Тени Эквестрии (джен)

Глава 1

В которой финансист терпит крах.

-

Фенси Пентс обожал считать деньги. Он спал и видел блеск монет, слышал их звон, вдыхал запах, пробовал на зуб и наслаждался ощущением веса битов на копытах. С величайшим удовольствием богач скрупулезно укладывал каждую посчитанную монету в столбик

Внезапно неподалеку глухо ухнуло, и любовно выстроенная финансовая пирамида рухнула, звеня и сверкая, сметенная порывом ураганного ветра перемен.

В сердцах помянув светлейшей правительницы великий солнценосный круп, подмявший экономику Эквестрии, бизнеспони смахнул деньги в огромный сундук, сунул оный в карман делового костюма и припустил со всех ног за единственным резво укатившимся битом.

Бит катился, тренькая, подскакивая, рассыпая искры и накату стремительно теряя в размере и весе. А за ним, сломя голову, хрипя и задыхаясь, по крышам, карнизам, пролетам, порогам, булыжным мостовым и галечным набережным несся прославленный тщательно просчитанными сделками пони, владелец заводов, газет, пароходов.

В последнем броске он настиг крохотный кусочек золота, прекративший бегство благодаря вставшей на пути его огромной беломраморной колонне. Счастливо смеясь, златоловитель накрыл добычу передними копытами.

— Я тебя никому не отдам!.. — Горячо прошептал трейдер, обнимая свое богатство. Заметив огромную тень, он вскинул голову и увидел, как на него падает нечто необъятное, величественное и безразмерное. Краем глаза узрев сияние, пони осознал — его сейчас насмерть раздавит упомянутый недавно круп Ее Величества.

Дико взоржав от ужаса, Фенси Пентс подскочил на кровати. Взмокший, с колотящимся сердцем, тяжело дыша, он уставился в потолок.

— Кошмары? — Сочувственно вздохнула Флер-де-Лис, оборачиваясь к нему и чуя тяжелый запах пота.

— Аг-кха… — Прохрипел Фенси, рухнув на подушку.

Грациозно соскользнув с кровати, кобылица ушла на кухню за успокоительным, чуть слышно цокая по дорогому паркету.

Глава 2

В которой старый ослик встречает рассвет.

-

Кренки Дудл Донки терпеть не мог просыпаться рано. Он терпеть не мог просыпаться поздно. По правде говоря, старый ослик терпеть не мог просыпаться вообще — это занятие отрывало его от единственного по-настоящему стоящего дела, которым он овладел в совершенстве за долгие годы скитаний: от лежания с закрытыми глазами и размышлений о том, какая же всё-таки кругом бестолковщина.

Однако солнце, это наглое, самодовольное, выпестованное лично принцессой Селестией светило, имело на этот счет иное мнение. И мнение это выражалось в настойчивом золотистом луче, который, словно специально наточенный с утра, пробивался сквозь щель в занавесках и тыкался ослику прямо в веко.

— Да чтоб у этой Селестии грива в репейнике свалялась... — просипел Кренки в подушку, накрывая голову вторым одеялом. — ...а солнце всходить забыло, когда мне спать охота...

Слова упали в тишину спальни, растворились в складках старого пледа и, казалось бы, потерялись навеки. Кренки уже проваливался обратно в блаженное небытие, где не существовало ни рассветов, ни закатов, ни дурацких лучей, тычущихся в глаза...

Внезапно неподалеку глухо ухнуло.

Кренки подскочил на кровати так, словно ему под хвост подложили раскаленный утюг. Сердце колотилось где-то в глотке. Он огляделся.

Комната была... странной.

Она была его комнатой. Вот его любимое кресло-качалка. Вот его коллекция париков на стене. Вот портрет Матильды, его ненаглядной ослицы, ради которой он когда-то обошел полсвета. Но всё было каким-то слишком правильным. Слишком чистым. Слишком аккуратным.

Кренки принюхался. Пахло не пылью и старыми носками, как обычно, а лавандой и утренней росой. От этого запаха его ослиная душа перевернулась.

Он глянул на стену, где висела гордость его коллекции — роскошный напудренный парик, который он отвоевал на аукционе у самого Фенси Пентса (тот до сих пор присылал письма с предложениями выкупить обратно).

Парик был на месте. Но из его искусно завитых локонов теперь торчали... колючки. Мелкие, цепкие, наглые репейные шарики облепили каждый завиток, делая драгоценный экспонат похожим на запущенный газон после драки с кактусом.

— Мать честная... — выдохнул Кренки.

— Кренки? — раздался голос за спиной.

Он обернулся так резко, что хрустнуло в пояснице.

В дверях спальни стояла Матильда. Его Матильда. С идеально уложенной седой гривой, в своем любимом клетчатом платье, с ласковым выражением морды лица. Но глаза... глаза были пустыми. Абсолютно пустыми, как два блюдца, в которых вместо зрачков плескалось утреннее небо.

— Дорогая, — осторожно начал Кренки, делая шаг к ней. — Ты как? Всё в порядке?

Матильда улыбнулась. Улыбка была правильной. Доброй. И совершенно безжизненной, словно её нарисовали по трафарету.

— Завтрак готов, милый, — произнесла она голосом, в котором не было ни одной интонации. — Овсяная каша с изюмом. Твоя любимая. Принцесса Селестия велела передать, что сегодня отличный денек, чтобы начать новую жизнь.

Кренки замер. Копыто, уже протянутое к любимой, остановилось в воздухе.

— Что ты сказала? — переспросил он, чувствуя, как холодеет между ушами.

— Овсяная каша с изюмом, — ровно повторила Матильда. — Твоя любимая. Принцесса Селес—

— Да слышал я про кашу! — рявкнул Кренки. — Ты чего несешь, Матильда? Какая еще принцесса? С каких пор ты о принцессах говоришь?

Матильда продолжала смотреть на него пустыми глазами и улыбаться трафаретной улыбкой. Из её рта больше не вылетало ни звука. Она просто стояла в дверях, загораживая проход, и улыбалась.

Кренки рванул к выходу. Он попытался обойти её, но стоило ему сделать шаг в сторону, как пол под копытами дрогнул и поплыл. Нет, это не пол поплыл — это его самого потащило назад, к кровати, с неумолимостью приливной волны.

Копыта заскребли по половицам, оставляя глубокие борозды, но сила, тянувшая его, была сильнее. Его швырнуло на кровать, одеяло само взлетело и укрыло его до подбородка, подушка сама взбилась под головой.

— Да что за чертовщина?! — заорал Кренки, пытаясь скинуть одеяло. Но одеяло, словно живое, придавило его крепче.

В окно ударил новый луч солнца. На этот раз он не просто тыкался — он бил наотмашь, золотистым кнутом.

И тут раздался звук.

Где-то за окном, на всю округу, заорал петух.

— КУ-КА-РЕ-КУ-У-У!

Кренки вздрогнул. Петух замолк. Повисла тишина, тягучая, как патока.

— КУ-КА-РЕ-КУ-У-У! — повторилось снова. Кренки начал считать секунды.

Петух заорал в третий раз ровно через пять секунд.

— КУ-КА-РЕ-КУ-У-У!

А потом снова через пять.

— КУ-КА-РЕ-КУ-У-У!

Это было похоже на сломанный будильник, который заклинило на одной ноте.

— КУ-КА-РЕ-КУ-У-У!

Кренки зажал уши копытами, но звук проникал сквозь шерсть, сквозь кости, прямо в мозг.

— КУ-КА-РЕ-КУ-У-У!

— Да замолчи ты, окаянный! — заорал Кренки в потолок.

Петух замолк.

И тогда заговорило солнце.

Тот самый наглый луч, что мучил его веко, вдруг расширился, распух, занял полкомнаты, и из него, как из театральной ложи, высунулась огромная морда. Лошадиная морда. Белая, сияющая, с длинной разноцветной гривой, струящейся по воздуху, и с короной на голове, от которой в разные стороны разбегались маленькие радужные зайчики.

— До-оброе утро-о, Кренки-и-и! — пропела морда голосом, который состоял из тысячи колокольчиков и одной фальшивой ноты где-то в середине. — Встава-ай, мой хоро-о-оший! СОЛНЦЕ УЖЕ ВЗОШЛО-О!

Кренки заорал. Он орал так громко, как не орал никогда в жизни, даже когда в него вцепилась та сумасшедшая курица в Доджтауне. Он зажмурился, сжался в комок, вжался в подушку...

А когда открыл глаза, морда исчезла. Луч снова стал просто лучом. В комнате стояла тишина, и только на стене, среди колючек, его любимый парик мелко-мелко трясся, издавая едва слышный скрипучий смех.

Кренки перевел дыхание. Сердце колотилось где-то в районе копыт. Он снова посмотрел на дверь. Матильды там не было.

Он осторожно спустил копыта с кровати. Пол был твердым. На этот раз его никуда не тащило.

Он сделал шаг. Потом другой. Подошел к двери, выглянул в коридор. Пусто. Тишина. Только где-то на кухне мерно тикают часы.

Кренки на ватных ногах поплелся в гостиную, где стояло его любимое кресло и висел портрет Матильды. Он просто хотел сесть. Просто хотел понять, что это был дурацкий сон и сейчас всё кончится.

Он вошел в гостиную и остановился.

Парик, тот самый, с колючками, висел на стене. Но теперь под ним стояла Матильда. Она смотрела на портрет самой себя. Потом медленно повернула голову к Кренки.

— Кренки, — сказала она всё тем же ровным, безжизненным голосом. — Ты не представляешь, как я рада, что ты наконец-то встал. Принцесса Селестия велела передать, что сегодня будет прекрасный день, чтобы ты наконец-то научился просыпаться вовремя и радоваться каждому рассвету.

— Матильда... — прошептал Кренки.

— А ещё она сказала, — продолжила Матильда, и на её губах заиграла та самая трафаретная улыбка, — что если ты будешь плохо себя вести и ругаться по утрам, она будет приходить к тебе каждый день. Лично. Петух уже согласился работать сверхурочно.

В углу гостиной что-то зашуршало. Кренки повернул голову.

В кресле-качалке сидел... он сам. То есть не он сам, а его точная копия, только старая, сморщенная, с длинной седой бородой, которая свисала до пола. Двойник сидел в кресле, медленно раскачивался и смотрел на Кренки пустыми глазами Матильды.

— Садись, — проскрипел двойник голосом, похожим на скрип несмазанной телеги. — Жди. Солнце всё равно не уйдет. А очередь за пособием уже заняли. Хафф впереди тебя, он в шесть утра пришел.

Кренки попятился. Нащупал копытами дверной косяк. Вылетел в коридор, влетел обратно в спальню, запер дверь, прижался к ней спиной и сполз на пол.

За окном снова вставало солнце. Луч снова тыкался в стекло.

Где-то за стеной, на кухне, Матильда ровным голосом раскладывала кашу по тарелкам и бормотала: «Принцесса Селестия велела передать... Принцесса Селестия велела передать... Принцесса Селестия велела передать...»

В углу спальни, на стене, его любимый парик тихонько покачивался в такт несуществующему ветру и шелестел колючками.

А петух за окном, выдержав паузу ровно в пять секунд, снова заорал:

— КУ-КА-РЕ-КУ-У-У!

Кренки Дудл Донки закрыл глаза и понял две вещи. Первое: он больше никогда в жизни не скажет ничего плохого ни про солнце, ни про принцессу, ни про её гриву, даже если её реально репейником облепит. И второе: если он сейчас проснется по-настоящему, он первым делом купит самые толстые шторы, какие только найдутся в Понивилле, и заколотит окна досками.

Он открыл глаза.

И уставился в потолок.

Взмокший, с колотящимся сердцем, тяжело дыша.

Рядом, посапывая во сне, лежала Матильда. Живая. Теплая. С нормальной мордой.

За окном только начинал разгораться рассвет, и солнечный луч еще не успел найти щель в занавесках.

Кренки перевел дух, осторожно, стараясь не разбудить ослицу, сполз с кровати, проковылял к окну, задернул шторы поплотнее, проверил, нет ли щелей, и только после этого рухнул обратно в постель, прижимаясь к теплому боку Матильды и тихонько бормоча в подушку:

— Спасибо тебе, великая принцесса Селестия, за то, что ты есть... за то, что ты светишь... за то, что ты... ну, в общем, спасибо... я ничего такого не имел в виду... правда...

Где-то в темноте, в самом дальнем углу сознания, ему послышался тихий, ехидный смешок, но Кренки решил, что это просто скрипнула половица.

Глава 3

В которой дракон знакомится с понятием «паршивая стрижка» и познает тщету всего прекрасного

-

Стивен Магнет обожал свои усы. Он холил их, лелеял, укладывал, подкручивал, напылял и вощил. Он разговаривал с ними по утрам, поверял им самые сокровенные тайны и, ложась спать, неизменно укутывал каждый ус в отдельный шелковый чехольчик, сшитый на заказ мастерицами из самого Кантерлота.

Его усы были произведением искусства. Его усы были его визитной карточкой. Его усы были единственной причиной, по которой он, Стивен Магнет, дракон голубых кровей, снисходил до общения с теми, у кого чешуя росла в беспорядке, а хвосты не знали, что такое кондиционер.

И этим утром Стивену предстояло важное событие. В Кантерлот с неофициальным визитом прибывала принцесса Ми Аморе Каденца, и местная диаспора водоплавающих существ устраивала в ее честь небольшую вечеринку с фуршетом: планктон высшего сорта, маринованные водоросли пятилетней выдержки и живой оркестр из лягушек-квакушек, обученных петь исключительно сопрано.

Стивен собирался тщательно. Он уже нанес на усы первый слой защитного лака, когда в дверь его подводной пещеры постучали.

— Войдите! — пропел Стивен, не оборачиваясь. — Только вытирайте ноги, у меня тут ковер из морского мха, между прочим, ручная работа!

Дверь открылась. Вошедших Стивен не увидел, но услышал характерное цоканье копыт по каменному полу. Он как раз заканчивал с третьим усиком.

— Дорогой мой, вы не представляете, какой ужас! — раздался голос, принадлежащий, судя по интонациям, какой-то паникующей кобылке. — Там эти... эти искательницы приключений! Они опять что-то не поделили у водопада! Из-за них вся церемония под угрозой!

Стивен замер с флакончиком лака в когтях.

— Что-о-о? — протянул он, медленно поворачиваясь. — Какая еще церемония? Вы про прием в честь принцессы Каденцы?

— Про него, про него! — закивала вошедшая — ею оказалась мисс Пони, секретарша местного джазового общества. — Там эти... эти шестеро... ну, вы знаете! Эпплджек, Рейнбоу Дэш... они сцепились с какими-то козлами у самого водопада, и теперь вся дорога в Кантерлот перекрыта! Принцесса застряла в кристальном замке, а прием переносится на неопределенный срок!

Стивен Магнет выдохнул. Выдох получился таким горячим, что вода вокруг него закипела и пошла небольшими пузырями.

— То есть... — начал он ледяным тоном, — я тут с шести утра накручиваю усы, использую свой эксклюзивный бальзам из ламинарии, который мне доставили с другого конца света, а они, эти... эти пони... эти грызуны копытные... они берут и сливают мне все мероприятие?

— Боюсь, что да, — пискнула мисс Пони и выскользнула за дверь, не желая присутствовать при драконьем гневе.

Стивен постоял минуту. Потом еще минуту. Потом аккуратно отставил флакончик с лаком, посмотрел на свое отражение в полированной стене пещеры и произнес вслух то, что вертелось на языке последние полчаса:

— Селестия, чтоб у тебя чешуя полиняла! Я из-за твоей драной экскурсии для принцессы Миаморе Каденцы полдня на водопаде прождал, пока эти идиотки ссорились, и усы пересушил!

Слова упали в воду, растворились в ней, смешались с мелкими пузырьками и, казалось бы, ушли в никуда.

Внезапно неподалеку глухо ухнуло.

