычная внешность — бабушка и дедушка Олеси жили в Киеве, другой дедушка, давно покойный, был ветераном ВОВ и героем Советского Союза, женившимся на обрусевшей таджичке. Важенина знала свои корни и гордилась ими, как и своей внешностью, в которой нашли отражение разные национальности. Я теперь поняла, что она очень похожа на мою любимую певицу Анну Асти, только в юности. Не скрою, в старших классах на ее фоне я часто чувствовала себя бледной тенью, ведь я и в самом деле не могла похвастаться красивым оттенком кожи или другими внешними достоинствами, и парни никогда не бегали за мной — только я за ними, пока не поняла, что жизнь без мужчин намного спокойнее, а размер груди, охват талии или полнота губ не определяют человека.

Сдвоенный урок информатики пролетел быстро. Нас учили работе с макросами в «Power Point», и для меня это было как азы арифметики. Гораздо интереснее обещала быть алгебра — Тамара Пална, сердитая, как грозовая туча, уже выложила на стол высокую стопку проверенных тетрадей и была готова огласить нам результаты контрольной.

— Контрольную написали бе-зо-браз-но, — сухо отчеканила она, листая классный журнал до нужной страницы. — Я не знаю, как вы будете сдавать экзамен. Каким местом вы вообще думаете.

В классе царила напряженная тишина. Олеська рядом со мной вся сжалась от страха. Моя фамилия была первой в списке, и я понимала, что приму первый удар на себя. Так оно и получилось: взяв мою тетрадку, лежавшую наверху, Тамара Пална раскрыла ее перед всем классом и гневно потрясла ею над головой. Целая страница была жирно перечеркнута красным.

— Антонова! — перешла она на крик. — Это уму непостижимо, что ты тут накалякала!

— Тамара Павловна, я исправлю, — спокойно ответила я.

— Исправит она! Ты задания вообще читала? Как с Важениной подружилась, совсем осталась без мозгов!

Нет, это уже переходило всякие границы.

— Вы не имеете права так со мной разговаривать! — вспылила я.

Тамара Пална порыжела от злости.

— Поговори мне тут! Дневник на стол — родителей в школу. Два.

Она захлопнула мою тетрадку и небрежно бросила на стол. Тетрадка, скользнув по полированной столешнице, улетела за край и шлепнулась на пол. Не думала, что после всех лет это настолько меня заденет, но я чувствовала себя так, будто мне публично влепили пощечину.

Тамара Пална, похоже, и сама поняла, что перегнула палку, поэтому она не стала продолжать требовать с меня дневник и начала механически выставлять оценки, заглядывая в тетради по списку:

— Арсеньев — два. Баранова — три. Бояринов отсутствовал. Важенина — три с минусом.

Олеся выдохнула с таким облегчением, словно ей только что отменили смертный приговор.

— …Вахрушев отсутствовал. Власов — два.

Моя тетрадка все еще лежала на полу, и я не знала, что хуже — сам факт унижения или то, что этого никто не замечал. Хотя, наверное, замечали, просто не хотели лезть под горячую руку математички. И, что говорить, оценки за контрольную интересовали их больше.

Отличник Саша, которому тетрадка приземлилась прямо под парту, нервно ерзал на стуле. Ему хотелось мне помочь, но без одобрения Тамары Палны, которая давила на него авторитетом со своего учительского места, он не решался это сделать.

Артем Власов тоже заметил это. Он повернулся и поглядел на меня через плечо, чуть усмехнувшись, встал и вразвалочку дошел до первой парты первого ряда. На Сашу Артем даже не взглянул — его и подобных ему парней Власов в лучшем случае считал за пустое место. Никого не стесняясь, он поднял мою тетрадку, немного отряхнул от пыли и отдал мне.

— Держи, отличница.

Я улыбнулась — это было актом искренней благодарности.

— Спасибо.

Олеся рядом двусмысленно покачала головой, давя улыбку, ведь жест действительно получился красивым. А Дима даже не дернулся. Ни тогда, когда Тамара Пална оскорбила меня, ни тогда, когда Артем попытался это исправить — пусть и в своей самодовольной манере. Никогда не понимала, почему Власов при всей скользкости своего характера способен на поступки, а Дима — нет. Может, дело было в том, что я для него все еще полуневидимка?

Впрочем, я напрасно считала, что одноклассники проигнорировали мое противостояние с Тамарой Палной. На перемене в столовке они только это и обсуждали. Валера Кулаков смешно рассказывал парням из «Б» класса, как я «нагнула» Тамарку. В руке у него была недоеденная сосиска в тесте, которой он чуть случайно не заехал Олесе по лицу.

Я тем временем грустно поедала холодную школьную пиццу, запивая ее персиковым соком из маленького тетрапака. За учительским столом в гимназии кормили намного вкуснее и разнообразнее, а главное, бесплатно за счет учреждения. Я ловила себя на мысли, что сильно скучаю по своим четвероклассникам, глядя на бегающих по школе малышей. Страшно подумать, что они переживут, когда узнают, что с их учительницей случилось несчастье. Замену мне, конечно, найдут, а вот моя семья… Им меня не заменит никто. Хотя, возможно, я опять себя накручиваю — кто знает, как устроена эта штука с перемещением во времени.

Задумавшись, я не заметила, как Дима подсел ко мне со своей тарелкой супа. Я сидела на углу, и он устроился таким образом, что наши колени под столом соприкоснулись. Я чуть отодвинулась. Не хотела касаний и всего такого прочего. Он не отреагировал — вероятнее всего, он задел мою ногу случайно, хотя места с его стороны было полным-полно.

— Настя, ты как так двойку получила, а? — спросил он меня с улыбкой.

Я не видела этой улыбки тысячу лет. Последний раз он так улыбался мне, когда мы случайно встретились в ТЦ лет пять тому назад или, вернее, лет девять тому вперед. Я знала, что он уже женат. В ТЦ он пришел один, заметил меня первым и радостно помахал рукой. Мы мило поговорили как старые друзья и разошлись каждый по своим делам. С тех пор я больше ни разу не встречала его вживую.

— Бывает, — пожала я плечами.

— Ты же такая умная!

«Умная, но не совсем, — заметила я про себя. — Иначе бы не залипала опять на то, как ты улыбаешься».

— Она вообще странная стала, скажи? — встряла Олеська.

— Блин, Олеся, у меня имя есть, — почему-то рассердилась я.

— Да ладно-ладно, — она примирительно погладила меня по плечу. — Прости, Краб.

Должно быть, мне показалось, но Дима принял замечание Олеси к сведению. Он прищурил свои голубые, капельку раскосые глаза и негромко хмыкнул про себя, после чего наконец приступил к еде.

Я не знаю, какой изверг придумал поставить физкультуру четвертым уроком. Обычно старшеклассники в нашей школе едят после третьего, и весь съеденный провиант теперь болтался у нас в желудках, после интенсивной разминки и бега отдавая болью куда-то под ребра в районе печени. Мало того, урок проходил на улице, несмотря на прохладную погоду, и у меня отмерзли уши. Я всегда ненавидела физкультуру за эти баулы с потной одеждой, плохо освещенные раздевалки, где только и думаешь, как бы кто не прихватил твой бюстгальтер по ошибке, и за сдачу нормативов по стандартам ГТО. Спортом я заниматься любила, но одно дело тренироваться в комфортном зале со своим инструктором, другое — бегать по стадиону кругами до потери пульса под окрики грубоватого Михалыча.