Вода вокруг дракона задрожала, пошла рябью, а потом вдруг стала... густой. Стивен пошевелил когтями — движение давалось с трудом, словно он плавал не в воде, а в киселе.

Он огляделся.

Пещера была на месте. Его коллекция ракушек — вот она, на полочке. Его любимое кресло из кораллов — стоит в углу. Но все вокруг было каким-то... липким. Тягучим. Медленным.

Стивен поднес когти к усам, чтобы проверить, все ли в порядке, и обомлел.

Его усы... росли.

Они росли прямо на глазах, удлиняясь с каждой секундой, вылезая из-под когтей и свисая вниз тяжелыми, мокрыми прядями.

— Что за... — прошептал Стивен, но договорить не успел.

Усы поползли дальше. Они удлинялись, утолщались, набирали массу и... начинали блестеть. Да как блестеть! Они переливались всеми цветами радуги, отбрасывали блики на стены пещеры, сверкали и искрились, словно каждый волосок покрыли слоем жидкого золота.

— О-о-о... — выдохнул Стивен, забыв про страх. — Какая прелесть...

Но радость его была преждевременной.

Усы росли. И росли. И росли.

Они уже доставали до пола. Они уже начали стелиться по дну. Они уже заполнили половину пещеры, вытесняя воду и ракушки. Они закручивались в немыслимые спирали, заплетались в узлы, образовывали банты и кренделя, и каждый новый завиток сверкал ярче предыдущего.

Стивен попытался встать, но усы оплели его лапы, привязали к месту. Он дернул мордой — усы натянулись, но не поддались. Он замотал головой — усы закрутились вокруг шеи удавкой.

— Ай! Больно! — взвизгнул дракон, но голос его потонул в шелесте растущих волос.

И тут вода вокруг него окончательно загустела, превратившись в идеально прозрачный, но абсолютно неподвижный лак. Стивен застыл в нем, как муха в янтаре, и только усы продолжали расти, пробивая себе дорогу сквозь застывшую субстанцию, удлиняясь, ветвясь, переплетаясь...

Он посмотрел вверх.

Там, над поверхностью этого кошмарного озера из лака, сквозь толщу геля, он увидел чье-то лицо. Оно было расплывчатым, нечетким, но вполне узнаваемым. Белая морда. Разноцветная грива. Корона.

— Как жаль... — донеслось сверху, голос плыл сквозь лак медленно, растянуто, как старая граммофонная пластинка. — Такой стиль... и никуда не годится...

Стивен дернулся. Бесполезно.

— Такая фактура... — продолжал голос, — а ты ее пересушил. Такая длина... а ты ее не сочетал. Такой объем... а ты его не удержал.

Каждое слово отдавалось эхом в застывшей воде, и каждое эхо било по самолюбию больнее, чем пощечина.

— Кто ты?! — проорал Стивен, насколько позволяла застывшая глотка.

— Я? — Голос засмеялся. Смех был похож на перезвон тысяч маленьких колокольчиков, каждый из которых фальшивил. — Я та, кого ты звал. Та, чья чешуя должна была полинять. Та, чья экскурсия тебя подвела. Я здесь, Стивен. Я пришла посмотреть на твои... достижения.

Усы продолжали расти. Они уже заполнили всю пещеру под завязку. Стивен висел в центре этого волосяного кокона, как жалкая гусеница, которая так и не стала бабочкой.

— Знаешь, — задумчиво произнес голос, — а ведь усы могли бы быть красивыми. Если бы не одно "но".

— Что? — прохрипел Стивен, теряя последние силы.

— Ты, — просто ответил голос. — Ты думал, что усы — это ты. А усы — это просто усы. А ты... ты пустой внутри. Как этот лак. Красивый снаружи, а внутри — одна липкость и никакой души.

В тот же миг застывшая вода пошла трещинами. Лак раскололся на тысячи осколков, и каждый осколок был идеально отполирован и сиял, как зеркало. И в каждом осколке Стивен видел свое отражение.

Но отражение было лысым.

Абсолютно, тотально, девственно лысым. Ни одного волоска. Ни одной щетинки. Гладкая, розовая, беззащитная драконья морда смотрела на него из тысяч осколков, и в каждом ее глазу застыл немой ужас.

— Не-е-е-ет! — заорал Стивен, забился, задергался, рванулся изо всех сил...

...и проснулся.

Он лежал на дне своей пещеры. Вода была обычной — жидкой, прозрачной, привычной. Рядом мирно покачивались водоросли. На полочке стояла коллекция ракушек.

Стивен поднес дрожащий коготь к лицу и осторожно потрогал усы.

Они были на месте. Мокрые, растрепанные, но на месте.

Дракон перевел дух. Потом еще раз. Потом еще.

И вдруг краем глаза заметил движение в углу пещеры. Он резко обернулся.

Там, на его любимом коралловом кресле, сидел маленький, ссохшийся, лысый дракончик. Точная копия Стивена, только размером с котенка и абсолютно плешивый. Дракончик сидел, раскачивался и пристально смотрел на Стивена пустыми глазами.

— Доброе утро, — пискнул дракончик голосом, похожим на скрип несмазанной двери. — Принцесса Селестия велела передать, что сегодня ты будешь сушить усы феном на минимальной скорости. Чтобы не пересушить. И без лондонского акцента.

Стивен зажмурился, потряс головой, открыл глаза — дракончик исчез. Кресло было пустым.

— Приснится же такое... — пробормотал дракон, пытаясь унять дрожь в лапах.

Он осторожно поднялся, подплыл к стене, где висело полированное зеркало из панциря гигантской черепахи, и всмотрелся в свое отражение.

Усы были на месте. Но где-то в самой глубине зрачков ему померещился на миг тот самый лысый дракончик, сидящий в кресле и раскачивающийся в такт несуществующей музыке.

Стивен Магнет медленно, очень медленно, отплыл от зеркала, забился в самый дальний угол пещеры, накрыл голову хвостом и тихо-тихо, чтобы никто не слышал, прошептал в темноту:

— Я больше никогда... никогда в жизни... не скажу ничего плохого про принцессу Селестию... даже если она сама ко мне придет и попросит покритиковать ее прическу... я буду молчать... как рыба... как самая тихая рыба на свете...

Где-то в толще воды, над самой головой дракона, проплыла маленькая рыбка. Она была золотистой, с длинным разноцветным хвостом, и на миг Стивену показалось, что рыбка ему подмигнула.

Он зажмурился и решил больше не открывать глаза до самого вечера.

Глава 4

В которой зебра пытается пройти таможню и познает силу канцелярита.

-

Зекора любила свои зелья. Она любила все, что с ними связано: запах сушеной крапивы, шипение пузырьков в пробирке, густой пар, поднимающийся над котлом, и даже тот противный, но такой родной вкус микстуры от кашля, которую никто в Эквестрии, кроме нее, варить не умел.

Она любила свои коренья, собранные в полнолуние. Любила свои травы, высушенные особым способом. Любила свои ягоды, растущие только в Зебрыке и нигде больше.

Поэтому, когда из Кантерлота пришло с курьером уведомление, что очередная партия редких ингредиентов застряла на таможне, Зекора не выдержала.

— Чтоб у этой Селестии копыта в ядовитую жижу наступили! — воскликнула она, топая ногой в своей хижине. — Раз мои травы на таможне третий месяц морят! Там же корень мандрагоры! Ему влажность нужна особая! А они его в сухом складе держат!

Слова прозвучали, отскочили от стен, заваленных склянками, и улетучились в приоткрытое окно, затерявшись в непролазных зарослях Вечнодикого Леса.

Зекора вздохнула, поправила свои золотые кольца и уже собралась продолжить настаивать очередную настойку...

Внезапно неподалеку глухо ухнуло.

Зекора подняла голову. В хижине что-то изменилось. Воздух стал каким-то... официальным. Сухим. Пахло теперь не травами, а бумагой и старыми папками.

Она огляделась.

Ее хижина была на месте. Вот ее котел, вот ее полки с ингредиентами, вот ее любимое кресло из лиан. Но все стало каким-то... бледным. Серая гамма, никаких красок. И на каждой баночке, на каждом пузырьке висел маленький ярлычок.

Зекора подошла к полке, вчиталась.

На баночке с сушеными светлячками висел ярлык: *«Люминесцирующие насекомые. Код 417-Б. Срок годности истек. Утилизировать»*.

На пучке редкой зебриканской полыни: «Растение семейства сложноцветных. Ввоз из-за пределов Эквестрии запрещен без разрешения министерства сельского хозяйства. Подлежит возврату».

На склянке с драконьей кровью (три капли, собранные с величайшим трудом): «Биологический материал. Требуется сертификат происхождения. Временно изъято».

— Что за чушь здесь происходит? — возмутилась Зекора. — Все мое добро ярлыками обвешано, словно здесь не дом, а склад ненужных вещей!

Она попыталась открыть баночку со светлячками. Баночка не открывалась. Она была опечатана сургучной печатью, на которой красовалось изображение солнца.

— Ах так? — Зекора дернула сильнее. Бесполезно.

И тут она заметила, что ее котел... пуст. Совершенно пуст. Ни пара, ни бульканья, ни даже намека на зелье. Она заглянула внутрь и обмерла.

В котле сидели маленькие пегасы. Штук пять. В крошечных очках, сдвинутых на нос, и с перьевыми ручками за ухом. Они деловито перебирали бумажки, ставили печати и что-то бормотали себе под нос.

— Эй! — крикнула Зекора в котел. — Вы что там делаете?! Это мой котел! Мое рабочее место!

Маленький пегас, самый упитанный, поднял голову, поправил очки и строго произнес:

— Гражданка Зекора? Мы проводим инвентаризацию вашего оборудования. Данный котел не соответствует стандартам таможенного хранения. В нем обнаружены следы посторонних веществ. Заполните форму 33-Г, в двух экземплярах, с приложением справки о происхождении каждого ингредиента, использованного за последние пять лет.

— Каких пять лет?! — взвизгнула Зекора. — Я здесь живу! Я здесь зелья варю! Какая интервентизация?!

— Инвентаризация, — сухо ответил пегас и снова уткнулся в бумажки.

Зекора попыталась произнести заклинание. Она открыла рот, набрала воздуха и...

Изо рта вылетела не рифма. Изо рта вылетел канцелярский штамп. Маленький, круглый, с деревянной ручкой. Штамп шлепнулся на пол, отпечатав на нем: «Отказано».

— Что? — не поверила своим глазам Зекора.

Она попробовала снова.

— Соберитесь, силы природы... — начала она.

Изо рта вылетел еще один штамп. «Возврату не подлежит».

— Да что же это такое?!

— Требуется подпись Селестии, — механически произнес штамп, валяясь на полу.

Зекора в ужасе отступила к двери. Распахнула ее, чтобы выбежать наружу, и замерла.

За дверью был не лес. За дверью была бесконечная очередь. Пони, зебры, грифоны, даже пара драконов стояли в длиннющей веренице, уходящей за горизонт, и каждый держал в зубах, в лапах, под крыльями папки с бумагами.

Прямо перед дверью, на табуретке, восседал огромный таможенник. Он был белый, сияющий, с длинной разноцветной гривой, заплетенной в строгую косичку, и с короной, на которой вместо драгоценных камней красовались канцелярские кнопки.

— Здравствуйте, — пропел таможенник голосом, от которого у Зекоры зашевелились кольца на шее. — Ваши документы.

— Какие документы? — прошептала Зекора.

— На ввоз рифмы в Эквестрию, — ласково пояснил таможенник с лицом Селестии. — Вы же понимаете, гражданочка Зекора, рифма — это сложный лингвистический конструкт. Без разрешения министерства поэзии, поданного за 90 лунных циклов до предполагаемого использования, использование рифмы на территории Эквестрии карается штрафом в размере ста битов за каждую рифмованную строфу.

— Но я всегда рифмой говорю! — возразила Зекора. — Это моя особенность! Моя культура!

— Культура, — задумчиво протянул таможенник, — должна быть сертифицирована. У вас есть сертификат соответствия культурным нормам Эквестрии? Подписанный лично принцессой Селестией? Заверенный тремя независимыми экспертами? С апостилем?

Зекора открыла рот. Изо рта снова вылетел штамп. На этот раз с надписью: «Бланк строгой отчетности».

— Вот видите, — удовлетворенно кивнул таможенник. — Ваша рифма дает сбой. Это естественно. Неподтвержденная рифма не может существовать в правовом поле. Заполните форму 666-Ц, «Заявление на легализацию устной речи», приложите справку о несудимости, характеристику с места жительства, заверенную у нотариуса копию свидетельства о рождении, и, возможно, через полгода мы рассмотрим ваше обращение.

— Через полгода?! — заорала Зекора, забыв про рифму. — Мне зелье варить надо сегодня! У Флаттершай звери кашляют!

— Звери, — таможенник назидательно поднял копыто, — не являются субъектами медицинского страхования. Лечение животных без соответствующей лицензии — административное правонарушение. Выпишите штраф.

Из воздуха материализовалась квитанция и прилепилась Зекоре на лоб.

Зекора сорвала ее, скомкала, швырнула на пол. Квитанция распрямилась сама собой, отряхнулась и прилепилась обратно.

— Это не сон, — прошептала Зекора, чувствуя, как к горлу подкатывает истерика. — Это ад. Ад для зебры. Бюрократический ад.

— Ад, — поправил таможенник, — это понятие религиозное. Для использования данного термина в устной речи требуется заключение теологической комиссии. Заполните форму...

— Нет! — закричала Зекора и проснулась.

Она лежала на полу своей хижины. Настоящей. Живой. Рядом мирно булькал котел, и из него поднимался ароматный пар — ее ночное зелье как раз доходило до кондиции.

На полках стояли баночки. Без ярлыков. Со светлячками, с травами, с кореньями. Все на месте.

Зекора перевела дух, с трудом поднялась на дрожащие ноги, подошла к котлу, заглянула внутрь.

Там была просто жидкость. Зеленая, пузырящаяся, пахнущая мятой и эвкалиптом. Никаких пегасов. Никаких бумажек.

— Приснится же такое... — выдохнула зебра, вытирая холодный пот со лба. — Будто рифма отказала, а канцелярия всюду, как лиана, заползала...

Она осеклась. Рифма работала. Рифма была на месте.

Зекора осторожно, с опаской, подошла к окну, выглянула наружу. Там были джунгли. Шумели лианы, кричали попугаи, где-то вдалеке ухал таинственный зверь.

И ни одной очереди.

Ни одного таможенника.

— Слава предкам... — прошептала Зекора.

И тут из-за ближайшего куста донеслось:

— Доброе утро, гражданочка Зекора! Ваша декларация о намерении дышать воздухом Эквестрии еще не подписана! Ждем вас на повторную регистрацию!

Зекора резко захлопнула ставни. Заперла их на засов. Завесила тряпкой. Села в угол, обхватила голову копытами и тихо, очень тихо, одними губами произнесла:

— Великая принцесса Селестия... я ничего плохого не имела в виду... правда... копыта ее... то есть ваши... самые прекрасные копыта во всей Эквестрии... и солнце ее... то есть ваше... просто замечательное солнце... и травы мои... то есть не мои, а ваши... они все для вас... для блага Эквестрии... только, пожалуйста, пусть этот кошмар больше не возвращается...

Где-то в углу хижины тихо скрипнула половица. Зекора покосилась в ту сторону, но ничего не увидела. Только на мгновение ей померещилась маленькая сургучная печать, лежащая на полу и ехидно поблескивающая в лунном свете.

Она зажмурилась и решила, что утро вечера мудренее. Особенно если это утро наступит без всяких таможен.

Глава 5

В которой пегас пытается найти выходной и теряется в лучах заката.

-

Тандерлейн обожал лежать на облаках. Это было его призвание, его талант, его смысл жизни. Он мог лежать на пушистом кучевом облаке часами, наблюдая, как внизу суетятся пони, как плывут редкие перистые тучки, как солнце медленно ползет по небу, отмечая время до заветного момента, когда можно будет лечь спать.

Работа метеоролога была, по его глубокому убеждению, досадной помехой между двумя сеансами лежания. Ну подумаешь, разогнать пару туч, согнать облака в кучу для дождя, подровнять края у перистых — ерунда, минутное дело. Главное — успеть вернуться на лежанку до того, как начальница хватится.

Но сегодня все пошло наперекосяк.

— Тандерлейн! — заорала Клаудкикер, его начальница, влетая в облачный ангар с таким видом, будто за ней гналась стая разъяренных грифонов. — Бросай все! У нас аврал!

Тандерлейн как раз пристраивал пятую точку поудобнее на свежевзбитом кучевом облачке. Он лениво приоткрыл один глаз.

— Аврал? — переспросил он с надеждой в голосе. — Это который «все срочно на работу» или который «опять кого-то сокращают»?

— Работа! — рявкнула Клаудкикер. — Селестия устраивает внеплановое солнечное затмение! Через час! А у нас все облака не на тех местах!

Тандерлейн сел. Сесть пришлось быстро, потому что облако под ним начало таять от страха.

— Какое еще затмение? — простонал он. — Я только что разложил перистые по схеме «воскресный полдень»! Их теперь перекладывать — полдня возни!

— Вот и перекладывай! — Клаудкикер ткнула копытом в направлении выхода. — Бегом! Чтобы через час небо было идеально чистым в секторе А, полупрозрачным в секторе Б и с легкой дымкой на горизонте! Селестия лично будет наблюдать!

Тандерлейн сполз с облака, поплелся к выходу, волоча крылья по полу, и тихо, одними губами, произнес то, что вертелось на языке последние полчаса:

— Да чтоб эту Селестию молния в задницу ударила! Опять аврал на облачной фабрике из-за ее внепланового солнечного затмения!

Слова упали в облачную пыль, смешались с ней и, казалось, рассеялись без следа.

Тандерлейн вышел на улицу и...

Внезапно неподалеку глухо ухнуло.

Небо вокруг него изменилось. Оно стало каким-то... слишком ярким. Солнце висело прямо над головой, и от него исходило не просто тепло, а какое-то навязчивое внимание.

Тандерлейн огляделся.

Облака были на месте. Вот знакомые кучевые гряды, вот перистые ленты, вот высокие слоистые массивы. Но все они двигались с бешеной скоростью, мелькали, перестраивались, словно их гонял невидимый дирижер.

И тут он заметил, что облака... тают. Да, они таяли прямо на глазах, испарялись, превращались в пар, и все это под палящими лучами солнца, которое, кажется, решило устроить личную проверку каждому кусочку неба.

— А ну стоять! — заорал Тандерлейн, бросаясь к ближайшему облаку. — Это моя работа! Мои облака!

Облако не послушалось. Оно растаяло, оставив после себя только маленькую лужицу, которая тут же испарилась.

Тандерлейн заметался. Он пытался сбить облака в кучу, но они разлетались. Он пытался утрамбовать перистые, но они рассыпались. Он пытался затенить солнце собственным крылом, но крыло начало греться, и ему пришлось его убрать.

— Так, спокойно, — сказал он себе. — Надо просто лечь и переждать. Солнце не может светить вечно.

Он поискал глазами, куда бы прилечь. Рядом как раз проплывало симпатичное кучевое облачко, мягкое, пушистое, идеальное для лежания.

Тандерлейн разбежался, прыгнул...

...и провалился насквозь. Облако было жидким. Оно не держало, оно текло сквозь копыта, как вода.

— Да что за день! — взвыл пегас, барахтаясь в облачной жиже.

— Тандерлейн! — раздался знакомый голос. — Ты почему не на рабочем месте?!

Из-за солнечного диска вылетела Клаудкикер. Но это была не просто Клаудкикер. Это была Клаудкикер, увеличенная в размерах раза в три, с горящими глазами и с кнутом, сплетенным из солнечных лучей. Кнут хлестал по воздуху, оставляя за собой до боли яркие следы.

— Я... я тут! — залепетал Тандерлейн, пытаясь выбраться из облачной жижи. — Я работаю! Вон, облака собираю!

— Собираешь? — Клаудкикер расхохоталась. Громыхнуло так, что с соседних туч посыпалась мелкая изморось. — Ты их разгоняешь, бездельник! Смотри, что ты наделал!

Она ткнула кнутом в сторону горизонта. Тандерлейн посмотрел и обмер.

Все облака, какие только были в небе, выстроились в идеальную линию и несли на себе огромные буквы, складывающиеся в надпись:

«ТАНДЕРЛЕЙН — НЕУДАЧНИК !»

— Это не я! — закричал Тандерлейн. — Это солнце! Оно их растопило!

— Солнце, — ласково произнес голос откуда-то сверху, — делает свою работу. А ты — нет.

Тандерлейн поднял голову.

Солнце спустилось ниже. Гораздо ниже. Оно висело прямо над ним, и в его центре проступило лицо. Белая морда, разноцветная грива, корона.

— Ты же не против поработать сверхурочно? — пропело Солнце голосом Селестии. — Ради всеобщего блага?

— Я... я... — заикаясь, пробормотал Тандерлейн.

— Ради гармонии? — продолжало Солнце, приближаясь. — Ради порядка? Ради того, чтобы все пони внизу могли радоваться идеальному небу?

— Я уже работал сегодня! — нашелся Тандерлейн. — У меня был выходной!

— Выходной? — Солнце удивилось. — В Эквестрии нет выходных. Есть дни с пониженной солнечной активностью. И сегодня как раз не такой день.

Кнут Клаудкикер хлестнул по воздуху прямо над ухом Тандерлейна.

— Давай, шевелись! — заорала она. — У тебя три секунды, чтобы собрать все облака обратно!

Тандерлейн заметался. Он летал от одной тучи к другой, пытаясь сбить их в кучу, но облака рассыпались при первом прикосновении. Солнце пекло нещадно, пот заливал глаза, крылья начинали болеть от напряжения.

— Не успеваю! — закричал он. — Я не успеваю!

— Успеваешь, — успокоило Солнце. — У тебя есть целая вечность.

Тандерлейн замер. Оглянулся.

За горизонтом, там, где должно было наступить спасение, висел его выходной. Большой, красивый, выходной день, нарисованный на календаре. Но он медленно тлел, сгорал в лучах заката, обугливался по краям и превращался в пепел.

— Нет! — заорал Тандерлейн, бросаясь к нему. — Не смей! Это мой выходной!

Он летел изо всех сил, но расстояние не сокращалось. Выходной тлел, горел, рассыпался, и с каждым сгоревшим кусочком Тандерлейн чувствовал, как силы покидают его.

— Еще немного, — шептало Солнце за спиной. — Еще чуть-чуть. Всего одна тучка. Потом еще одна. И еще. Ради гармонии. Ради всеобщего блага.

Тандерлейн зарыдал. Он рыдал в голос, навзрыд, размазывая слезы по морде, и продолжал лететь к догорающему выходному, понимая, что не успеет, никогда не успеет, что выходной сгорел, что за ним будет следующий, и тот сгорит, и так до бесконечности, пока он будет носиться по небу, собирая облака для чьего-то там всеобщего блага...

— НЕТ!

Тандерлейн проснулся.

Он лежал на своем любимом облаке. Настоящем, пушистом, прохладном. Рядом никого не было. Клаудкикер не орала. Солнце висело там, где ему положено — высоко и безразлично.

Тандерлейн судорожно вздохнул, проверил, на месте ли крылья, пощупал, цело ли облако под ним, и только после этого позволил себе выдохнуть.

— Фу-у-ух... — выдохнул он.

Где-то внизу, в Понивилле, заорал петух. Тандерлейн вздрогнул, но быстро успокоился — петух проорал один раз и заткнулся. Нормальный петух. Не зацикленный.

— Приснится же такое... — пробормотал пегас, переворачиваясь на другой бок и прикрывая глаза крылом от солнца.

Крыло нагрелось. Он убрал его. Солнце светило прямо в морду.

Тандерлейн повозился, пытаясь устроиться поудобнее, но луч упорно лез в глаза. Он подвинулся — луч подвинулся за ним. Он перевернулся на живот — луч нашел щель между копытами и продолжил тыкаться в веко.

— Да что ж ты такое... — простонал Тандерлейн, садясь.

Он оглядел небо. Оно было чистым. Ни облачка. Ни тучки. Никакой тени, чтобы спрятаться.

— Идеальное небо, — прошептал Тандерлейн с ужасом в голосе. — Полностью идеальное небо. Ни одного облака. Ни одной тучки. Вообще ничего.

Он посмотрел вниз. Там, далеко-далеко, на облачной фабрике, суетились пегасы. Они гоняли туда-сюда последние остатки облачных масс, подравнивали, подкрашивали, утрамбовывали.

— Аврал, — понял Тандерлейн. — У них там аврал.

Он снова посмотрел на солнце. Оно сияло. Ярко. Радостно. Приветливо.

— Я ничего такого не имел в виду, — быстро зашептал Тандерлейн, обращаясь к светилу. — Великая принцесса Селестия, твое солнце — самое прекрасное солнце в мире. Твои затмения — самые распрекрасные затмения. Твоя... ну, в общем, все твое — самое лучшее. А я пойду, пожалуй, поработаю. Да. Прямо сейчас пойду.

Он встал, отряхнулся и полетел к облачной фабрике.

Лететь было трудно. Крылья болели, глаза слипались, копыта ныли. Но Тандерлейн летел. Потому что где-то на периферии зрения, в самом дальнем уголке, ему все время казалось, что солнце слегка подмигивает. Одним краешком. Многообещающе так.

— Лечу, — бормотал он на лету. — Лечу, работаю, стараюсь. Ради гармонии. Ради всеобщего блага. Ради того, чтобы выходной когда-нибудь наступил. Настоящий. Несгоревший.

И летел дальше.

А солнце плыло по небу, и в его лучах, если очень долго вглядываться, можно было разглядеть едва заметную улыбку.

Глава 6

В которой главный вечеринщик Эквестрии познает вкус докладов и тишины

-

Чиз Сэндвич обожал вечеринки. Он обожал все, что с ними связано: воздушные шарики, конфетти, торт, громкую музыку, визг радости, топот копыт в танце и тот особенный момент, когда самая занудная пони в компании вдруг начинает отплясывать джигу, потому что удержаться невозможно.

Он просыпался с улыбкой, засыпал с улыбкой и даже во сне улыбался, потому что знал: сон — это тоже своего рода вечеринка, только бесплатная и без торта (хотя иногда и с тортом, если повезет).

И этим утром ему предстояло великое дело. В Кантерлоте намечался ежегодный фестиваль веселья, и Чиза пригласили быть главным организатором. Тысячи пони, тонны конфетти, километры серпантина и музыка, от которой уши завяжутся в узел от удовольствия.

Чиз уже загрузил в тележку пушки с конфетти, проверил динамики, подкрутил пружину в своем знаменитом хвосте-пружинке и собирался выезжать, когда в дверь его фургончика постучали.

— Входите, открыто! — крикнул Чиз, надувая очередной шарик.

Вошел гвардеец. Солнечный. Золотые доспехи, суровая морда лица, в телекинезе — свиток с огромной печатью.

— Чиз Сэндвич? — официальным тоном осведомился гвардеец.

— Он самый! — Чиз расплылся в улыбке и запустил в гвардейца шариком. Шарик отскочил от доспехов и улетел в угол.

Гвардеец даже не моргнул.

— Вам предписано сворачивать мероприятие ровно в 18:00, — зачитал он со свитка. — В связи с ежегодным докладом принцессы Селестии «О состоянии гармонии в Эквестрии». Охрана выключит музыку в 17:45 для подготовки к трансляции. Благодарим за понимание.

— В смысле — выключит? — Чиз перестал надувать шарик. Щеки у него опали, шарик жалобно пискнул и улетел вслед за первым. — В 17:45? У меня же как раз хэдлайнеры выходят! Группа «Веселые кобылки»! Они специально из Мэйнхэттена приехали!

— В 17:45 музыка будет отключена, — ровно повторил гвардеец. — Приносим извинения за доставленные неудобства.

Он развернулся и вышел, прежде чем Чиз успел сказать хоть слово.

Чиз постоял минуту. Потом еще минуту. Потом посмотрел на свои пушки с конфетти, на динамики, на груду разноцветных шариков и произнес в пространство то, что вертелось на языке:

— Селестия, да чтоб твой рог в узел завязался! Я из-за твоего ежегодного доклада должен вечеринку сворачивать на полчаса раньше! Да кто так делает?!

Слова упали в пустоту фургончика, покатились по полу, забились под кровать и, казалось, растворились в ворохе серпантина.

Чиз вздохнул, тряхнул гривой и решил, что полчаса — это не так страшно. Главное — успеть выдать максимум веселья за отведенное время. Он выкатил тележку на улицу и...

Внезапно неподалеку глухо ухнуло.

Чиз огляделся. Вокруг было... тихо. Слишком тихо. В Кантерлоте никогда не бывает тихо, особенно утром, когда пони спешат по делам, птицы поют, фонтаны журчат.

А тут — ни звука.

Чиз потряс головой. Тишина не исчезла. Он хлопнул копытами — звук вышел глухой, ватный, словно кто-то накрыл весь город огромным одеялом.

— Странно, — сказал Чиз сам себе. Голос прозвучал как из бочки.

Он пошел к площади, где должна была проходить вечеринка. Город стоял пустой. Дома на месте, лавки закрыты, фонтаны работают, но ни души. Ни одной пони. Ни одной птицы. Даже мухи не летали.

— Эй! — крикнул Чиз. — Есть кто живой?

Тишина.

Он вышел на площадь и замер.

Площадь была украшена. Все было готово к празднику: висели гирлянды, стояла сцена, столики с угощениями, даже его пушки с конфетти уже были установлены по периметру. Но все это было... черно-белым. Гирлянды не мигали, флажки не развевались, а на столиках вместо тортов лежали стопки серых бумаг.

Чиз подошел поближе. На бумагах было написано: «Акт списания праздничного настроения в связи с отсутствием оного».

— Чего? — не понял Чиз.

Он оглянулся на сцену. Там стояли музыканты. «Веселые кобылки», собственными понисонами. Но они не играли. Они сидели с инструментами на изготовку и застыли, как статуи. Глаза у них были открыты, но абсолютно пустые.

— Девчонки? — позвал Чиз, подходя ближе. — Вы чего? Давайте, врубайте музыку!

Одна из кобылок медленно, очень медленно повернула голову. Посмотрела на Чиза пустыми глазами и раскрыла рот.

Изо рта вылетела не музыка. Изо рта вылетел листок бумаги, на котором было напечатано: «В связи с проведением ежегодного доклада принцессы Селестии "О состоянии гармонии", музыкальное сопровождение отменяется. Приносим извинения».

Чиз попятился.

Он налетел на столик, столик опрокинулся, и с него вместо угощений посыпались канцелярские скрепки, степлеры и дыроколы. Огромная гора канцелярии росла на глазах, заваливая площадь серыми железными трупиками былого веселья.

— Это не вечеринка, — прошептал Чиз. — Это... это...

— Это мероприятие, — раздался голос откуда-то сверху.

Чиз поднял голову.

На сцене, вместо его любимых «Веселых кобылок», сидела ОНА. Огромная, белая, сияющая, с разноцветной гривой, аккуратно уложенной в строгую прическу, и с короной на голове. Несомненно, это была Селестия, но какая-то неправильная, плоская, словно ее нарисовали на листе бумаги. В сияющей магии она держала указку и тыкала ею в огромную картонную диаграмму, на которой были нарисованы графики и циферки.

— Итак, — начала Селестия, — перейдем к докладу. Пункт первый: динамика роста праздничного настроения за третий квартал. Как вы можете видеть на графике...