По крайней мере, русский и литература прошли спокойно. Галина Петровна, наша классная руководительница, была женщиной строгой и при этом обладала мудростью и невероятной широтой души. То время, что я проработала в своей школе бок о бок с Галиной Петровной, было наполнено самыми теплыми воспоминаниями именно благодаря ее наставничеству и дружбе.

— Настя Антонова и Дима Бояринов, — сказала она в конце урока, — задержитесь после звонка.

Деваться, конечно, было некуда, но я и не боялась выговоров, потому что осознавала свою правоту. Собрав вещи в сумку, Олеся шепнула мне:

— Удачи, Краб. Если выживешь, напиши.

Постепенно класс очистился, и мы с Димой остались наедине с Галиной Петровной. Первая смена как раз закончилась, и она явно не собиралась с нами торопиться.

— Настя, сначала я поговорю с тобой, — сказала она с особой, «мягкой» директивностью. — Дима, ты пока можешь подождать в коридоре. Нам с тобой многое нужно обсудить, дружок.

Он послушно взвалил рюкзак на плечо и пошагал к двери.

— Зачем Диме ждать в коридоре? — возразила я. — Пусть посидит в классе, у меня секретов нет.

Он обернулся и посмотрел на Галину Петровну, ожидая ее резолюции.

— Раз секретов нет, пусть Дима остается, — пожала плечами та.

Бояринов улыбнулся и сел за первую парту, пристроив свой черный рюкзак на стул рядом. Галина Петровна сложила полноватые руки на учительском столе и посмотрела на меня в упор.

— Настя, ко мне сегодня подходила Тамара Павловна. Она сказала, что ты очень плохо написала контрольную работу и нагрубила ей. Могу я узнать, что происходит?

Ах, если бы я сама знала, что происходит!

— Галина Петровна, я плохо подготовилась и не справилась с заданиями, это правда, но я готова исправить оценку. Только Тамара Павловна не захотела меня выслушать. Она сразу кричит, унижает меня и Олесю. Вы же не считаете, что это справедливо?

Казалось, подобного ответа она от меня и ждала.

— Не считаю. Но, Насть, давай договоримся впредь конфликтные ситуации решать не на глазах у класса. Если почувствуешь, что не справляешься сама, ты можешь подойти ко мне, я приглашу Тамару Павловну, и мы втроем разберемся в спокойной обстановке. Ты меня поняла?

Я кивнула. Это было совершенно рациональное решение.

— Да, Галина Петровна, будьте спокойны на мой счет.

— Прекрасно, — лучезарно улыбнулась учительница. — Мне очень приятно, когда ученики ведут себя так осознанно. Можешь идти, Настя. Дима, теперь ты.

Я вышла из кабинета русского и задержалась в коридоре. Лучшее, что я могла сделать, это пойти домой, но я достала телефон и написала маме эсэмэску, что осталась на дополнительное занятие. Разговор Галины Петровны с Димой продлился порядком дольше, целых десять минут, и когда он вышел от нее, немного расстроенный, то удивился, увидев возле кабинета меня.

— Настя, а ты че еще не ушла?

— Ты же ждал, пока со мной поговорят. Вот и я жду.

— Ну, блин… — он неловко улыбнулся, но ему явно было приятно мое внимание. — Тогда пошли вместе.

Нам с ним было по пути, только я после светофора шла дальше во двор, а он сворачивал на автобусную остановку. Пока мы одевались внизу, я спросила:

— О чем с Галиной Петровной говорили?

— Ой, да… — он с досадой махнул рукой. — Начала мне про футбол, что я не учусь, что так я не сдам экзамены… А мне что, все бросить из-за экзаменов? Я и так их не сдам, я знаю.

— Откуда знаешь-то? В будущее научился заглядывать? — я улыбнулась, заметив про себя, насколько иронично прозвучали мои слова.

— Насть, вообще не спрашивай. Я десять лет учебой не занимался, ты думаешь, мне сейчас легко за год все исправить? Я же хотел уходить после девятого, меня батя в вашу школу запихнул в десятый.

Всю эту историю я знала очень хорошо. Отец у Димы был известным в городе, да и во всей стране детским футбольным тренером. Он с ранних лет готовил сына к большому спорту — Дима практически вырос на стадионе, но учеба, разумеется, не была его сильной стороной.

Мы вышли на крыльцо школы. Дул холодный ветер, опавшие листья кружились по земле возле большой разноцветной клумбы с засохшими цветами. Дима достал из кармана куртки тонкую шапочку с эмблемой «Зенита» и натянул до кончиков ушей.

— Ты представляешь, что он мне сказал перед десятым? — жаловался он на отца. — Что у меня нет данных для большого футбола. Прикинь! У меня нет данных!

Мы медленно побрели по школьному двору и вышли на широкую улицу, где шумели машины.

— Вот ты видела, как я играл, — говорил Дима чуть громче, чтобы я его слышала. — Скажи, у меня правда нет данных?

— Ты играл очень круто, — подтвердила я искренне. Меня действительно завораживало то, как он умел обращаться с мячом и в принципе со своим телом. В его движениях было что-то кошачье, очень плавное и точное — все это являлось результатом многолетних изнурительных тренировок.

— Ну вот. Знаешь, у меня было ощущение, что он меня предал. Типа… Я все детство слышал, что надо тренироваться, добиваться, терпеть и вся вот эта вот фигня. И потом мне резко говорят, чтобы я занялся учебой, пошел в универ, потому что я, блин, иначе не выбьюсь в люди. Я ему говорю: «Ты сам себя послушай!»

В зоне видимости показался светофор, но разговор только набирал обороты. Тогда Дима предложил свернуть обратно в школьный сквер и посидеть там в тишине. Я согласилась.

— А ты сам чего хочешь? — спросила я, когда он сел на лавку и вытянул длинные ноги. — Не твой папа, не Галина Петровна — ты сам?

Он сощурился, подняв на меня взгляд.

— Чего я хочу? Играть хочу. Хочу попробовать пробиться в большой футбол. Ведь бывает же, что простые ребята попадают в клубы! Сначала в резерв, а потом могут и в основу взять. Я на следующий год в Питер буду пробоваться.

Мне было так горько и странно слушать его. Череда неудач на поле, поступления — отчисления, скитания по разным сомнительным организациям и карьера в полиции — вот что ждало его впереди, а не «клуб» и не «Питер». Футбол тоже останется, но лишь на любительском уровне в духе «ветераны и сбитые летчики вышли погонять мяч после рабочей смены». Эта его большая мечта умрет, собственно, как и моя — быть с ним.

Эти глупые детские мечты хранятся внутри нас, как маленькое кладбище. Мы забываем о них в потоке дней, но когда-то они начинают громко напоминать о себе, и мы удивляемся: откуда безразличие ко всему? Откуда депрессия? Почему я жить не хочу?