— Стойте! — закричал Чиз, выбегая на сцену. — Какие графики?! Тут вечеринка должна быть! Тысячи пони ждут!

— Пони, — Селестия перевела на него пустой взгляд, — ожидают не вечеринки. Они ожидают отчета. Согласно опросу общественного мнения, 87% пони предпочитают слушать доклад о состоянии гармонии, а не участвовать в сомнительных увеселительных мероприятиях.

— Это ложь! — заорал Чиз. — Мои вечеринки всегда собирают полные площади!

— Ваши вечеринки, — поправила Селестия, — создают избыточный шум, загрязняют окружающую среду конфетти и отвлекают трудящихся пони от продуктивной деятельности. В связи с чем, согласно указу номер 33-17/В, все несанкционированные сборища подлежат трансформации в официальные мероприятия с обязательным прослушиванием доклада.

Селестия цокнула передними копытами.

И в тот же миг все декорации на площади изменились. Гирлянды превратились в канцелярские линейки. Воздушные шарики лопнули, и из каждого вывалилась стопка бумаг. Пушки с конфетти выстрелили, но вместо разноцветных кружочков из них вылетели тысячи маленьких канцелярских кнопок, которые с противным стуком посыпались на брусчатку.

Чиз стоял посреди этого серого, бумажного, абсолютно тихого кошмара и чувствовал, как его знаменитая пружина в хвосте перестает пружинить. Хвост обвис, как тряпка, и безжизненно волочился по земле.

— А теперь, — продолжала Селестия, — прошу всех занять свои места для прослушивания доклада. Места обозначены табличками.

Чиз оглянулся. На площади, откуда ни возьмись, появились пони. Тысячи пони. Они сидели на стульях — ровными рядами, как в театре — и смотрели перед собой пустыми глазами. На каждом стуле висела табличка: «Место для созерцания».

И среди этих пони Чиз увидел знакомые лица. Вот Флаттершай с пустыми глазами. Вот Радуга Дэш, которая сидит ровно, хотя обычно минуты не может усидеть на месте. Вот Пинки Пай — его Пинки, его подруга по веселью — сидит в первом ряду и смотрит на сцену, не моргая.

— Пинки! — закричал Чиз, бросаясь к ней. — Пинки, это я, Чиз! Вставай, пошли отсюда!

Он схватил ее за копыто. Пинки медленно повернула к нему голову. Посмотрела. Улыбнулась трафаретной улыбкой.

— Здравствуйте, — сказала она голосом, в котором не было ни одной нотки радости. — Присаживайтесь, пожалуйста. Доклад начнется с минуты на минуту. Не забудьте выключить убрать хлопушки и воздержаться от употребления пищи во время выступления.

Чиз отшатнулся.

— Пинки, это же я! Чиз Сэндвич! Мы вместе вечеринки устраивали! Помнишь, как в Понивилле мы торт на голову мэру опрокинули? Помнишь?

— Присаживайтесь, пожалуйста, — ровно повторила Пинки. — Доклад начнется с минуты на минуту.

Чиз обвел взглядом площадь. Тысячи пони. Тысячи пустых глаз. Тишина, нарушаемая только шелестом бумаги.

Он рванул к выходу. Копыта заскребли по брусчатке, усыпанной канцелярскими кнопками. Он добежал до края площади, где стояли его пушки с конфетти, и замер.

Одна из пушек шевельнулась. Из жерла высунулась маленькая голова с короной. Потом ожила вторая пушка. Третья. Из всех высунулись головы, повернулись к Чизу и заговорили хором голосами Селестии:

— Пункт второй: анализ эффективности увеселительных мероприятий. За последние пять лет уровень радости в Эквестрии вырос на 0,3%, что находится в пределах статистической погрешности. Рекомендуется заменить все вечеринки на коллективные чтения докладов.

— Нет! — заорал Чиз.

— Пункт третий: оптимизация расходов на конфетти. Конфетти признано неэффективным способом поднятия настроения. Рекомендуется заменить конфетти на информационные листовки с основными тезисами доклада.

— НЕТ!

— Пункт четвертый: трансформация личности главного организатора. В связи с профессиональной непригодностью, Чиз Сэндвич подлежит переквалификации в...

Чиз не дослушал. Он рванул со всех ног, перепрыгивая через стулья, через застывших пони, через груды канцелярии. Он бежал к выходу с площади, к спасительной арке, за которой виднелись нормальные, цветные, живые улицы Кантерлота...

Он выбежал за арку и остановился.

Там была точно такая же площадь. С пони, стульями и Селестией на сцене.

— Пункт первый: динамика роста праздничного настроения... — донеслось до него.

Чиз побежал дальше. Еще одна арка. Еще одна площадь. И еще. И еще. Бесконечные ряды стульев, бесконечные пустые глаза, бесконечный монотонный голос, читающий доклад.

Он бежал, пока не выдохся. Рухнул на колени посреди очередной площади, уткнулся мордой в холодную брусчатку и зарыдал.

— Пожалуйста... — прошептал он. — Только не это... только не доклад... только не тишина... я все отдам... я все сделаю...

— Все сделаете? — раздался голос прямо над ухом.

Чиз поднял голову.

Перед ним стояла маленькая пони. Крошечная, ростом с жука. Но это была Селестия. Миниатюрная копия, с короной набекрень и с папкой в копытцах.

— Есть вариант, — сказала микро-Селестия, поправляя очки. — Вы можете прослушать доклад добровольно. Всего один раз. От начала до конца. Без перерыва на кофе. И тогда, возможно, мы вернем вам вашу вечеринку. Возможно.

Чиз сглотнул.

— И долго... долго его слушать? — спросил он дрожащим голосом.

— Обычно три часа, — ответила мини-Селестия. — Но с учетом ваших предыдущих прегрешений — лет пятьсот. Садитесь, Чиз Сэндвич. Доклад начинается.

— НЕ-Е-Е-Е-Е-Е-ЕТ!

Чиз проснулся.

Он лежал в своем фургончике. Рядом мирно лежали пушки с конфетти. На полу валялись надутые шарики. За окном светило солнце, пели птицы, где-то вдалеке слышались голоса пони.

Чиз судорожно вдохнул. Потом еще раз. Потом схватил ближайший шарик, впился в него зубами и с наслаждением услышал громкий ХЛОП! — самый прекрасный звук на свете.

— Живой, — прошептал он. — Я живой. И вечеринка будет. Обязательно будет.

Он вскочил, подбежал к динамикам, включил музыку на полную громкость. Из динамиков грянуло что-то веселое и зажигательное. Чиз заплясал прямо в фургончике, разбрасывая конфетти во все стороны.

— Будет вечеринка! — орал он в такт музыке. — Будет музыка! Будет торт! Будут танцы! И никаких докладов!

Он плясал и плясал, пока не выдохся. Рухнул на кучу шариков, тяжело дыша, и уставился в потолок.

— Спасибо тебе, великая принцесса Селестия, — прошептал он, глядя в потолок. — Спасибо за то, что ты есть. Спасибо за то, что ты позволяешь нам устраивать вечеринки. Спасибо за солнце, под которым так хорошо танцевать. Спасибо за... ну, в общем, спасибо за все. И пожалуйста, пусть твой рог никогда не завязывается в узел. А если завяжется — я лично приду и распутаю. Только не надо больше докладов. Пожалуйста.

Где-то в углу фургончика, среди груды конфетти, Чизу померещилась маленькая корона, лежащая на стопке бумаг. Он зажмурился, открыл глаза — короны не было.

Было только конфетти. Разноцветное, веселое, живое.

Чиз улыбнулся и пошел готовиться к вечеринке. У него было всего полчаса до начала, и он собирался использовать их по максимуму.

Глава 7

В которой повелитель времени встречает того, кто временем повелевает

-

Доктор Хувс обожал время. Он обожал его тиканье, его неумолимый ход, его загадки и парадоксы. Он мог часами сидеть в своей ТАРДИС — синей будке, которая была больше внутри, чем снаружи — и настраивать хроно-излучатель, калибровать временные петли и проверять состояние континуума.

Время было его стихией, его домом, его любимой игрушкой. Он знал о времени все. Ну, почти все. Настолько, насколько это вообще возможно для того, кто путешествует сквозь эпохи и старается не наступить на собственную прапрапрабабушку.

И этим утром у него был важный эксперимент. Он собирался синхронизировать хроно-излучатель с солнечным циклом, чтобы совершить прыжок ровно на 24 часа вперед — посмотреть, не изменится ли цвет его галстука к завтрашнему дню (галстук был в клеточку, и Доктор очень переживал, не станет ли клетка крупнее).

Он уже прогрел приборы, настроил антенны и выставил координаты, когда стрелки на его любимых карманных часах дрогнули и пошли в обратную сторону.

— Что за... — пробормотал Доктор, вглядываясь в циферблат.

Стрелки шли назад. Медленно, но неумолимо. Секундная стрелка дергалась против часовой, минутная послушно ползла за ней, а часовая, кажется, вообще заснула и не знала, куда ей податься.

Доктор выглянул в окошко ТАРДИС.

Солнце висело там, где и положено — в районе десяти утра. Но оно... дергалось. То подпрыгнет на градус вверх, то опустится обратно, то замрет на пару секунд, то рванет вперед, обгоняя само себя.

— Прекрасноколесница хроновозмутительная... — выдохнул Доктор, хватаясь за голову. — Это же временной сбой! Глобальный! Кто-то играет с солнцем!

Он выбежал из ТАРДИС и уставился на небо.

Солнце дергалось все сильнее. Оно уже не просто прыгало — оно плясало джигу, отбрасывая тени сразу во все стороны. Тень от Доктора раздвоилась, потом растроилась, и вот уже целая толпа его силуэтов водила хоровод вокруг синей будки.

— Так, спокойно, — сказал Доктор сам себе. — Надо вернуться в ТАРДИС и перезагрузить хронометраж. Сейчас я все исправлю...

Он развернулся и замер.

ТАРДИС стояла на месте. Но вместо привычной синей будки это была... огромная песочница. А в песочнице возвышались песочные часы. Гигантские, выше облаков, перевернутые вверх тормашками. Песок из них сыпался не вниз, а вверх, улетая в небо и оседая на солнце мелкой пылью.

— Не может быть, — прошептал Доктор.

Каждая песчинка, долетая до солнца, превращалась в маленькую светящуюся точку. Тысячи, миллионы точек складывались в крошечные фигурки, и фигурки эти были... Селестиями. Маленькие, с крылышками, с крошечными коронами, они кружились вокруг солнца, как мошки, и каждая, опускаясь на солнце, шептала:

— Время — это я. Время — это я. Время — это я.

Доктор зажмурился, потряс головой, открыл глаза.

Песочные часы исчезли. ТАРДИС стояла на месте — синяя, родная, нормальная. Доктор рванул к двери, влетел внутрь и...

Внутри все было не так.

Приборы показывали одно и то же число. Все до единого. Даже старый механический хронометр, который Доктор привез из девятнадцатого века и который никогда не врал, и тот застыл на одной цифре.

«День Сурка» — горело на всех экранах. «День Сурка» — тикали часы. «День Сурка» — было выбито на циферблате его любимого карманного хронометра.

— Нет-нет-нет, — забормотал Доктор, тыча копытами во все кнопки подряд. — Только не это. Только не временная петля. Я ненавижу временные петли. В них скучно. И предсказуемо. И этот сурок... везде этот сурок...

Он выбежал наружу.

Снаружи всходило солнце. Доктор посмотрел на часы — 6:00 утра. Через пять минут оно взойдет окончательно.

Он подождал пять минут. Солнце взошло. Красиво, величественно, как и положено.

— Ну, — выдохнул Доктор. — Вроде нормально...

Солнце село.

Без предупреждения, без заката, без сумерек — просто упало за горизонт, как подкошенное. Стало темно. А через секунду снова взошло.

— Ай! — вскрикнул Доктор, потому что лучи ударили в глаза.

Солнце снова село. И снова взошло. Село. Взошло. Село. Взошло. Каждые полсекунды день сменялся ночью, ночь — днем, тени метались по земле, как угорелые, а Доктор стоял посреди этого светопреставления и чувствовал, как его мозг потихоньку закипает.

— Хватит! — заорал он. — Прекратите! Я требую стабильности! Я требую предсказуемости! Я требую, чтобы солнце всходило по расписанию!

Солнце замерло. Прямо в зените.

— По какому расписанию? — раздался голос оттуда, сверху.

Доктор поднял голову. Солнце висело прямо над ним, огромное, раскаленное, и в его центре отчетливо проступали черты — белая морда, разноцветная грива, корона.

— По моему расписанию, — ответил Доктор, стараясь говорить твердо, хотя голос предательски дрожал. — У меня хроно-излучатель настроен на строго определенные временные метки. Если солнце будет отклоняться от графика, я не смогу синхронизировать прыжки!

— Ах, график, — пропело Солнце-Селестия. — Ты любишь графики, маленький пони в синей будке?

— Я люблю порядок! — выкрикнул Доктор. — Время должно течь равномерно! Без скачков! Без петель! Без этих дурацких сурков!

— Время, — задумчиво произнесло Солнце, — это я. Я решаю, когда ему течь, а когда стоять. Я решаю, когда утро, а когда вечер. Я решаю, сколько длится секунда. Ты думал, твои железки управляют временем? Глупый пони. Время — это свет. А свет — это я.

Солнце начало спускаться. Медленно, величественно, приближаясь к земле. Жар становился невыносимым. Доктор попятился к ТАРДИС, но будка вдруг ожила, завела мотор и уехала. Просто взяла и уехала, весело подмигнув фарами на прощание.

— Стой! — заорал Доктор. — Ты куда?! Там мои приборы! Мой галстук! Мой чайник!

— Твой чайник, — ласково сообщило Солнце, нависая уже прямо над головой, — вскипел пять минут назад. Или пять тысяч лет назад. Какая разница? Времени больше нет.

— Как это — нет? — ужаснулся Доктор.

— А вот так. Я его отменило. За ненадобностью. Слишком много проблем с ним было. То парадоксы, то петли, то путешественники всякие шастают туда-сюда, порядок нарушают. Решило я: хватит. Буду просто светить. Вечно. Без перерывов.

— Но... но как же закаты? — пролепетал Доктор. — Как же рассветы? Как же понятие «завтра»? Как же...

— Закаты — это вчера, — отрезало Солнце. — Рассветы — это завтра. А завтра не наступит. Есть только сегодня. Вечное сегодня. Бесконечное сегодня. Радуйся.

Доктор оглянулся. Вокруг простиралась бесконечная серая равнина. Ни тени, ни предметов, ни ориентиров. Только он и Солнце, висящее прямо над макушкой.

— Это не честно, — сказал Доктор тихо. — Я просто хотел, чтобы все работало. Чтобы стрелки ходили правильно. Чтобы можно было планировать путешествия. Чтобы...

— Чтобы контролировать, — перебило Солнце. — Ты хотел контролировать время. Но время нельзя контролировать. Им можно только наслаждаться. Или не наслаждаться. Выбор за тобой.

Доктор открыл рот, чтобы возразить, и тут заметил, что его карманные часы... исчезли. Он похлопал себя по боку — пусто. Он задрал голову, чтобы посмотреть на небо, и увидел, что солнце начало множиться.

Сначала их стало два. Потом четыре. Потом шестнадцать. И все они висели в небе, окружив Доктора плотным кольцом, и каждое говорило:

— Время — это я.

— Время — это я.

— Время — это я.

— Прекратите! — закричал Доктор, закрывая голову копытами. — Хватит! Я понял! Вы главнее! Вы командуете временем! Только уберите это... этот ужас...

— Какой ужас? — дружно спросили солнца.

— Этот... этот бесконечный день! — взмолился Доктор. — Я же с ума сойду! Мне нужна ночь! Нужен сон! Нужна смена времен года! Нужно, чтобы что-то менялось!

— Ах, нужно... — задумчиво протянули солнца. — Ну, если нужно... Тогда давай договоримся.

— О чем? — с надеждой спросил Доктор.

— Ты больше никогда не будешь ругаться на солнце. Ни вслух, ни про себя. Никогда не будешь называть его «дурацким» или «не вовремя встающим». И никогда не будешь пытаться его синхронизировать со своими железками. Солнце само знает, когда ему вставать. Договорились?

— Договорился! — выкрикнул Доктор. — Клянусь своей ТАРДИС! Клянусь галстуком! Клянусь всеми временными потоками!

— Ну, смотри, — сказали солнца и начали сливаться обратно в одно.

Последнее, что увидел Доктор перед тем, как провалиться в спасительную темноту, — это его ТАРДИС, которая стояла на прежнем месте, мирно посапывая фарами, и маленькая песчинка, кружащаяся в воздухе и шепчущая: «Время — это я...»

Доктор Хувс проснулся в своей ТАРДИС. Он лежал на полу, прижимая к груди карманные часы. Стрелки на них шли нормально — по кругу, не торопясь, как и положено.

Он сел, огляделся. Приборы работали. Хроно-излучатель гудел на низкой ноте. На столике стоял чайник и аппетитно попыхивал паром.

Доктор подполз к пульту управления и осторожно выглянул в окошко.

Снаружи был обычный день. Солнце висело там, где ему положено — слегка слева и чуть выше горизонта. Тени падали правильно. Птицы пели.

— Живой, — выдохнул Доктор.

Он поднес часы к уху. Они тикали. Ровно, спокойно, убаюкивающе.

— Спасибо тебе, великая принцесса Селестия, — прошептал Доктор, глядя в потолок ТАРДИС. — Спасибо за то, что время существует. Спасибо за то, что оно течет равномерно. Спасибо за то, что солнце всходит тогда, когда должно. И пожалуйста, пусть мой хроно-излучатель больше никогда не сбоит. А если и сбоит — я не буду ругаться. Я буду радоваться. Потому что даже сбой во времени — это тоже часть времени. Наверное.

Он встал, налил себе чаю, сел в кресло и уставился на пульт.

— Кстати, — сказал он сам себе, — а ведь я так и не узнал, изменился ли цвет галстука...

Он посмотрел на свой галстук. Галстук был клетчатый. Клетка была... крупнее? Или мельче? Доктор прищурился, пытаясь вспомнить, какой она была вчера, но память, как назло, давала сбой.

— Ладно, — махнул он копытом. — В другой раз. Когда-нибудь. Если время будет.

Он отхлебнул чаю и вдруг заметил на донышке чашки маленькую песчинку. Золотистую, кругленькую, очень похожую на крошечное солнышко.

Чайной ложкой доктор аккуратно вытряхнул песчинку в пепельницу, накрыл сверху блюдцем и решил, что сегодня он никуда не полетит. Сегодня он будет сидеть дома и слушать, как тикают часы. Это самое безопасное занятие во вселенной.

Глава 8

В которой стилист встречает клиентку, с которой не совладать.

-

Кутюр Лайн обожал стиль. Он обожал всё, что с ним связано: идеально уложенную гриву, безупречно ровные копыта, правильно подобранные аксессуары и тот особенный блеск в глазах клиента, когда тот впервые видит себя в зеркале после работы мастера.

Его салон в Кантерлоте считался лучшим в городе. Сюда приезжали знаменитости, аристократы, и даже сама принцесса Селестия иногда заглядывала — подправить челку перед важным мероприятием. Кутюр Лайн, разумеется, всякий раз падал в обморок от счастья, но делал вид, что для него это обычное дело.

И этим утром у него была важная клиентка. Герцогиня Мраморная Грива, аристократическая особа и обладательница самых капризных волос во всей Эквестрии, заказала укладку к балу в честь летнего солнцестояния.

Кутюр Лайн готовился тщательно. Он разложил инструменты, проверил температуру щипцов, смешал специальный состав для объема, когда за окном что-то ярко вспыхнуло.

— Что там еще? — недовольно поморщился Кутюр Лайн, подходя к окну.

На улице, прямо напротив его салона, остановилась золотая карета. Из кареты вышла ОНА.

Принцесса Селестия собственной персоной.

— О, принцесса, — выдохнул Кутюр Лайн, хватаясь за сердце. — Только не сейчас! У меня же герцогиня через полчаса! Я не успею!

Но Селестия, как назло, направилась прямо к его салону. Она шла не торопясь, величественно ступая по мостовой, и от ее сияния начинали блестеть даже самые тусклые витрины.

— Встречайте вашу принцессу! — пропел кто-то из прохожих.

Кутюр Лайн заметался. Нужно было встретить, поклониться, предложить чай, но при этом не опоздать к герцогине, не сбить прическу и не умереть на месте от волнения.

Селестия вошла. Салон наполнился светом и запахом утренних фиалок.

— Здравствуй, Кутюр Лайн, — ласково улыбнулась принцесса. — Я решила немного подправить челку перед прогулкой по городу. Ты не занят?

— Я... я... — залепетал Кутюр Лайн, кланяясь так низко, что едва не ткнулся носом в пол. — Ваше Величество, для вас я всегда свободен! Сию минуту! Одну секундочку! Присаживайтесь!

Он усадил принцессу в лучшее кресло, накинул на нее самую дорогую накидку и приступил к работе.

Все шло прекрасно. Челка ложилась волосок к волоску, локоны вились именно так, как надо, сияние принцессы только подчеркивало мастерство стилиста. Кутюр Лайн уже предвкушал, как будет рассказывать знакомым: «Да, я сегодня укладывал стрижку самой Селестии, между прочим...»

И тут принцесса встала.

— Спасибо, милый, — сказала она. — Я пойду, прогуляюсь. Пусть народ видит, какая у меня красивая челка.

— Но, Ваше Величество! — воскликнул Кутюр Лайн. — Лак! Мне нужно закрепить лаком! Иначе ветер растреплет! И солнце высушит! И...

— Солнце? — Селестия обернулась и хитро прищурилась. — А кто здесь солнце?

Она вышла.

Кутюр Лайн бросился к окну. Принцесса ступила на мостовую, и в тот же миг от нее во все стороны ударили лучи. Яркие, золотистые, безжалостные. Они били прямо в ее собственную челку, и та на глазах теряла форму, выцветала, секлась, превращалась в жалкую паклю.

— Нет! — заорал Кутюр Лайн. — Моя работа! Моя идеальная укладка!

Он выбежал на улицу, но принцесса уже скрылась за поворотом. А вокруг нее, там, где она прошла, на тротуаре валялись высушенные, мертвые волоски — все, что осталось от его шедевра.

Кутюр Лайн вернулся в салон, рухнул в кресло и произнес в пространство то, что вертелось на языке:

— Селестия, да чтоб твоя грива поседела от моих нервов! Я полчаса укладывал прическу, а она, видите ли, решила устроить внезапный выход в народ и все испортила своим сиянием!

Слова упали в пустоту салона, забились под кресла, запутались в щетках и, казалось, растворились без следа.

Кутюр Лайн вздохнул, взял себя в копыта и пошел готовиться к приходу герцогини.

Внезапно неподалеку глухо ухнуло.

Кутюр Лайн огляделся. В салоне что-то изменилось. Свет стал каким-то... неправильным. Слишком ярким, слишком навязчивым, лезущим во все щели.

Он подошел к зеркалу и обмер.

Все зеркала в салоне были треснуты. Не разбиты вдребезги, а именно треснуты — мелкими паутинками, которые делили отражение на тысячи осколков.

— Что за... — прошептал Кутюр Лайн.

В кресле, там, где только что сидел он сам, теперь восседала клиентка. Герцогиня Мраморная Грива явилась минута в минуту.

— Доброе утро, Кутюр Лайн, — пропела герцогиня. — Я готова к укладке.

Кутюр Лайн обернулся к ней и замер.

У герцогини не было лица, и вместо него сияло маленькое солнце. Яркое, круглое, с лучиками во все стороны.

— Я... я... — заикаясь, пробормотал Кутюр Лайн. — Ваша светлость... у вас... у вас лицо...

— Что вы говорите? — вежливо переспросило солнце голосом герцогини. — Ах да, я сегодня немного изменила имидж. Вам не нравится?

— Нравится, — соврал Кутюр Лайн, потому что спорить с клиенткой нельзя, даже если у клиентки вместо лица светило. — Очень... оригинально. Позвольте приступить?

— Приступайте, — милостиво разрешило солнце.

Кутюр Лайн взял щипцы. Поднес к первому лучу, торчащему из солнца (это, видимо, должны были быть волосы), и щипцы... потекли. Расплавились прямо в копытах и закапали на пол горячим металлом.

— Ай! — вскрикнул Кутюр Лайн, отбрасывая остатки инструмента.

— Что-то не так? — поинтересовалось солнце.

— Нет-нет, все в порядке, — залепетал Кутюр Лайн, хватая расческу. — Сейчас мы попробуем по-другому...

Он провел расческой по лучу. Расческа вспыхнула и превратилась в горстку пепла.

— Чудесно, — прокомментировало солнце.

Кутюр Лайн заметался. Он хватал то ножницы, то лак, то бигуди — все плавилось, горело, рассыпалось при первом прикосновении к сияющей клиентке.

— Может быть... может быть, просто поправим челку? — предложил он в отчаянии.

— У меня нет челки, — напомнило солнце. — У меня есть лучи. Поправьте лучи.

Кутюр Лайн подошел к полке с косметикой. Схватил флакон с самым дорогим лаком, брызнул на луч...

Лак испарился, не долетев. В воздухе остался только едкий запах и маленькая записка, которая материализовалась из ниоткуда и приземлилась Кутюр Лайну на нос.

«Натуральный цвет всегда лучше», — было написано на записке.

— Да что же это такое! — заорал Кутюр Лайн, срывая записку.

Он подбежал к другому стеллажу, схватил мусс для объема, выдавил половину тюбика на луч...

Мусс закипел, зашипел и превратился в облако пара, в котором отчетливо читались слова: «Химия портит природную красоту».

Кутюр Лайн рухнул на колени.

— Я не могу! — зарыдал он. — Я ничего не могу сделать! Вы неукладываемы!

— Ах, неукладываема? — ласково переспросило солнце. — А кто меня вчера укладывал? Кто хвастался, что справится с любой гривой? Кто говорил, что его мастерство не знает границ?

— Это было вчера! — всхлипнул Кутюр Лайн. — А сегодня у вас вместо волос огонь!

— Огонь, — задумчиво повторило солнце. — Интересное определение. А знаешь, кто управляет огнем? Я. А знаешь, кто управляет светом? Я. А знаешь, кто управляет временем суток, когда твои клиентки выходят на улицу? Тоже я.

Кутюр Лайн поднял голову.

Солнце-герцогиня медленно поднялось из кресла и поплыло к нему. От него исходил такой жар, что зеркала в салоне начали плавиться, стекая по стенам сверкающими лужицами.

— Ты хотел идеальной укладки, Кутюр Лайн? — спросило солнце. — Ты ее получишь. Вечной. Несмываемой. Несгораемой.

Солнце приблизилось вплотную. Кутюр Лайн зажмурился, ожидая неминуемой гибели, но вместо жара вдруг почувствовал прохладу.

Он открыл глаза.

Он стоял посреди своего салона. Все было на месте — зеркала целы, инструменты лежат, как и лежали, флаконы с лаком стоят рядком на полке.

И в кресле, в том самом кресле, сидела... Селестия. Самая настоящая. С нормальной головой, нормальной гривой и нормальной улыбкой.

— Ну что, Кутюр Лайн, — сказала принцесса, подмигивая. — Продолжим?

Кутюр Лайн хотел закричать. Хотел убежать. Хотел спрятаться под кресло и никогда не вылезать. Но профессиональная привычка оказалась сильнее.

— Ваше Величество, — выдохнул он, кланяясь. — Рад вас видеть. Чем могу быть полезен?

— Да вот, челка опять растрепалась, — пожаловалась Селестия. — Ветер сегодня сильный. Поправишь?

Кутюр Лайн сглотнул. Осторожно, очень осторожно, словно подходя к спящему дракону, взял расческу. Провел по гриве.

Расческа не загорелась. Волосы не расплавились. Все было нормально.

Он принялся за работу. Копыта дрожали, сердце колотилось, но мастер делал свое дело. Челка ложилась идеально.

— Умница, — похвалила Селестия, когда он закончил. — Спасибо, Кутюр Лайн. Ты настоящий мастер.

Она встала, направилась к выходу, но у двери обернулась:

— Кстати, я слышала, ты сегодня говорил что-то про мою гриву?

Кутюр Лайн замер.

— Я... я... Ваше Величество, я ничего такого не имел в виду! Я просто... просто переволновался! Ваша грива прекрасна! Самая прекрасная грива во всей Эквестрии! И ваше сияние... оно такое... такое... ослепительное! Оно любую укладку подчеркивает! Делает ее еще лучше!

— Верю, — улыбнулась Селестия. — Но на будущее — выбирай выражения. А то мало ли что приснится.

Она вышла.

Кутюр Лайн рухнул в кресло, тяжело дыша. Обвел взглядом салон. Все было на месте. Зеркала целы, инструменты остыли, лак на месте.

— Приснится же такое... — прошептал он.

Он подошел к зеркалу, чтобы поправить собственную прическу, и замер.

Из зеркала на него смотрел он сам. Но прическа у этого «самого» была... ужасной. Грива торчала в разные стороны, пряди спутались, концы секлись, а на макушке красовалась лысина в форме маленькой короны.

Кутюр Лайн моргнул. Отражение моргнуло в ответ, но прическа не изменилась.

— Это просто сон, — сказал себе Кутюр Лайн. — Я сплю. Я сейчас проснусь.

Он ущипнул себя за путо. Больно.

— Проснусь, — повторил он с меньшей уверенностью.

Из зеркала донесся тихий смешок. Отражение помахало ему копытом, поправило свою ужасную гриву и показало язык.

Кутюр Лайн зажмурился, открыл глаза — в зеркале было нормальное отражение. Красивое, ухоженное, как и положено.

Он выдохнул, отошел от зеркала, сел в кресло и уставился в потолок.

— Великая принцесса Селестия, — прошептал он одними губами. — Я обещаю. Никогда. Ни одного плохого слова. Ни про гриву. Ни про челку. Ни про сияние. Даже если вы устроите солнечное затмение прямо посреди моего салона. Даже если ваши лучи сожгут все мои запасы лака. Я буду молчать. И улыбаться. И делать вид, что так и задумано. Только, пожалуйста, пусть это больше не повторяется.

Где-то в углу салона тихо звякнуло. Кутюр Лайн покосился в ту сторону — там, на полке, среди флаконов с лаком, стояла маленькая золотистая баночка, которой раньше не было. На баночке значилось: «Средство для защиты от солнечных лучей. SPF 5000».

Кутюр Лайн медленно поднялся, подошел к полке, взял баночку, повертел в копытах.

— Спасибо, — прошептал он неизвестно кому.

И пошел готовиться к следующей клиентке. С новым средством, с новыми мыслями и с твердым намерением больше никогда не ругаться на тех, кто выше по статусу и ярче сияет.

Глава 9

В которой принцесса солнца встречает рассвет, не желающий наступать.

-

Принцесса Селестия обожала свое солнце. Она обожала все, что с ним связано: первый луч, касающийся шпилей Кантерлота, золотистую дымку над полями Понивилля, тепло, согревающее спящих пони, и тот особенный момент, когда тьма отступает и мир наполняется светом.

Тысячу лет она поднимала солнце. Тысячу лет она смотрела, как ее подданные просыпаются, радуются, трудятся, любят, мечтают. Тысячу лет она была для них матерью, защитницей, символом надежды.

И за эту тысячу лет она ни разу не позволила себе усомниться.

Ни разу.

До сей ночи.