Я сейчас чувствовала его боль как свою собственную. Но что я могла ему сказать? Дать ложную надежду? Предложить свою помощь по учебе? Это мы уже проходили. Я сама не поняла, как у меня из глаз потекли слезы.

— Э, Насть! — растерялся Дима. — Ты чего? Че случилось?

— Нормально, — опомнившись, я вытерла глаза рукой. — Ты, Димка, не слушай никого. И меня не слушай. Ты, главное, в себя верь.

На следующий день он принес мне шоколадку «Альпен голд» с ягодной начинкой и отдал на перемене.

— За что? — удивилась я.

Дима улыбнулся:

— Бери, не спрашивай. Ты меня вчера очень поддержала.

Я взяла презент, и тут меня осенило — с этого началась наша дружба. С шоколадки.

В выходные, пока родители ездили за покупками и по другим делам, я решила запечь в духовке курицу. Чтобы не было скучно, я погромче включила на кухне папину любимую радиостанцию. Сразу заиграла «Midnight Сity» от М83, потом Mujuice тихим печальным голосом пел «Выздоравливай скорей» под энергичный рейв. До сих пор люблю эту его танцевальную готику. Были еще какие-то песни, названий и исполнителей которых я не помню, но в целом знакомые, среди них я узнала саундтрек из «Сплетницы». Я задумалась, когда и как мы пришли от большого разнообразия стилей к заезженным стандартным ритмам, примитивному тексту, нечеткой вычурной дикции, а главное, почему мы к этому привыкли и даже полюбили. Может, просто жизнь изменилась?

— А чем это так вкусно пахнет? — громко спросила мама, едва они с папой вошли в квартиру с пакетами.

— Курицу запекла с картошкой, — ответила я, унося пару пакетов на кухню, чтобы убрать продукты в холодильник.

— Сама? — удивилась мама.

— Ну, сама. Хватит уже тебе все время у плиты стоять.

Великим кулинаром я не была, но и питаться чем попало не любила, поэтому старалась по возможности готовить себе еду, а не заказывать. Надо сказать, я не всегда находила для этого время и силы.

— А ты когда научилась-то?

— Да там нечего уметь, — пожала я плечами. — В интернете рецепт прочитала и сделала.

Мама удивленно покачала головой.

— Ну, все, как подрастешь немного, можно замуж выдавать.

— Можно, но не нужно, — усмехнулась я.

Папа в коридоре, похоже, не мог что-то найти, потому что мы услышали его громкий и слегка раздраженный призыв:

— Татьяна-а!

Когда мы сели ужинать, он завел со мной разговор про мою дальнейшую учебу:

— Куда поступать думаешь?

— В наш, федеральный, а куда еще? — спокойно ответила я.

— На кого?

Я задумалась. Изначально я не рвалась в учителя, но я не хотела обременять родителей лишними тратами на мое образование. Долгое время мы скитались по съемным квартирам, а эту, трехкомнатную, приобрели всего лишь за пять лет до моего совершеннолетия. На отце был автокредит, который он аккуратно выплачивал. Поэтому, набрав прекрасные баллы для прохождения на бюджет, я не раздумывала ни дня. Сейчас передо мной открывалась возможность освоить другую профессию, но я колебалась, поскольку мне была дорога и школа, и мои университетские друзья.

— Это как получится, — сказала я.

Папа фыркнул:

— Что значит «как получится»?

— Куда баллов хватит на бюджет, туда и поступлю.

Он махнул рукой.

— Все нормальные специальности платные. Ты что, хочешь в школе всю жизнь пахать за копейки? Не переживай, оплатим тебе учебу. МГУ, конечно, не потянем, но у нас в городе выбирай, что хочешь.

«Спасибо, пап, блин», — хмыкнула я про себя. Вслух спросила:

— А что плохого в том, чтобы быть учителем?

— Не смеши меня. Будешь, как ваша Тамара Пална, на людей кидаться от такой жизни.

— Моя мама всю жизнь в училище проработала, — поддержала меня мама. — И ничего, прекрасная профессия.

— Да уж, все здоровье в своем училище оставила, — скептически заметил папа.

Это только сейчас он ворчал, а на самом деле, когда пришло время, принял мой выбор достаточно спокойно и с уважением. Дома на меня никогда не оказывали давления, и за это я была благодарна своим родителям.

Так или иначе, этот разговор натолкнул меня на размышления. Теоретически я могла за оставшееся время подтянуть физмат, который хронически был у меня в пролете. Начиная с седьмого класса, я все время балансировала между тройкой и четверкой, каким-то чудом выруливая в сторону четверки, но этого явно было недостаточно для технического вуза или, например, экономического факультета. Рожденный гуманитарием технарем стать не может — я была железно в этом убеждена. И все же соблазн был так велик…

Впрочем, по итогам учебной недели меня ждало одно неприятное открытие. Физиологически у меня был мозг подростка: я быстро утомлялась, если пыталась сделать и прочитать больше, мое внимание скакало с одного на другое, настроение менялось по десять раз на дню. Те нагрузки, которые я спокойно выдерживала в двадцать пять, были мне не по плечу, и это усложняло задачу с подготовкой к экзаменам.

Я включила компьютер, чтобы проверить сообщения «ВКонтакте». Я никак не могла привыкнуть к мобильной версии сайта в этом времени, постоянно норовила ткнуть не туда, и поэтому решила пользоваться только полноэкранным режимом. Уведомлений было несколько: Катя звала меня поиграть в ферму, кто-то наставил лайков на мои фотографии, но главная новость была в том, что Дима отправил мне сразу много сообщений. Я открыла диалог и начала читать.

Дмитрий Бояринов: «Улетаем в Сызрань. Буду видео выкладывать с игр, следи».

Дмитрий Бояринов: «Я за учебу решил все-таки взяться».

Дмитрий Бояринов: «Параграф прочитал по обществу, попробовал сам решить задачу по геом».

Дмитрий Бояринов: «Все благодаря тебе».

Дмитрий Бояринов: «Меня давно никто так не поддерживал».

Дмитрий Бояринов: «У других получается в спорте и с учебой, я тоже смогу».

Дмитрий Бояринов: «Спасибо тебе, Настя».

Я заулыбалась. Мне следовало с самого начала воспринимать его так: как запутавшегося мальчика, искавшего теплоты и признания, как друга. И не ждать, не требовать от него любви.

Настя Антонова: «Привет, Дима! Желаю удачи. Хорошо, что решил заняться учебой. Благодарить меня не стоит, я ничего особенного для тебя не сделала. Мне просто хотелось тебя подбодрить, но я говорила правду о твоих способностях».

Не успела я отправить сообщение, как он уже был в сети с телефона и набирал ответ.

Дмитрий Бояринов: «Ты вообще не права насчет того, что не надо благодарить».

Настя Антонова: «Я рада за тебя, правда. Так держать!»

Я не знала, что еще написать ему. Настя, которой было семнадцать, от таких сообщений таяла. Мы подолгу переписывались, все чаще сидели вместе на уроках, на переменах уходили подальше от всех, и я объясняла Диме задания, а он внимательно слушал и очень старался вникнуть во все, что я говорила. Часто мы сидели просто так и болтали обо всем на свете. Дима делился со мной наушником и спрашивал, нравится ли мне та или другая песня. В какой-то момент я даже отдалилась от Олеси — не знаю, была ли она обижена на меня за это.

Я мечтала общаться с ним вот так с самого начала десятого класса. Тогда у нас все было на уровне переглядок. Не знаю, когда он заметил меня впервые, а я им заинтересовалась, увидев его на линейке. Дима был высоким, спортивным, с неидеальными, но очень притягательными чертами лица. Больше всего меня подкупало в нем то, что ко всем он был одинаково открыт, не делил одноклассников ни на «лидеров», ни на «лузеров», как это привыкли делать у нас за те девять лет, что мы варились в собственном соку. Он был глотком свежего воздуха во всех смыслах. На уроках я часто изучала его профиль — иногда он ловил мой взгляд и улыбался так, что сердце выпрыгивало из груди. Я верила, что он может в меня влюбиться.

Но он уже был влюблен. Его девушка жила в соседней области, в крупном поселке; они сходились и расходились неисчислимое множество раз. Эта история тянулась годами — она ранила его, он ранил меня. Старо как мир. Впрочем, если ответить откровенно, была ли она причиной того, что у нас не сложилось… Нет, не была.

Дмитрий Бояринов: «Будем очень стараться выиграть».

Настя Антонова: «Все будет нормально, даже если не выиграете. Первенство России это уже победа».

Это диалог меня изматывал. Я чувствовала, что невольно иду той же тропинкой, но не игнорировать же мне его! В чем была его вина сейчас?

Меня немного отвлекла Олеся.

Olesya Vazhenina: «Знаешь, кто написал? Сурикат зовет гулять».

Сурикатом она называла Ваню Сурикова, нашего одноклассника. Он был влюблен в Олесю, но память смутно подсказывала мне, что эта история должна закончиться скверно. Кажется, Суриков попытается опозорить Олесю за отказ.

Настя Антонова: «Что ты ему ответила?»

Olesya Vazhenina: «Ничего. Я сбрендила что ли, с Сурикатом гулять?»

Настя Антонова: «Ты же в курсе, что он с Артемом близко общается? Я не доверяю Артему».

Olesya Vazhenina: «Мне пофиг на Артема».

Настя Антонова: «Они меня в пятом разыграли. У нас еще один придурок из их компании учился, вот он мне позвонил и признался в любви. А Артем об этом всему классу разнес, и все ржали».

Olesya Vazhenina: «М-м, ну и что?»

Настя Антонова: «Да так. Подозрительные они какие-то».

Olesya Vazhenina: «Это точно. Готова к лит-ре?»

Мы пообщались еще немного, и я легла спать. Дима больше не писал — оно и к лучшему. Гораздо больше меня волновала Олеся. Я понимала, что Суриков от нее не отстанет, и мои опасения подтвердились в понедельник.

На перемене перед уроком литературы Олеся сидела на втором ряду, шустро набирая кому-то сообщение. Я сидела на третьем, за последней партой — Галина Петровна рассадила нас, потому что мы постоянно болтали на ее уроках, но я сохранила за собой место позади Бояринова. Мне очень хотелось быть к нему поближе, чтобы и он чувствовал мое присутствие рядом.

Ваня уселся на пустой стул впереди Олеси, повернулся к ней и по-хозяйски положил длинные грубые руки на ее парту.

— Важенина, а ты че меня «ВКонтакте» игнорируешь? — спросил он дерзко, будто упиваясь тем, что тет-а-тет она не сможет от него отвертеться.

Олеся откинулась на спинку стула и продолжила наяривать в айфон, подняв его повыше, словно хотела загородиться им от Вани.

— Важенина, я с кем разговариваю?

— Я не игнорирую, времени не было ответить.

— Кому ты лечишь? Ты весь вечер онлайн была.

— Я музыку слушала и делала уроки.

— Ага, рассказывай, — фыркнул Ваня.

Тут уже Олеся не выдержала:

— Да блин, я не хочу с тобой гулять! Отстань от меня!

Раздутое, но хрупкое эго Вани Сурикова затрещало по швам, и он перешел в агрессию:

— Возомнила о себе, да? Крутая?

— Если тебе говорят «не хочу», это значит «не хочу», — вступилась я за подругу. — Что в этих двух простых словах тебе не понятно, Суриков?

— Антонова, ты-то че лезешь? — огрызнулся Ваня.

Услышав мою фамилию, Артем оживился так внезапно, как будто до этого момента вообще не замечал моего присутствия в классе:

— О, Настька! Пойдем.

Он убрал свой телефон в карман джинсов и неторопливо поднялся с места, жестом подзывая меня выйти с ним.

— В честь чего такое приглашение? — удивилась я.

— Поговорить надо.

— Говори здесь.

— Это личное.

Так, а вот этого я уже не помню. Чтобы у Власова было ко мне какое-то личное дело, такого и представить было нельзя, но он меня заинтриговал.

— Ну, пошли.

Мы вышли, провожаемые удивленными взглядами Олеси, Сурикова и еще пары одноклассников. Артем отвел меня к актовому залу, где было потише, и спросил:

— Ты с Димкой замутила?

Я аж опешила — все, сценарий сломался, несите другой. Интересно, что произошло?

— С чего ты взял?

— А что, нет?

Какие мы настырные. Артем смотрел на меня с пытливым прищуром, но без своей обычной полуулыбки. От него пахло смесью табака и какого-то терпкого, но не навязчивого мужского парфюма. Я знаю, что этот запах сводил с ума многих, только не меня.

— Сначала ты скажи мне, откуда такие выводы, а потом я подумаю, отвечать или нет, — сказала я.

— Димка мой друг, — заговорил Власов серьезно. — Его недавно девчонка бросила, он аж на куски разваливался. А тут рассказывает, что вы гулять ходили, такой на подъеме весь.

Я хмыкнула.

— Ну, это ведь еще ничего не значит, правда? И мы не гуляли, просто после школы посидели в сквере.

— Ой, да ладно тебе, Антонова. Ты его глазами жрешь целый год.

— Какой ты наблюдательный, — съязвила я, нимало не смутившись.

— Ну, так что насчет Димки? — настаивал Артем.

— Что ты хочешь услышать?

— Что ты не кинешь его, как та девка.

Это что, не розыгрыш? Власов правда набивается в шаферы на нашу свадьбу? Вздохнув, я ответила спокойно:

— Артем, это классно, что ты так о нем заботишься. Я не ожидала, честно. Я… не знала про девушку, — я сглотнула. Знала, конечно. — Но ты за него не решай, с кем ему встречаться и все такое, ладно? Дима сам пусть делает выбор.

Артем улыбнулся.

— Понято — принято.

Тут прозвенел звонок, и мы вернулись в класс. Олеся просто сгорала от нетерпения, желая узнать, чем мы занимались в коридоре, и ради этого передала мне записку через Пашу Мухаметшина:

«Что за шашни с Власовым, Куропатыч?»

Написав ответ, я аккуратно потыкала Пашу ручкой в спину.

«Никаких шашней. Давай после урока расскажу».

Галина Петровна заметила нашу возню и громко осведомилась:

— Третий ряд! Я вам не мешаю?