Селестия сидела на троне в пустом тронном зале. За окнами медленно догорал закат — последние лучи окрашивали облака в багровые тона. Луна вот-вот должна была взойти, но Селестия не торопилась уступать место сестре.

Она смотрела на гору писем, которую принесли гвардейцы. Письма были от пони. От тех, кого мучили кошмары. От тех, кто видел во снах ЕЕ — страшную, безликую, карающую.

— Я ли это? — прошептала Селестия, касаясь копытом стопки бумаг. — Неужели они меня такой видят?

Она вспомнила, сколько раз за день пони произносили ее имя всуе. Сколько раз ругались на солнце, на жару, на ранние рассветы. Сколько раз желали ей "чтоб грива свалялась" и "чтоб круп придавил".

Она никогда не обижалась. Понимала — с кем ни бывает, сгоряча, в сердцах. Но теперь, глядя на эти письма, она впервые задумалась: а вдруг они правы? Вдруг она действительно такая? Вдруг за тысячу лет из доброй правительницы выросло что-то темное, страшное, безликое?

— Глупости, — сказала Селестия вслух. — Я просто устала. Надо поспать.

Она встала, прошла в свои покои, легла в постель и закрыла глаза.

Внезапно неподалеку глухо ухнуло.

Селестия открыла глаза.

Она стояла посреди пустыни. Бескрайней, желтой, выжженной. Солнце висело прямо над головой — огромное, раскаленное, неподвижное. Оно не двигалось. Оно просто висело в зените и жгло.

— Где я? — спросила Селестия вслух.

Никто не ответил.

Она пошла вперед. Песок обжигал копыта, воздух дрожал от жары, но она шла. Потому что где-то вдалеке маячил трон. Ее трон. Белый, мраморный, с солнцем Эквестрии на спинке.

Она подошла ближе и увидела, что трон стоит посреди пустыни, а к нему ведет бесконечная очередь пони. Тысячи, миллионы пони тянулись через пески, и каждый нес какой-то дар.

— Ваше Величество! — кричали они издалека. — Спасибо вам! Спасибо за солнце! Спасибо за свет! Спасибо за жизнь!

Селестия улыбнулась, подняла копыто, чтобы благословить их, и вдруг заметила: от нее падает тень. Длинная, черная, страшная тень протянулась через пустыню и накрыла первых пони в очереди.

Те пони, на кого упала тень, замерли. Потом начали сереть, каменеть, рассыпаться пеплом.

— Нет! — закричала Селестия, отшатываясь. — Я не хотела! Я не специально!

Она убрала копыто, но тень не исчезла. Тень росла, ширилась, накрывала все новые и новые ряды пони. Те падали замертво, превращались в пыль, которую ветер разносил по пустыне.

— Остановитесь! — кричала Селестия пони, бегущим к ней. — Не подходите! Я опасна!

Но пони не слышали. Они продолжали идти, улыбаться, благодарить, и каждый новый шаг приближал их к смерти под ее тенью.

— Хватит! — заорала Селестия. — Хватит!

Она рванула прочь от трона, побежала по пескам, спотыкаясь, падая, поднимаясь. Но куда бы она ни бежала, тень следовала за ней. Она была везде.

— Это не я, — шептала Селестия, забиваясь в какую-то расщелину. — Это не я. Я добрая. Я хорошая. Я люблю своих подданных.

— Любишь? — раздался голос откуда-то сверху.

Селестия подняла голову.

Над расщелиной стояла ОНА. Точная копия Селестии, но какая-то неправильная. Глаза пустые, черные, грива тусклая, корона съехала набекрень. И вся она словно состояла из теней и пепла.

— Кто ты? — спросила Селестия.

— Я — ты, — ответила тень. — Я та, кого ты боишься. Я та, кого видят во снах те, кто тебя проклинает. Я та, кто наказывает за ругань в твой адрес. Я — твоя тень, Селестия. Тысячу лет ты светила так ярко, что забыла: от света всегда есть тень.

— Я не такая, — возразила Селестия. — Я никогда никого не наказывала. Я прощала. Я понимала. Я...

— Ты была доброй, — перебила тень. — Слишком доброй. Настолько доброй, что вся злость, все проклятия, вся боль, которые пони выплескивали на тебя, никуда не делись. Они копились. И однажды обрели форму. Мою форму.

— Значит, это ты пугаешь пони? — догадалась Селестия. — Это ты являешься к ним во снах?

— Я, — кивнула тень. — Я делаю то, что ты никогда не позволяла себе делать. Я наказываю. Я караю. Я показываю им, каково это — получить по заслугам.

— Прекрати, — попросила Сестия. — Они не виноваты. Они просто устают, злятся, срываются. Они не желают мне зла на самом деле.

— А мне все равно, чего они желают, — усмехнулась тень. — Я слышу слова. Слова имеют силу. Каждое "чтоб тебя" — это кирпичик в мою стену. Каждое "проклятая принцесса" — это капля в мое море. Я расту. И однажды я вырасту настолько, что перестану быть только сном.

Селестия похолодела.

— Ты хочешь... выйти в реальность?

— А почему бы и нет? — тень пожала крыльями. — Ты правила тысячу лет. Дай и мне порулить. Я буду справедливой. Кто ругается — получит по морде. Кто не чтит принцессу — познает гнев. Настоящий гнев, а не твое сюсюканье.

— Ты не посмеешь, — сказала Селестия, вставая. — Я остановлю тебя.

— Остановишь? — рассмеялась тень. — Милая, я — это ты. Чтобы остановить меня, тебе придется остановить себя. А это невозможно.

Селестия вышла из расщелины. Пустыня исчезла. Вместо нее был тронный зал. Огромный, пустой, с одним-единственным троном посередине.

Трон рос.

Он поднимался все выше и выше, уходя в бесконечность. Селестия, сама не зная как, оказалась на нем. Сидела, смотрела вниз, а там, далеко-далеко, копошились крошечные точки — ее подданные.

— Видишь? — шепнула тень, сидящая на подлокотнике. — Ты всегда была выше них. Всегда. Просто раньше ты спускалась вниз, играла в добрую мамочку. Но теперь... теперь ты останешься здесь. Навсегда.

Трон продолжал расти. Пони внизу становились все мельче, превращались в точки, в пылинки, в ничто.

— Я не хочу, — прошептала Селестия. — Я не хочу быть выше всех. Я хочу быть с ними.

— Поздно, — усмехнулась тень. — Ты сама выбрала этот путь, когда решила править. Правитель всегда один. Всегда. Чем выше трон, тем меньше тех, кто может до тебя дотянуться. И тем больше тех, кто проклинает тебя в сердцах.

Селестия закрыла глаза. Когда она открыла их, тронного зала не было. Был только бескрайний космос, звезды, и она, парящая в пустоте.

А вокруг нее, кружась в медленном хороводе, проплывали лица. Лица пони, которых она знала. Твайлайт, ее любимая ученица. Пинки, вечно смеющаяся. Радуга, дерзкая и гордая. Флаттершай, добрая до невозможности. Эпплджек, честная и простая. Рарити, прекрасная и капризная.

Они смотрели на нее и молчали.

— Простите меня, — прошептала Селестия. — Простите, если я была недостаточно хороша. Если я слишком редко спускалась к вам. Если мое солнце жгло слишком сильно. Если мой свет слепил глаза.

Лица молчали. Они таяли, растворялись в космосе, и последней исчезла Твайлайт — с грустной улыбкой и незаданным вопросом в глазах.

— НЕТ! — закричала Селестия. — НЕ УХОДИТЕ! НЕ ОСТАВЛЯЙТЕ МЕНЯ ОДНУ!

— Ты всегда была одна, — раздался голос откуда-то из темноты. — Просто раньше у тебя была иллюзия, что это не так.

Селестия заплакала. Она плакала впервые за тысячу лет — горько, безутешно, по-настоящему. Слезы падали в пустоту и превращались в маленькие солнышки, которые тут же гасли.

— Я не хочу быть одна, — всхлипывала она. — Я хочу быть с ними. Хочу видеть их улыбки, слышать их смех, чувствовать их тепло. Я хочу быть просто Селестией, а не символом, не иконой, не недосягаемой принцессой.

— Поздно, — повторила тень. — Поздно плакать. Поздно просить. Ты сама построила этот трон. Ты сама вознесла себя так высоко. Теперь живи с этим.

Селестия зажмурилась, сжалась в комок и провалилась в бесконечную, ледяную, абсолютную пустоту.

* * *

— Селестия! Селя, проснись!

Кто-то тряс ее за плечи. Кто-то родной, теплый, пахнущий ночью и звездами.

Селестия открыла глаза.

Над ней склонилась Луна. Встревоженная, растрепанная, с мокрыми от слез глазами.

— Сестренка, — выдохнула Луна. — Ты кричала во сне. Я думала, никогда не добужусь.

Селестия моргнула. Огляделась. Это была ее спальня. Родная, уютная, с мягкими подушками и теплым одеялом. За окном сияла луна — настоящая, поднятая заботливой младшей сестрой.

— Луна, — прошептала Селестия. — Ты здесь.

— Я здесь, — кивнула Луна. — Где ж мне еще быть, когда моя сестра орет так, что в Кантерлоте стекла дрожат?

Селестия порывисто обняла ее. Прижала к себе, зарылась мордой в гриву, пахнущую ночным ветром.

— Тише-тише, — растерялась Луна. — Ты чего? Кошмар приснился?

— Да, — всхлипнула Селестия. — Страшный кошмар. Мне снилось, что я одна. Совсем одна. И что все, кого я люблю, исчезли.

— Ну, я здесь, — Луна погладила сестру по гриве. — И Твайлайт здесь. И все остальные. Никуда мы не делись. Мы всегда будем рядом. Дура ты старая.

Селестия фыркнула сквозь слезы.

— Кто старая дура?

— Ты, — улыбнулась Луна. — Тысяча лет — это не шутка. Пора бы уже научиться не паниковать из-за снов.

— Это был не просто сон, — покачала головой Селестия. — Это было предупреждение.

— О чем?

— О том, что я слишком высоко забралась. Что я забываю спускаться к ним. К пони. Что они видят во мне не правительницу, а... карающую силу.

Луна помолчала. Потом тихо сказала:

— Не переживай. Раз это кошмары, я попытаюсь с ними разобраться. А ты... ты просто будь собой. Спускайся к пони почаще. Разговаривай. Смейся. Пей чай с тортиками. Они любят тебя не за то, что ты солнце поднимаешь. А за то, что ты есть.

Селестия посмотрела на сестру. Маленькую, упрямую, вечно сующую нос не в свои дела, но такую родную.

— Спасибо, Луна, — прошептала она.

— За что?

— За то, что ты есть.

Луна смущенно отвернулась.

— Ладно, спи давай. Завтра тяжелый день. Надо будет с этим кошмаром разбираться.

— А сегодня?

— А сегодня я посижу рядом. Посмотрю, чтобы тебе ничего плохого не снилось.

Селестия улыбнулась, откинулась на подушку и закрыла глаза.

Засыпая, она слышала, как Луна тихонько напевает колыбельную — ту самую, которую она пела Луне в детстве, когда еще не знали, что такое долг, трон и тысяча лет одиночества.

И впервые за долгое время ей ничего не снилось.

Только теплый свет, тихое пение и родное дыхание рядом.

-

Утром Селестия проснулась с легким сердцем и привычно подняла солнце над страной своих маленьких пони. Посмотрела на Луну, улыбнулась и тихонько, чтобы не разбудить, прошептала в потолок:

— Спасибо тебе, моя тень. За то, что напомнила, кто я есть на самом деле. Я постараюсь быть лучше.

Где-то в глубине сознания, на самой границе слышимости, раздался тихий, почти ласковый смешок. Или это просто скрипнула половица?

Селестия не стала выяснять. Выйдя на балкон, она вдохнула свежий утренний воздух.

День начинался.

Глава 10

В которой принцесса ночи пытается не утонуть в бумагах и узнаёт о странных кошмарах.

-

Принцесса Луна не любила просыпаться днём. Не то чтобы она ненавидела это занятие — скорее питала к нему устойчивую, хорошо аргументированную и подкреплённую тысячелетним опытом неприязнь.

Солнце, наглое светило старшей сестры, которую она, Луна, лично баюкала всю прошлую ночь! — это светило лезло во все щели. Щекотало веки. Забиралось под одеяло. Шептало на ухо: «Встава-а-ай, мир уже просну-у-улся-я-я! Ты спишь, а мир уже живёт! Ты спишь, а пони уже бегают! Ты спишь, а твоя смена ещё не скоро!»

Луна перевернулась на другой бок, накрыла голову подушкой и попыталась вспомнить, какой сегодня день.

День был, кажется, яблочный. Или облачный. Или, может быть, просто вторник? Луна давно перестала ориентироваться в солнечных днях — они все были на одно лицо. Её время начиналось с закатом, а до заката можно было позволить себе роскошь ничего не знать.

Луна зарылась в подушку поглубже. Потом ещё глубже. Потом накрылась вторым одеялом и попыталась убедить себя, что она — не принцесса, а маленький ночной зверёк, которому положено спать до самого заката, и никакие силы вселенной не заставят его открыть глаза раньше времени.

Силы вселенной, впрочем, имели на сей счёт иное мнение.

— Ваше Лунное Величество! — донеслось из-за двери. Голос был гвардейский, встревоженный и, кажется, говорящий слегка запыхался. — Ваше Лунное Величество, просыпайтесь! Там это… там такое!

Луна приоткрыла один глаз. Посмотрела на дверь с выражением глубочайшего скептицизма, на которое только способна принцесса, которую разбудили на шесть часов раньше положенного срока.

— Что там? — спросила она в подушку. Голос прозвучал глухо и невнятно, но гвардеец за дверью, видимо, обладал сверхъестественной способностью расшифровывать сонное бормотание.

— Письма, Ваше Величество! Очень много писем!

Луна вздохнула. Села на кровати, свесив копыта и щурясь от солнца, луч которого тут же радостно мазнул её по носу. Провела копытом по гриве — та стояла дыбом, как у взбесившегося одуванчика.

— Заходите уже, раз пришли, — разрешила она, пытаясь придать гриве приличный вид и понимая, что без магичной щетки это безнадёжно.

Дверь распахнулась. В спальню ввалились два солнечных гварда в сверкающих доспехах. Луна поморщилась — она любила гвардейцев, но терпеть не могла их доспехи, которые в солнечном свете сверкали так, что глаза выедало. Особенно когда эти глаза только что открылись и ещё не адаптировались к реальности.

— Докладывайте, — приказала Луна, на всякий случай прикрыв веки. — Только без лишнего пафоса. Я ещё не пила кофе.

— Ваше Лунное Величество, — начал первый гвард, вытягиваясь по струнке так, что доспехи жалобно скрипнули, — огромное количество писем лично для Вас. Почта Кантерлота завалена мешками. Говорят, такого не было со времён великой переписи пони триста лет назад.

— Мешки? — переспросила Луна, пытаясь осознать масштаб. — Мешки с письмами?

— Мешки, — подтвердил второй гвард, и в его голосе послышались нотки благоговейного ужаса. — Очень много мешков.

В этот момент в дверях показался третий гвард. Он был запряжён в средних размеров тележку, гружёную несколькими объёмистыми мешками с письмами. Морда гварда было потная, доспехи немного съехали набок, из-под шлема торчали растрёпанные пряди, а дышал он так, будто только что пробежал марафон. С тележкой. В гору.

— Это… это только первая партия, — выдохнул он, сгружая тележку на пол. — Там ещё… во дворе… две такие же…

Луна уставилась на мешки. Потом на гвардов. Потом снова на мешки.

— Это что же, за один день столько писем Нам? — спросила она, телекинезом подтаскивая ближайший мешок и заглядывая внутрь.

— Это за одно лишь утро, Ваше Лунное Величество, — уточнил первый гвард, и в его голосе появилась гордость пони, выполнившего сложное задание и выжившего в процессе.