— Извините, Галина Петровна, — ответила я учительнице и подмигнула Олеське. Нам с ней было, что обсудить после школы.

За все время, что Дима провел в другом городе на соревнованиях, он ни разу не написал. И не выложил ни одного видео, как обещал. Это было очень на него похоже: от эйфории и небывалого подъема до полного упадка душевных сил Дима доходил очень быстро, и я не всегда понимала причины этих перепадов. В этот раз, как я подозревала, дело было в провале его команды на первенстве, поэтому написала сама.

Настя Антонова: «Привет, Дим, как проходят игры?»

Он ответил через два часа.

Дмитрий Бояринов: «Привет, плохо. До полуфинала не дошли».

Настя Антонова: «Жаль. Уверена, вы сделали все возможное».

Дмитрий Бояринов: «Да нифига».

Настя Антонова: «Когда домой?»

Дмитрий Бояринов: «В пятницу вылет».

Настя Антонова: «Прилетай, тебя уже в школе все заждались».

Прочитав, он молча вышел из сети. Не люблю, когда люди делают так. Это ощущается, словно от тебя уходят на середине разговора, пока ты еще что-то рассказываешь. Я, конечно, старалась терпеть, входить в положение, с пониманием относиться к нему в те периоды, когда он замыкался в себе, ведь я щадила его чувства. Щадил ли кто-нибудь мои чувства? Едва ли о них кто-то думал вообще.

В школе тоже не происходило ничего интересного. Четверть шла к завершению, нас заваливали проверочными, а я сама все глубже проваливалась в чувство, что я категорически не понимаю, кто я, где и зачем. Я умело маскировала свое состояние, однако непонимание внутри росло, и я боялась, что однажды перестану это контролировать. Испытывали вы когда-нибудь дежавю? Странное чувство, у меня оно всегда вызывало тревогу. Представьте теперь, каково проживать дежавю изо дня в день без шанса вырваться из замкнутого круга. Я хотела убежать, уехать, сменить школу, лишь бы избавиться от него. И в то же время… что-то парализовало меня. Держало в этих декорациях, как в каком-то психологическом триллере. Я понимала, что мне, чтобы выстоять, нужен стимул, эмоциональный маячок, который будет выбиваться из привычной картины «школа — дом». Что-то, чего не должно было быть в этом времени. Но я понятия не имела, что именно.

Я чуть не расплакалась от радости, когда на перемене встретила Машу Евсееву. Мне казалось, я буду ужасно злиться на нее за то, что со мной случилось, но мне лишь хотелось обнять ее и поплакать у нее на плече, а потом поделиться всем, что произошло. Жаль, что это была не та Маша, которую я оставила в 2026-м.

— Ну, привет, Марья-искусница, — я расцеловалась с ней в обе щеки, чувствуя клубничный аромат ее парфюма.

— Привет-привет! — ответила она, и веснушки на ее лице будто расцвели. Алена, ее сестра и моя бывшая подруга, тихо стояла рядом и просто слегка помахала мне.

— Что-то давно тебя не видела, — сказала я. — Болела ты, что ли?

— Я? А, нет, — Машка легкомысленно махнула рукой. — На сборы просто ездила.

— Тебя прямо посреди четверти отпустили?

— Да Еленке пофиг.

Она имела в виду своего классного руководителя, учителя истории и обществознания Елену Тимофеевну, лояльного педагога средних лет.

— Лешка с тобой ездил?

— Лешка? — удивленно переспросила Маша.

Леша, ее верный товарищ по лыжам, должен был в дальнейшем стать ее гражданским мужем (они принципиально не расписывались), и я была уверена, что они уже общаются. Видимо, промахнулась.

— Блин… Не то сказала. Забей.

Она на секунду приподняла брови, пытаясь осмыслить мою фразу, но странный эпизод не задержался в ее огненно-рыжей голове.

— Ну, ладно, давай, Настюх, увидимся.

Мы обнялись в знак прощания, и Маша с Аленой пошли к кабинету физики, втиснутому в угол между темной рекреацией и библиотекой. Я же пошла на биологию. Нужно было свернуть в длинный светлый коридор, где был ряд окон с низкими подоконниками, на которых мы сидели, как на скамейках. Учителя и завучи гоняли нас с них, пугая падением с высоты, но все равно каждую перемену подоконники были оккупированы детьми и подростками.

Повернув за угол, я увидела… Лучше бы я этого не видела. На одном из подоконников, прямо напротив открытого кабинета биологии, сидел Дима, а на коленях у него — Анжелка Криводанова. Моя бывшая одноклассница, а ныне ученица 11-го «Б». Пренеприятная личность, на мой взгляд. Она дружила с Лейлой, и мы всегда были слегка «на ножах», а еще за Анжелой закрепилась слава «веселой подружки на ночь». Ее родители часто уезжали на выходные строить загородный дом, и половина парней из нашего «В» класса побывала у нее в гостях — все мы понимали, зачем они туда ходили, но Анжела так умело набивалась в друзья к большей части сверстников, что никому в голову не приходило ее стыдить.

Дима, казалось, был доволен собой и жизнью. Анжелка распустила свои выбеленные волосы ему по рубашке и о чем-то с ним ворковала, время от времени посмеиваясь, точнее — шаловливо повизгивая. Возле них с телефоном отирался Валера, которого они нисколько не стеснялись, а мне хотелось подойти к этой парочке и врезать обоим, на что я не имела никакого права — ни морального, ни уголовного.

— На-астя! — заметив меня, сладким голосом протянула Криводанова. — Что не здороваешься?

— Привет, — сказала я тихо и сквозь зубы.

— Ничего не слышу.

— Привет! — почти проорала я. — Так лучше?

Я не должна была так вести себя. Дима ничем не был мне обязан, особенно на этом отрезке нашей истории. Но все же я смотрела, как он сконфуженно опускает глаза, и говорила себе: «Вот он, твой Бояринов, во всей красе, полюбуйся. Смотри хорошенько, все запоминай. Хотела его? Получай, бери, ешь с кашей».

— Да ты че кричишь на меня? — возмутилась Анжела. — Парня заведи. Для спокойствия.

Дима попытался ее одернуть:

— Не приставай к человеку…

Но я не нуждалась в защите.

— Нет, спасибо, — ответила я Криводановой. — Предпочитаю другие способы. Магний попить, десять тысяч шагов пройти, спать лечь вовремя. Ты тоже попробуй, отлично помогает.

Она что-то недовольно фыркнула мне в спину, но я уже вошла в класс и нашла глазами Олеську. Та оторвалась от своих вечных переписок и взглянула на меня.

— Это ты что ли сейчас в коридоре была? — спросила она, когда я поставила сумку на стул и начала выкладывать по очереди учебник, дневник и тетрадку.

— Да, с Криводановой немного поцапались.

— Че случилось?

— Докопалась до меня, что не здороваюсь, — ответила я, сев за парту. — Как будто она горит желанием со мной здороваться. Как будто она, блин, пышет ко мне любовью, а я ее отвергаю, зараза такая.

— Забей на нее, — просто ответила Олеся и показала мне экран. — Смотри, что Сурикат вчера написал. Извиняется.

Листая пальцем, я быстро пробежалась взглядом по переписке, где Ваня Суриков решил поиграть в джентльмена. Он писал, что в прошлый раз был не в настроении и больше такого не повторится, пытался поговорить с Олесей на нейтральные темы, чтобы вызвать ее доверие.

— Надеюсь, он это искренне, — сказала я, возвращая подруге телефон.

— Мне без разницы, — ответила та равнодушно. — Сурикат он и есть Сурикат.

Я вздохнула и положила голову ей на плечо.

— Олеська…

— Ты чего опять, а? Краб? — она скосила на меня взгляд, пытаясь понять, что со мной происходит. А я и сама не понимала.

— Устала я.

— А че устала-то?

— Не знаю, — я шмыгнула носом, чуя, что вот-вот заплачу, как какая-то сверхчувствительная барышня из тех книжек, что мы разбирали на уроках у Галины Петровны.

«Хоть бы звонок не звенел как можно дольше», — подумалось мне. Ведь потом ничего этого не будет — ни теплого плеча Олеси, ни ее переписок с парнями, ни простого, но такого милого: «Краб».

— У тебя голова тяжелая, — напомнила она, чуть отодвигаясь. — Мозгов много.

— Извини, — я села прямо.

— Есть полтос до завтра? Я кошелек забыла, на столовку не хватает.

Я зависла на секунду. Мои когнитивные способности в последние дни вообще находились в ужасном угнетении.

— А полтос — это сколько? — спросила я. — Пятьсот?

Важенина посмотрела на меня с большим изумлением:

— Ты олигарха ограбила? Пятьдесят рублей мне надо.

И тут до меня дошло, что в мое время пятьсот рублей уже все равно, что пятьдесят, а здесь цены все-таки другие. Я засмеялась во весь голос, как ненормальная — не знаю, как это работает, но в минуты напряжения я часто ржу, как конь. Не смеюсь, а ржу. Это похоже на то, как сжатая пружина выпрямляется и с силой бьет по мозгам, и ты уже не можешь себя контролировать.

— Олеся… Ты… — пробормотала я, давясь хохотом. — Олигарха… Скажешь, блин! Мне в дурку пора, походу.

Она подхватила за мной, не стесняясь ни одноклассников, ни учителя, вошедшего в класс. Мы заражали друг друга этой смеховой истерикой и были похожи на двух тюленей, бьющихся в припадке.

Дима зашел в класс уже без Криводановой и удивленно посмотрел на нас с Олеськой. Наверняка он решил, что, если я смеюсь, значит, я в полном порядке и ничуть не расстроена. Пройдя на свое место рядом с нашей партой, Бояринов спросил с улыбкой:

— Чего развеселились?..

* * *

Итак, мне нужна была встряска. Встреча с Машей Евсеевой натолкнула меня на мысль о том, что мне стоит попытаться выцепить кого-нибудь из собственного будущего, чтобы создать своеобразный якорь времени.

Кого-нибудь. Господи, да кого я обманываю. Я с самого начала думала о том, чтобы найти Андрея Звягина. Кто он был такой? Если кратко: отличник, спортсмен, красавец, активист и просто очень обаятельный парень. Он был председателем студенческого совета, и мою симпатию к нему можно было описать всего двумя словами: любить луну.

Когда-то корпуса нашего университета были разбросаны по всему городу. Педагогический факультет располагался там, куда Макар телят не гонял, но ко времени моего поступления многие факультеты объединили в одном новом современном здании. Так мы оказались бок о бок с экономистами, среди которых я и увидела эту звезду больших масштабов.

Впрочем, Андрей был напрочь лишен звездной болезни. К нему тянулись люди, ему доверяли самые сложные проекты, к нему обращались за помощью, и он никогда не отказывал. Когда мы с девчонками готовились к нашей первой «Студвесне», он, четверокурсник, приходил к нам и долгими часами помогал с репетициями. Вокруг него всегда были люди. Я смотрела на него украдкой и вздыхала о том, как здорово было бы иметь такого парня — рассудительного, скромного, уверенного в себе, доброго. Я считала Диму добрым, но Дима был изранен, и я уставала раниться об него. Мне хотелось иметь опору, а не быть ею.

Решено: я знакомлюсь с Андреем. Его страницу я знала, а кроме того, Машка была у нас в общих. У него в друзьях было больше пятисот человек, а с Евсеевой он наверняка пересекался на лыжных турнирах, на которых занимал призовые места.

Я сразу узнала его аватарку в мистических синих тонах, где он стоит на фоне Уральских гор у какого-то обрыва, одну ногу поставив на камень, и смотрит вдаль. Ну, просто покоритель ветра, не иначе. Мой палец на секунду завис над левой клавишей мыши перед тем, как нажать «Добавить в друзья». А зачем я ему нужна, спрашивается? Я строго одернула себя: это мой второй и, вероятно, последний шанс. Никаких «он слишком хорош для меня», никаких сомнений, никаких «куда ты лезешь со свиным рылом в калашный ряд». И я отправила заявку, прикрепив к ней сообщение: «Привет :)».

Андрей принял заявку почти сразу и быстро написал ответ.

Андрей Звягин: «Привет, мы знакомы? :)»

Настя Антонова: «Нет, не знакомы. Случайно увидела тебя в общих, понравилась ава. Зашла на твою страничку и полистала фотки, захотелось познакомиться».

Андрей Звягин: «Ну, тогда давай знакомиться».

Вот он, тот самый момент, когда тебя просят рассказать о себе, а ты можешь выдать лишь содержательное: «Я Настя».

Настя Антонова: «Я учусь в одиннадцатом в 47-й. Обычная девчонка».

Андрей Звягин: «В 47-й? Ты, наверное, с Машей учишься».

Настя Антонова: «Да-да, с ней. Только мы сейчас в параллельных классах. А ты ее знаешь?»

Андрей Звягин: «Ну, так. Не могу похвастаться близким знакомством. Мне кажется, Машу знают все, кто занимается лыжами у нас в городе».

Настя Антонова: «Так ты лыжник! Супер. А я никаким спортом не занималась».

Андрей Звягин: «Никогда не поздно начать))))».

Настя Антонова: «В семнадцать не поздно?»

Андрей Звягин: «Нет. Для профи поздновато, а для себя в самый раз».

Настя Антонова: «Круто. Где ты учишься?»

Андрей Звягин: «В федеральном на экономике. А с какой целью интересуешься? Тоже хочешь поступать сюда?»

Общаясь с ним, я отдыхала душой. Все, что я позволяла себе раньше, это написать ему, чтобы узнать о каких-то мероприятиях в универе. Мне было страшно сбросить с себя эту табличку «Девочка с актива, с младших курсов педа» и написать ему что-то вроде: «Да к черту эту студенческую чепуху, давай дружить!» Чего я боялась, не пойму.

Возможно, на меня слишком сильно повлияло общение с Димой. Он приучил меня к чередованию длинных душещипательных откровений и коротких сухих фраз, приучил к тому, что может отсутствовать три месяца, а потом писать поздно вечером и просить о встрече, потому что очень хочет увидеться. Боже, я только теперь понимаю, насколько это сломало меня.

Под конец нашего диалога Андрей выдал довольно странную фразу.

Андрей Звягин: «Ты часто вообще занимаешься таким?»