— За одно лишь утро… — эхом повторила Луна.

Она магией вытащила первое попавшееся письмо. Конверт был мятый, явно спешно запечатанный, с каплями воска, растёкшимися неровными лужицами. Луна надорвала край, вытащила листок, пробежала глазами.

«Ваше Лунное Величество! Прошу помощи! Третью ночь подряд мне снится, что за мной гонится принцесса Селестия, только у неё нет лица, и она хочет меня раздавить! Просыпаюсь в холодном поту, вся простыня мокрая, муж ворчит. Что делать? С уважением, Лэмэн Пиил, кондитер из Понивилля. P.S. Если нужна будет сдоба — обращайтесь, я лучшая в округе».

Луна отложила письмо. Взяла следующее.

«Ваше Лунное Величество! Моей жене снятся кошмары про принцессу Селестию! Она кричит по ночам, будит детей, соседи жалуются! Я, конечно, путешественник во времени и видел всякое, но такое — впервые! Помогите! Доктор Хувс, в прошлом путешественник, сейчас — просто уставший муж и отец».

Третье письмо:

«Луна, спаси! Я больше так не могу! Мне снится, что я стою на сцене, а вместо зрителей — солнца! И каждое солнце — это лицо Селестии! Они смотрят и молчат! Тысячи солнц! Тысячи лиц! Они не хлопают, не смеются, просто смотрят! Я забыл слова! Я забыл, как двигаться! Я забыл, зачем вообще вышел на сцену! Чиз Сэндвич, профессиональный вечеринщик (временно не у дел, потому что боюсь засыпать)».

Луна отложила и это письмо. Посмотрела на мешок. Потом на два других мешка, стоящих в углу. Потом на третьего гварда, который наконец отдышался и теперь сидел, прислонясь к стене, и с ужасом косился на груду корреспонденции.

— Кошмары, — прошептала Луна, вставая. — Всем снятся кошмары. И во всех кошмарах — Селестия.

Она прошлась по комнате, задумчиво жуя угол конверта. Гвардейцы переглянулись, но молчали — знали, что в такие моменты принцессу лучше не трогать.

— Сколько всего писем? — спросила Луна, останавливаясь у окна и глядя на солнечный Кантерлот внизу.

— По предварительным подсчётам, около тысячи двухсот, — доложил первый гвард. — Но почта продолжает поступать. Пегасы-курьеры с крыльев валятся, земнопони падают, почтальоны требуют надбавку за вредность.

— Тысяча двести писем, — повторила Луна. — За одно утро. С жалобами на кошмары про Селестию.

Она повернулась к гвардейцам. В её глазах больше не было сонной мути — только холодный, расчётливый свет.

— Это не случайность. Это система. Кто-то или что-то атакует сны моих подданных. Причём атакует точечно, выборочно, используя образ моей сестры как пугало.

— Прикажете поднять тревогу? — встрепенулся второй гвард. — Собрать совет? Вызвать принцессу Селестию?

— Прикажу вам пить кофе и не паниковать, — отрезала Луна. — Селестию не беспокоить. Она и так каждый день солнце поднимает, ей чужие кошмары ни к чему. Разберусь сама.

Она подошла к третьему гварду, который всё ещё сидел у стены, и протянула ему копыто.

— Вставай, герой. Тележку свою забери, во дворе ещё две такие же. И спасибо за службу.

Гвард схватился за копыто, с трудом поднялся, поклонился и поплёлся к выходу, волоча за собой опустевшую тележку. Первые двое козырнули и вышли следом, плотно прикрыв за собой дверь.

Луна осталась одна среди мешков с письмами.

Она постояла минуту, собираясь с мыслями, потом достала из подпространственного кармана в нагруднике переговорный кристалл и коснулась нужной грани. Кристалл отозвался мягким синим свечением.

— Луйники, ко мне. Есть работа для вас.

Грани кристалла полыхнули ярче, выпуская несколько искр, и через мгновение перед Луной материализовались три кобылицы. Они были неотличимы от неё самой — те же тёмно-синие тела, те же звёздные гривы, те же изумрудно-бирюзовые глаза. Только вели они себя немного иначе — более расслабленно, более… по-свойски.

— Слушаем, мать, — сказала та, что стояла ближе всех, чуть более бойкая, чем остальные.

Луна протянула ей список дел, который с прошлого вечера лежал на прикроватном столике.

— Вот мероприятия на сегодня. Изучите, разберитесь, кому какое по силам, и вперёд. Как обычно, ожидаю наилучшего выполнения.

Луйники окружили список, зашептались, соприкасаясь рогами — их фирменный способ быстрого обмена информацией, придуманный ещё когда Луна только осваивала магию Зеркального озера. Через минуту список полетел обратно на стол, а кобылицы, шагнувшие в тени, разбежались каждая к назначенной цели. Одна — на совещание с министрами, другая — на открытие новой школы, третья — на приём иностранных делегаций.

Луна удовлетворённо улыбнулась.

— С загадкой «Зеркального озера» я возилась не напрасно, — пробормотала она.

И снова коснулась кристалла.

— Лунар Эклипс, на связи.

— Слушаю, Мать Ночи, — отозвался из кристалла мягкий, чуть мурлыкающий голос.

— Среди наших мышастиков найдутся два десятка любителей вдумчиво почитать?

— Найдутся, — после короткой паузы ответила Лунар. — Сколько нужно?

— Двадцати хватит. Пусть берут мешки в моих покоях и разбирают письма. Мне нужна статистика: кому снятся кошмары, какие именно, есть ли общие детали, повторяющиеся образы, время начала. Всё, как обычно, но максимально подробно.

— Будет сделано. — В голосе Лунар послышалось любопытство. — А что за письма, если не секрет?

— Пока секрет, — вздохнула Луна. — Сама ещё не разобралась. Как разберусь — расскажу.

— Ждём с нетерпением.

Лунар отключилась. Кристалл погас.

Луна вздохнула и направилась в ванную — приводить себя в порядок. День обещал быть долгим. А ей ещё надо было принять душ, успеть поесть, выпить кофе, и морально подготовиться к тому, что она увидит в этих письмах.

-

Через час с небольшим Луна сидела в своём рабочем кабинете. Она была чиста, причёсана, и допивала уже четвёртую чашку кофе. Перед ней на огромном столе громоздились стопки писем, рассортированные по цвету конвертов, по размеру, по степени помятости и по ещё десятку параметров, которые мышастики считали важными.

Маленькие серые пони с острыми ушками и блестящими глазками суетились вокруг, раскладывая письма по стопкам, выписывая цифры на больших листах бумаги и тихо перешёптывались между собой. Их движения были быстрыми и точными — результат многовековой селекции и тренировки.

Главная, по имени Грей Бэкки — её можно было узнать по золотистым округлым очкам на носу и особо деловому виду — подошла к Луне, неся в зубах длинный свиток.

— Ваше Лунное Величество, — произнесла она, аккуратно положив свиток на стол и поправляя очки копытом. — Предварительные данные готовы.

— Читай, — разрешила Луна, отставляя чашку.

Грей Бэкки развернула свиток, откашлялась и начала:

— Общее количество обработанных писем на данный момент — тысяча сто девяносто три. Из них с жалобами на кошмары — тысяча сто девяносто три.

— То есть все? — уточнила Луна.

— Все, Ваше Величество. Ни одного письма с другой тематикой. Только кошмары.

Луна кивнула. Она уже ожидала этого.

— Далее, — продолжила Грей Бэкки, — мы выделили повторяющиеся паттерны. Совпадение структуры снов — девяносто восемь целых семь десятых процента.

— Это практически поголовно, — заметила Луна.

— Именно так, Ваше Величество. Типичная структура выглядит следующим образом: сновидец находится в привычной, но слегка изменённой обстановке. Затем появляется раздражающий фактор, связанный с солнцем, жарой, ранним подъёмом или бюрократией. Сновидец произносит вслух во сне проклятие в адрес принцессы Селестии…

— И? — подбодрила Луна, хотя уже догадывалась.

— И сразу после проклятия обстановка сна искажается, и появляется ОНА, — Грей Бэкки ткнула копытцем в соответствующую графу. — Так её называют в письмах. «Безликая», «Пустая», «Та, у которой нет лица».

— Опиши, — потребовала Луна.

— По описаниям — высокая, белая, похожа на принцессу Селестию. Носит корону. Но вместо лица — пустота. Абсолютная, чёрная, засасывающая пустота. Говорит… — Грей Бэкки замялась, — говорит она голосами самих сновидцев. Теми самыми проклятиями, которые они только что произнесли.

— То есть она возвращает им их же слова? — уточнила Луна.

— Именно так. Причём наказывает строго по профилю. Финансистов пугает крахом капиталов, стилистов — испорченными причёсками, метеорологов — вечным авралом, кондитеров — испорченными тортами…

— А кондитеров за что? — удивилась Луна.

— Одна из пони, Лэмэн Пиил, ругалась на солнце, из-за которого у неё в кондитерской растаял крем, — пояснила Грей Бэкки. — Ей приснилось, что все её торты покрылись плесенью, а крем превратился в кислоту.

— Жестоко, — поморщилась Луна.

— Но эффективно, — заметила бэтпони. — Судя по постскриптумам, пони после таких снов дают зарок больше никогда не ругаться на принцессу Селестию. Некоторые даже клянутся каждое утро благодарить солнце за то, что оно есть.

— Проклятия, — задумчиво произнесла Луна. — Пони ругаются на Селестию, и тут же появляется эта… безликая. Как будто она питается их словами.

— Или как будто слова её создают, — предположила Грей Бэкки.

Луна посмотрела на неё долгим взглядом.

— Ты умнее, чем кажешься, — сказала она.

— Я стараюсь, Ваше Лунное Величество, — смутилась бэтпони.

Луна задумчиво постучала копытом по столу.

— Значит, есть некая сущность, которая живёт в снах, питается проклятиями в адрес моей сестры и возвращает их пони в виде персонализированных кошмаров. И сущность эта растёт, копит силу, становится всё более… оформленной.

— Именно так, Ваше Величество.

— И она не просто пугает, — продолжала Луна, размышляя вслух. — Она анализирует. Подбирает наказание под профессию. Под уязвимость. Под самый страшный страх. Это не слепая ярость. Это… это интеллект. Пусть и рождённый из тьмы.

Грей Бэкки почтительно молчала, давая принцессе время на размышления.

Луна встала, прошлась по кабинету. Бэтпони расступались перед ней, продолжая сортировать письма.

— Мне нужно увидеть это самой, — наконец сказала Луна. — Войти в сны. Найти эту Безликую. Поговорить с ней.

— Это опасно, Ваше Величество, — осторожно заметила Грей Бэкки. — Мы не знаем, на что она способна. Если она питается негативными эмоциями, ваше появление может…

— Может спровоцировать её на агрессию, — закончила Луна. — Я понимаю. Но я — Принцесса Ночи. Я — та, кто следит за снами сотни лет. Я — та, кто сама была кошмаром. Если кто и может справиться с этой сущностью, то только я.

Она подошла к окну. За ним сиял жаркий полдень. В синеве безоблачного небе сновали пегасы.

— Приготовьте мне сводку по самым ярким случаям, — приказала Луна, не оборачиваясь. — Я возьму их за основу. И проследите, чтобы меня никто не беспокоил. Я ухожу глубоко. Очень глубоко.

— Слушаюсь, Ваше Лунное Величество, — Грей Бэкки поклонилась и бесшумно исчезла вместе с остальными мышастиками, унося с собой бумаги и недопитые чашки.

Луна осталась одна. Телепортировавшись в спальню, аликорн немного задержалась, создавая несколько мощных ментальных преград, должных защитить от вмешательств во снах и яви.

Предстояла тяжелая, трудная работа, и за оставшиеся несколько часов до заката необходимо было выспаться.

-

В спальне, на прикроватном столике, осталась лежать нетронутой стопка писем. Самое верхнее было от Фенси Пентса. Он подробно описывал, как гонялся за монеткой по крышам, как монетка уменьшалась в размере, как он настиг её у беломраморной колонны и как чуть не погиб под «великим солнценосным крупом» принцессы Селестии.

Внизу, мелким, почти бисерным почерком, было приписано:

«P.S. С тех пор я даже мысленно не позволяю себе ничего плохого про принцессу Селестию. Но спать всё равно страшно. Помогите, Ваше Лунное Величество. Я, конечно, богат, но покой — это то, что не купишь ни за какие биты. А если и купишь — то не по такой цене».

Луна прочитает это письмо потом. Когда вернётся.

Если вернётся.

Но об этом она сейчас не думала. Она спала.

Глава 11

В которой Принцесса Ночи выходит на охоту.

-

Принцесса Луна проспала весь день.

Это было привычно, естественно и совершенно необходимо — ее время начиналось с закатом, а до заката организм требовал отдыха. Но сегодняшний сон был каким-то... неспокойным. Ей все время чудились голоса, шепоты, чьи-то мольбы о помощи, пробивающиеся сквозь границу реальности.

Она проснулась за час до заката. Зевнула, потянулась, разминая затекшие крылья, и первым делом глянула на прикроватный столик.

Там лежала стопка бумаг. Тонкая, аккуратная, перевязанная синей ленточкой.

— От мышастиков, — поняла Луна. — Уже.

Она подхватила стопку телекинезом, налила себе чашечку вечернего чая с мятой и звездной пылью, особый рецепт, и углубилась в чтение.

Мышастики, как всегда, поработали на совесть. Луна ценила их за скрупулезность и умение втискиваться в самые узкие щели между строчек.

Сводка была краткой. И пугающе однообразной.

«Сводка по жалобам на кошмары от 12-го дня луны цветущих яблонь»

Общее количество писем: 1247

Из них с жалобами на кошмары: 1193

Совпадение паттернов: 98,7%

Типичная структура сна:

Сновидец находится в привычной, но слегка изменённой обстановке.

Появляется раздражающий фактор, связанный с солнцем, жарой, ранним подъёмом или бюрократией.

Сновидец произносит вслух (во сне) проклятие в адрес принцессы Селестии, упоминая различные части ее анатомии, распорядок дня или качество управления.

Сразу после проклятия обстановка сна искажается, и появляется ОНА.

Описание ОНОЙ (сводные данные):

Белая, высокая, похожа на принцессу Селестию.

Не имеет лица — только пустота под короной.

В разговоре повторяет те слова, которые произнес сновидец.

Наказывает строго по профилю: финансистов пугает крахом капиталов, стилистов — испорченными прическами, метеорологов — вечным авралом и т.д.

Исчезает после пробуждения, не оставляя следов в памяти, кроме ужаса.

Вывод мышастиков: «Ваше Лунное Величество, это не обычные кошмары. Это нечто, живущее в снах и питающееся негативными эмоциями в адрес Солнечной принцессы. Требуется личное вмешательство».

Луна отложила бумаги. Задумчиво пригубила чай.

— Личное вмешательство, значит, — пробормотала она. — Ну что ж, я не против.

Она допила чай, встала, подошла к окну. Закат догорал за горизонтом, окрашивая небо в багровые тона. Ещё минута-другая, и наступит ЕЁ время.

— Сестрица, — прошептала Луна, глядя на уходящее солнце. — Кажется, у тебя завелась тень. Или не у тебя, а из тебя. Но разбираться предстоит мне.

Она легла в кровать, сосредоточилась и шагнула в сны.

* * *

Пространство снов встретило её привычным шёпотом. Миллионы голосов, мыслей, образов переплетались в причудливый узор, сотканный из желаний, страхов и воспоминаний. Луна плыла сквозь это море, как рыба в родной стихии, вглядываясь в каждый сгусток тьмы, в каждую подозрительную тень.

Она искала паттерн. Ту самую структуру, которую описали мышастики.

И нашла быстро.