Настя Антонова: «О чем ты?»

Андрей Звягин: «Пишешь незнакомым парням в личку?»

Настя Антонова: «Нет, не часто. Сегодня впервые осмелилась».

Андрей Звягин: «Если впервые, тогда все в порядке :) Надеюсь, ты не обиделась на меня. Я просто немного удивлен».

Настя Антонова: «Понимаю, я бы тоже была удивлена».

Андрей Звягин: «Может, в Майл-Агенте будем общаться? Тебе там удобно?»

Настя Антонова: «Да, без проблем, очень удобно».

Андрей Звягин: «Скажи юин или ник свой».

Настя Антонова: «{ThreeAn}».

Андрей Звягин: «Интересный ник :) Дай угадаю: ты Антонова Анастасия Анатольевна?»

Настя Антонова: «Почти))) Антонова Анастасия Андреевна».

Андрей Звягин: «Понял :) Приятно было познакомиться, Анастасия Андреевна».

Настя Антонова: «Мне тоже, даже очень».

Андрей Звягин: «Тогда до завтра))))»

Я посмотрела на время: уже почти двенадцать. Вечер пролетел, как одно мгновение, но одно я понимала точно — сегодня меня не будет преследовать чувство, что я схожу с ума.

Стремительно холодало. Дни стояли серые; иногда пролетали белые мушки и ложились на сухой асфальт рядом со скукожившимися опавшими листьями, которые ветер гонял туда-сюда. Но физруку Михалычу все было нипочем — если не льют дожди, рассуждал он, и не валит снег, значит, заниматься нужно на улице. Никогда я еще так сильно не ждала второй четверти с ее баскетболом.

У многих, кто прогуливал физкультуру в течение четверти, оставались хвосты по нормативам, и Михалыч без устали дул в свисток, стоя у кромки беговой дорожки в своем спортивном костюме «СССР» и накинутой поверх него дутой куртке. Я, кажется, долгов не имела, поэтому ушла посидеть на одной из скамеек, которые стояли вдоль обшарпанного борта футбольного поля. Жаль, телефон с собой не взяла, но я старалась не брать телефон на физкультуру, чтобы он ненароком не выскочил из кармана.

Иногда я кидала взгляд на парней, которые топтались у стартовой черты. Власов что-то рассказывал им, периодически сплевывая на траву и посмеиваясь, рядом в курточках стояли парами девчонки-должницы, в том числе и Олеся. Дима Бояринов поймал мой взгляд и отделился от класса, направляясь в мою сторону. На нем были лишь футбольные шорты до колен и спортивная кофта с длинными рукавами.

— Настя, ты чего сидишь одна? — спросил он, усаживаясь рядом со мной на скамью.

— Заняться нечем, вот и сижу, — ответила я и скептически оглядела его форму. — Тебе не холодно так?

— Да не-е, она теплая, — беспечно сказал Дима и протянул руку. — На, потрогай.

Я машинально пощупала ткань, стараясь не касаться его руки.

— И правда, теплая.

— Мы же и в ноябре играем, ничего. Скоро матч будет, хочешь посмотреть?

— Вы же только с соревнований, — удивилась я.

— Да там другое. Другой чемпионат. Так придешь?

Я пожала плечами:

— Как получится.

Он смотрел на меня с легким недоумением — осторожно, исподволь, как будто старался разгадать тайну моей умиротворенности. Я не отталкивала его нарочно, не позерствовала. Мне действительно было… хорошо. И за Криводанову я на Диму не сердилась, как не сердилась бы на младшего братишку.

— Ладно. Если надумаешь, напиши заранее.

— Хорошо. Как с алгеброй у тебя?

— Да че алгебра, — Бояринов покривил лицо и откинулся на покатую деревянную спинку, по привычке широко расставив ноги. — Тамарка моросит. Я вообще ничего не понимаю. Читаю учебник, пытаюсь, но не понимаю.

— А ты начинай с простого, — подсказала я. — Убери подальше учебник одиннадцатого класса, найди за седьмой. Или в библиотеке возьми. Или скачай где-нибудь, а лучше найди самоучитель — на «Ютубе» по-любому полно видео. Если хочешь, могу поискать для тебя хорошие.

У него удивленно вытянулось лицо.

— Ты серьезно? За седьмой класс? Это ж я сколько готовиться буду?

— Знаешь, трудновато освоить графики и тригонометрию, когда даже не понимаешь, что такое переменная, — улыбнулась я. — Начинать всегда надо с азов. Не бойся, много времени не займет, если постараешься.

— Ты прям как будто, я не знаю… учительница, — растерянно пробормотал Дима.

Я рассмеялась:

— Это плохо?

— Нет, это очень круто. Были бы у меня такие мозги…

— У тебя нормальные мозги, Дим. Ты не виноват, что тебе учиться не давали.

Михалыч увидел, что мы прохлаждаемся, и двинулся к нашей скамейке, слегка прихрамывая на одну ногу — он говорил, что это результат спортивной травмы в молодости.

— Антонова! — резко крикнул он мне издалека. — Ты все сдала?

— Да, Сергей Михалыч, — ответила я, когда он подошел ближе.

— Тридцать, шестьдесят, сто метров сдавала?

Кажется, сдавала, но я не знаю этого наверняка. В сентябре на занятия ходила еще другая Настя.

— Да, — подтвердила я уже не так уверенно.

— Километр сдавала?

Сдавала-сдавала, на позапрошлой неделе чуть Богу душу не отдала.

— Да, Сергей Михалыч.

— Тогда сиди, балдей, — он тут же забыл про меня и обратился к Бояринову: — Димарик, ты, это самое, сбегай мне за журналом? Не гуляй только.

Дима встал, как солдатик, и пошел со стадиона в школу, благо идти было близко. А в университете нам приходилось ездить на стадион и лыжную базу на автобусах и маршрутках. Как все-таки школа отличается от вуза!

Я не просто так вспомнила про университет. Мои мысли возвращались к Андрею, и я, переодевшись после физкультуры, первым делом зашла в «Агент» посмотреть, не в сети ли он. Значок-собачка рядом с его контактом подсвечивался красным, но он словно угадал, что я онлайн, и через секунду значок замигал зеленым. Я увидела статус «Учеба», а следом телефон издал легкую вибрацию, и пришел конвертик с сообщением.

Andrey92: «Привет ;)».

{ThreeAn}: «Привет».

Andrey92: «Чем занята, школьница?)))»

{ThreeAn}: «После физ-ры сижу на перемене».

Andrey92: «Сильно вас гоняли?»

{ThreeAn}: «Да нет, сегодня не гоняли. Долги сдавали, а я сидела. У тебя тоже перемена?»

Andrey92: «Хорошо, когда так. Нет, я на лекции сижу, скучаю».

{ThreeAn}: «Тебя препод не спалит?»

Andrey92: «Он сам в телефоне сидит :D Слайды только нам переключает, а мы записываем в тетради».

Ох уж эти экономисты. Мажоры, да и только. Нам никогда не перепадало такого счастья — все наши преподы хотели содрать с нас три шкуры.

{ThreeAn}: «Можно, я тоже у вас буду учиться?»

Andrey92: «Буду только рад, если поступишь».

{ThreeAn}: «Да нет, это я просто так сказала. У меня с матаном не очень, не думаю, что потяну экономику».

Andrey92: «Зря. Там ничего сверхъестественного, за год подтянуть можно».

Забавно. Ровно полчаса назад я говорила то же самое Диме.

{ThreeAn}: «Не уверена, что у меня получится».

Andrey92: «Брось :) Ты умная, я сразу это по разговору с тобой понял».

{ThreeAn}: «Мне мой ум не особо в жизни помогает».

Andrey92: «Так, а вот это уже серьезно. Расскажешь, что случилось? Только не на перемене».

{ThreeAn}: «Хорошо, я вечером тебе напишу ВК».

— Настюха, а ты че сидишь? Щас звонок прозвенит, — голос Олеси вернул меня в реальное пространство школьного коридора. — С кем пишешься?

Краем глаза она углядела на экране ник моего собеседника и чрезвычайно заинтересовалась.

— Это че, парень? Реально, парень?

— Ну, парень, — спокойно улыбнулась я.

У Важениной открылся рот, а глаза стали по пять рублей.

— Да ла-адно! Кто такой? Я его знаю? Надеюсь, не школоло?

— Нет, с экономфака. На третьем курсе учится.

— Серьезно? Краб, ну, даешь! Где нашла его вообще?

«Годом позднее в стенах альма-матер», — ответила я мысленно, но вслух проговорила:

— «ВКонтакте» увидела и написала.

У Олеси произошел разрыв шаблона. Мой поступок настолько не вязался в ее голове с тем представлением обо мне, которое она имела, что выходил просто за все рамки. Она сама могла переписываться с десятком парней, но никогда не видела меня, залипающую в телефон, и никогда не слышала, чтобы я проявляла к кому-то симпатию.

— Слушай, я за тебя рада, — сказала она искренне. — Я уже испугалась, что ты с Димой встречаться начала.

— А что, разве похоже? — удивилась я.

— Вы на физ-ре сидели, как голубки, блин.

— Это ты еще не видела, как он с Криводановой сидел.

— Чего-о? — поморщилась Олеся. — С Криводановой?

— Она ему на колени забралась, прикинь?

— Фу-у, кошмар! Как ему не противно с ней?

— Ну, может, ему с ней весело, легко. Мужчины любят, когда легко.

— Да это капец, Насть!

Зубодробительный школьный звонок прозвенел прямо у нас над головами. Я убрала телефон в сумку и нехотя поплелась за Олеськой на алгебру, принимая последнюю как досадную неизбежность. После алгебры оставалось пережить историю, и хотя Елена Тимофеевна не спрашивала с нас строго, ее уроки всегда тянулись как-то особенно долго и нудно.

Тем радостнее было собираться домой. У крыльца я распрощалась с Важениной, и мы пошли в разные стороны. Не успела я пересечь школьный двор, как услышала сзади громкий голос Димы.

— Насть! Настя, подожди, — кричал он мне, догоняя. Один его шаг был как два моих, поэтому он настиг меня за считанные секунды. — Ты домой?

— Домой, — ответила я.

— Пойдем вместе.

— Ладно.

Он пошел рядом. Большой рюкзак на его плече едва не задевал меня, и мы молчали. Дима полез в карман куртки, достал мятный «Орбит» и предложил мне:

— Будешь?

Я подставила ладонь, он выдавил мне две белые подушечки в зеленую крапинку.

— Спасибо. Ты тоже домой?

— Ага. Щас вещи закину, что-нибудь похаваю — и на тренировку, — ответил Дима.

— Устаешь, наверное, — сказала я.

— Я от школы больше устаю.

— Забавно, я тоже.

Он с улыбкой посмотрел на меня.

— Мне кажется, тебе легко учиться. Насть, а ты вообще чем занимаешься, ну, кроме учебы?

«Обожаю» такие вопросы. Чем-чем? Лежу на диване и плюю в потолок.

— Не знаю, как все, — пожала я плечами. — В сети зависаю, аниме смотрю, дома убираюсь, с друзьями встречаюсь.

— А клубы, тусовки, вписки — это не?

— Нет. Не люблю, когда много людей и шумно.

«Ага, именно поэтому ты столько лет работала в школе», — сказала я себе. Справедливости ради, я действительно плохо переносила шумные мероприятия. Однажды меня вытащили на концерт «Слота», откуда я ушла совершенно контуженная, и повторять подобный опыт мне не хотелось.

— Ты молодец, — сказал Дима. — Уважаю девчонок, которые не ходят по таким местам.

— А тех, кто ходит, не уважаешь?

— Да не, я не в том смысле. Просто я бы не хотел встречаться с той, кто бухает по впискам, а таких знаешь, сколько?

«Какое лицемерие», — подумалось мне. Его бывшая девушка, его первая роковая любовь, насколько я знала, была самой отпетой тусовщицей и клубной львицей. И это не говоря о Криводановой, с которой он мило общался еще пару дней тому назад. Впрочем, я не хотела судить строго — в Диме говорила его боль, а не он сам.

— Это не значит, что они все плохие или какие-то неправильные, — ответила я. — Просто такой стиль жизни: они общительные, энергичные, любят отдыхать. Экстраверты, одним словом.

Бояринов покачал головой с горькой усмешкой.

— Ты жизни не знаешь, Настя.

Напротив перекрестка со светофором, с торца пятиэтажной хрущевки был круглосуточный магазин «Продукты», а на его крыльце сидел «почетный» житель района по простому прозванию Синяк. Он дежурил там каждый день, стреляя у прохожих сигареты и мелочь, и никакие обращения к участковому не могли согнать его с поста. В целом он был достаточно безобиден, поэтому со временем соседи смирились с его попрошайничеством. Я перестала видеть его, когда переехала в свою квартиру, и не знаю, жив ли он еще в моем времени.

— Ребята-а! — громко крикнул он нам прокуренным голосом. — Ребят, Христа ради! Пятнадцать рублей не хватает!

Дима пошарил по карманам и нашел сотку.

— У меня больше нет, — сказал он и отдал Синяку всю купюру. — На, бери так.

Тот небывало обрадовался такому подарку судьбы.

— Братка, спасибо! Дай Бог в жизни всего, девчонку тебе хорошую, ни пуха, короче…

Пока Синяк бормотал свои благодарности, мы с Димой пошли дальше. Вдруг меня осенило:

— У тебя правда только сто рублей было?

— Ну, — утвердительно кивнул он.

— А ты чем в автобусе будешь расплачиваться, добрый самаритянин?

Он остановился и хлопнул ладонью себя по лбу.

— Блин! Я ваще об этом не подумал. Не забирать же обратно?

— Не надо забирать, — я достала из сумочки кошелек и набрала ему мелочи на проезд. Дима страшно смутился.

— Да, Насть, ты чего, не надо, я не возьму.

— Бери, не обеднею.

Я почти насильно всыпала ему в ладонь горстку монет, за что Бояринов пообещал:

— Я тебе завтра все верну и шоколадку еще принесу.

— Как скажешь, — улыбнулась я. — Только ты аккуратнее с этим товарищем из продуктового, если совсем без денег остаться не хочешь.