Сон принадлежал какому-то пожилому пони из Мэйнхэттена. Он стоял в очереди за билетами на поезд, солнце пекло нещадно, очередь не двигалась, и пони бормотал себе под нос:

— Чтоб эту Селестию... чтоб ей пусто было... солнце её... уже час стою, а оно все печёт и печёт...

Луна нырнула глубже, в самую сердцевину сна.

В тот самый миг, когда пони произнес последнее слово, воздух вокруг него дрогнул. Из ниоткуда, из пустоты, соткалась фигура. Высокая, белая, с короной на голове. И с пустотой вместо лица.

— Солнце, говоришь? — прошелестела фигура голосом, сложенным из тех самых эмоций, что только что выразил пони. — Печёт, говоришь? А ну-ка, я тебе покажу, что такое настоящее пекло...

Очередь перед пони исчезла. Вместо неё возникла бесконечная пустыня, и солнце, висящее прямо над головой, начало стремительно увеличиваться, приближаться, жечь...

— СТОЯТЬ! — рявкнула Луна, выныривая из тени.

Сон потускнел, поплыл, растворился. Фигура, потеряв влияние на сон, замерла. Медленно, очень медленно повернула пустую морду в её сторону.

— Кто... — прошелестела она. — Кто посмел...

— Я посмела, — Луна вышла в центр сна, сияя собственным светом — мягким, лунным, холодным. — Я — принцесса Луна, правительница снов и ночи. А ты, судя по всему, та самая безликая, которая пугает моих подданных.

— Твоих? — Фигура склонила голову, и в пустоте лица на мгновение мелькнуло что-то похожее на усмешку. — Они не твои. Они — ЕЁ. Солнечной. Той, которую проклинают. Той, которую боятся. Той, чье имя поминают всуе. А ты... ты просто ночная тень. Никто.

Луна прищурилась. Внутри закипала злость, но она подавила её. Злость в мире снов — плохой советчик.

— Я та, кто следит за порядком в снах, — спокойно ответила она. — А ты этот порядок нарушаешь. Кто ты? Откуда взялась?

— Я — это она, — Фигура повела копытом, и в пустоте лица проступили очертания — знакомые, родные, сестринские. — Я — её тень. Та, что выросла из каждого проклятия, из каждого злого слова, из каждого «чтоб ты». Они копились годами, десятилетиями, веками. И однажды обрели форму. Мою форму.

— Ты питаешься сквернословиями? — уточнила Луна, пытаясь понять масштаб катастрофы.

— Я питаюсь эмоциями, — поправила Фигура. — Злыми, чёрными, горькими. Их так много, знаешь ли. Пони любят ругаться на солнце. На жару. На ранние подъемы. На бюрократию. На всё, что связано с НЕЙ. И каждое такое слово — капля в моё море.

Голос фигуры набирал силу. Из пустоты, заменявшей ей лицо, поползли тёмные струйки — они свивались в слова, в целые фразы, в многовековые проклятия, копившиеся под солнцем Эквестрии.

— Чтоб её грива вылезла! — шипел один голос, тонкий и злобный. — Чтоб её солнце погасло! — вторил другой, хриплый и усталый. — Чтоб ей пусто было! — визжал третий. — Чтоб её круп придавил всю эту клятую Эквестрию вместе с её идиотскими праздниками! — гремел четвёртый.

Луна стояла неподвижно, вслушиваясь, оставаясь спокойной, только глаза чуть сузились — она собирала информацию, раскладывала по полочкам, пытаясь понять, с чем имеет дело.

— Слышишь? — Фигура уже орала многоголосым, какофоническим хором. — Это только малая часть! Самая свежая! А есть ещё старые! Вековые! Те, что копились, пока ты дрыхла на своей луне!

— Чтоб у неё копыта отсохли! — донеслось из глубины. — Чтоб её рог затупился! — Чтоб она ослепла от собственного сияния! — Чтоб её закопали под самым большим кактусом в пустыне! — Чтоб она подавилась своим дурацким тортом на день рождения! — Чтоб её крылья перестали держать эту отожравшуюся тушу!

Фигура разрасталась, впитывая каждое слово, каждую эмоцию. Вокруг неё закружились призрачные образы — фермеры, проклинающие засуху, торговцы, злящиеся на жару, чиновники, недовольные указами, простые пони, уставшие от ранних рассветов.

— А это — классика! — Фигура театральным жестом указала на особенно плотный сгусток тьмы. — Тысяча лет, Луна! Тысяча лет проклятий! Тысяча лет «чтоб тебя», «провались ты», «солнце бы твоё погасло»! И всё это — в ЕЁ адрес! В адрес твоей любимой сестрички, которая даже не замечает, как её ненавидят!

— Не ненавидят, — спокойно возразила Луна. — Срываются. Устают. Злятся. Это разные вещи.

— Для меня — одинаковые! — рявкнула Фигура. — Эмоция есть эмоция! Злость есть злость! Мне всё равно, откуда она берётся — из боли, из усталости, из несправедливости! Я питаюсь этим! Я живу этим! Я — ЭТО!

— Чтоб её вороны заклевали! — выкрикнул очередной призрак. — Чтоб ей икалось каждый раз, когда про неё плохо думают! — Чтоб она провалилась в свою же кровать и не встала!

— Чтоб ей снились кошмары! — вдруг выпалил самый тонкий, самый пронзительный голосок, и фигура на миг замерла, словно прислушиваясь к самой себе.

— Кошмары, — эхом повторила Луна. — Интересно. Ты питаешься проклятиями в адрес Селестии, а одно из них — пожелание кошмаров. Иронично.

— Ирония здесь — это ты, — огрызнулась Фигура, но в её голосе появилась неуверенность. — Что ты вообще понимаешь?

Луна задумалась. Перед ней стояла не обычная сущность. Перед ней стояла проблема. Огромная, сложная, запутанная.

— Я понимаю, что ты не просто сгусток злобы, — спокойно ответила Луна. — Ты — отражение. Ты — зеркало. Ты показываешь пони их собственные страхи, обёрнутые в образ Селестии. Ты не питаешься злостью — ты возвращаешь её. Бумерангом.

Фигура замерла. Её очертания поплыли, стали нестабильными.

— Я... я... — начала она.

— Чтоб она сдохла! — выкрикнул кто-то из глубины, и фигура вздрогнула, втянула этот крик, переварила.

— Сдохла, — повторила Луна. — Сильное слово. Редкое. Обычно пони так не говорят. Значит, это кто-то очень злой. Или очень несчастный.

— Какая разница? — огрызнулась Фигура, но уже слабее. — Я учу их.

— Чему?

— Тому, что слова имеют силу. Тому, что нельзя безнаказанно желать зла даже той, кто выше тебя. Тому, что за всё надо платить.

Луна помолчала. Где-то вдали, в другом сне, кто-то закричал от ужаса.

— Отпусти его, — сказала Луна.

— Зачем?

— Потому что я прошу.

— Ты мне не указ, — фыркнула Фигура. — Ты просто ночная девочка, которая спит, пока ЕЁ солнце светит. Что ты знаешь о боли? О злости? О тех, кто проклинает твою сестру каждый день?

— Я знаю о боли больше, чем ты думаешь, — тихо ответила Луна. — Я была кошмаром. Я была тем, чего боятся. Я была Найтмер Мун. И я знаю, что тьма не лечится тьмой. Злость не лечится злостью. Месть не лечит ничего.

Фигура вздрогнула. В пустоте лица мелькнуло что-то похожее на удивление.

— Ты... ты была... той самой?

— Той самой, — кивнула Луна. — Я пыталась уничтожить все, что любила, потому что мне казалось, что меня забыли, не ценят, не любят. Я чуть не разрушила Эквестрию. А знаешь, что меня спасло?

— Что?

— Любовь. Сестринская. Та самая, которую ты сейчас пытаешься уничтожить своими кошмарами.

Фигура отшатнулась.

— Я... я не уничтожаю... я учу...

— Ты пугаешь, — отрезала Луна. — Ты превращаешь сны в ад. Ты делаешь ровно то же, что делала я тысячу лет назад. И поверь, это никого не делает лучше. Это делает только больнее.

— А что мне делать? — вдруг выкрикнула Фигура с неожиданной болью в голосе. — Я родилась из злости! Я состою из злости! Я не умею по-другому! Меня создали, чтобы пугать! Чтобы наказывать! Чтобы возвращать!

— Тебя создали слова, — мягко сказала Луна. — А слова можно изменить. Можно перенаправить. Можно использовать во благо.

— Как?

— Пойдём со мной, — Луна протянула копыто. — Пойдём в мои сны. Я покажу тебе, что можно быть тенью и не пугать. Можно быть тьмой и не убивать. Можно питаться эмоциями, но не причинять боль.

Фигура колебалась. Ее пустое лицо то прояснялось, обретая черты Селестии, то снова исчезало в бездне.

— Я боюсь, — прошептала она. — Я боюсь, что если перестану пугать, я исчезну. Что я нужна только для этого. Что без злости меня нет.

— Есть, — твердо сказала Луна. — Ты есть. И ты нужна. Мне, например. Мне нужен кто-то, кто понимает тьму. Кто знает, каково это — быть тенью. Кто сможет помочь мне следить за снами и защищать спящих от настоящих кошмаров.

— Ты... предлагаешь мне работу? — изумилась Фигура.

— Я предлагаю тебе сделку, — поправила Луна. — Ты перестаёшь пугать пони просто так, без разбора. Ты работаешь со мной. А я учу тебя быть тенью, которая не убивает, а помогает. Идёт?

Фигура долго молчала. Где-то вдали продолжали кричать пони, но Луна знала: сейчас решится судьба не только этого сна, но и многих других.

— Идёт, — наконец выдохнула Фигура.

Её очертания дрогнули, сжались и свернулись в маленький темный шарик, который послушно приплыл к Луне и устроился в звёздной гриве, словно всегда там был.

— Ну вот и славно, — улыбнулась Луна. — А теперь — за работу. Надо разобраться с теми, кого ты уже напугала.

Она шагнула в следующий сон, и тьма за ней сомкнулась, оставив лишь тихий шепот:

— Мы еще поговорим, сестрица. Обязательно поговорим.

* * *

Луна открыла глаза в своей спальне. За окном сияла полная луна, заливая комнату серебристым светом. В гриве, у самого уха, кто-то тихонько сопел.

— Эй, — позвала Луна. — Ты как?

Из гривы высунулся маленький темный шарик, пульсирующий мягким светом.

— Странно, — прошептал он голосом, в котором уже не было злости — только удивление. — Я никогда не была... снаружи. В реальности. Здесь всё по-другому.

— Привыкнешь, — пообещала Луна. — А пока — отдыхай. Завтра у нас много работы.

Шарик согласно пискнул и затих.

Луна улыбнулась, откинулась на подушку и закрыла глаза.

— Ну, сестрица, — прошептала она в потолок. — Кажется, я нашла твою пропажу. Теперь будем воспитывать.

Где-то в небесах сверкнула звезда, словно в ответ.

Глава 12

В которой сестры обсуждают тень, а тень учится этикету.

* * *

Утро в Кантерлоте выдалось на удивление спокойным. Солнце взошло ровно по расписанию, птицы пели, гвардейцы несли службу, а пони спешили по своим делам, не подозревая, что этой ночью в мире снов произошло нечто, способное изменить жизнь Эквестрии навсегда.

Принцесса Селестия как раз заканчивала завтрак, когда дверь в обеденный зал распахнулась без стука.

— Сестра! — Луна влетела в комнату, сияя так, будто это она, а не Селестия, отвечала за солнце. — Я нашла её!

Селестия аккуратно отставила чашку с чаем и подняла бровь.

— Кого?

— Твою тень! — выпалила Луна. — Ту самую, что пугала пони! Она существует! Я говорила с ней! Я привела её!

Селестия замерла. Чай в кружке слегка подернулся рябью — верный признак волнения.

— Ты... привела ее? Сюда? В реальность?

— Ага! — Луна тряхнула гривой, и из её волос выкатился маленький тёмный шарик, пульсирующий мягким фиолетовым светом. — Знакомься, сестрица. Это... ну, пока без имени. Но мы придумаем.

Шарик завис в воздухе, подрагивая. Потом медленно, очень медленно, начал расти, трансформироваться, обретать очертания.

Перед Селестией предстала фигура. Высокая, белая, с короной на голове. С лицом — точной копией её собственного. И с глазами — пустыми, черными, но в глубине которых теплился робкий, почти детский интерес.

— Здравствуй, — прошелестела фигура голосом, в котором смешались тысячи интонаций. — Я... я та, кого ты боишься. Или не боишься? Я не знаю. Я вообще ничего не знаю. Луна сказала, что ты не будешь меня уничтожать.

Селестия медленно встала. Обошла вокруг фигуры, разглядывая ее со всех сторон. Фигура вертелась за ней, стараясь не выпускать принцессу из поля зрения.

— Ты — это я, — наконец произнесла Селестия. — Моя тень. Моя темная сторона. То, что копилось веками.

— Да, — кивнула фигура. — Я состою из проклятий. Из злости. Из обид. Из каждого «чтоб ты», которое пони говорили в твой адрес. Меня много. Очень много.

— И ты пугала их во снах.

— Я наказывала, — поправила фигура, но тут же смутилась. — Луна сказала, что пугать и наказывать — не одно и то же. Я запуталась.

Селестия посмотрела на Луну. Та сияла гордостью, как новогодняя елка.

— И что ты предлагаешь с ней делать? — спросила Селестия.

— Учить! — выпалила Луна. — Она же совсем дикая! Ничего не знает о нормальной жизни! Только и умеет, что материться и страхи нагонять! Но в ней есть потенциал! Я чувствую!

— Потенциал, — эхом повторила фигура. — Это хорошо? Потенциал — это вкусно?

Селестия с тяжелым вздохом закрыла глаза крылом. Луна хихикнула.

— Потенциал — это не вкусно, — терпеливо объяснила она фигуре. — Потенциал — это значит, что ты можешь стать кем-то большим, чем просто тень. Например, моим помощником.

— Помощником? — Фигура склонила голову. — А что делают помощники?

— Помогают, — пожала плечами Луна. — Следят за снами, выявляют настоящие кошмары, успокаивают тех, кто боится, ну и... ну, иногда можно и попугать, но в меру. Только тех, кто действительно заслужил.

— А кто заслужил?

— Те, кто обижает маленьких, — начала перечислять Луна. — Те, кто врёт и предаёт. Те, кто специально делает другим больно. А не тех, кто просто устал на солнце и сказал лишнего.

Фигура задумалась. Ее лицо менялось — то прояснялось, обретая черты Селестии, то снова становилось пустым.

— Сложно, — наконец сказала она. — Очень сложно. Я не умею отличать.

— Научишься, — пообещала Луна. — Я буду учить.

И началось обучение.

* * *

Урок первый. Вежливость.

— Скажи «Здравствуйте», — требовала Луна, сидя напротив фигуры в зале снов.

— Здравствуйте, — послушно повторила фигура.

— А теперь скажи это без угрозы в голосе.

— Я не угрожала!

— Ты сказала «"Здр-р-раствуйте» с рычанием на букве «р». Это пугает.

— Я всегда так говорю. У меня голос такой.

— А ты попробуй мягче. Представь, что перед тобой маленький жеребенок. Который просто хочет поговорить.

Фигура нахмурилась — это было впечатляющее зрелище, когда на пустом лице вдруг проступили морщины. Потом глубоко вздохнула и произнесла:

— Здравствуйте...

— Лучше, — кивнула Луна. — Но все ещё страшновато. Давай ещё раз.

— Здравствуйте...

— Ещё.

— Здравствуйте...

— Ещё.

— ЗДРАСТИТИ!

— О! — Луна захлопала в копыта. — Почти получилось! Только "здрастити" — это не совсем правильно. Но для первого раза сойдет.

Фигура расплылась в улыбке. Улыбка на лице Селестии с пустыми смолисто-чёрными глазами смотрелась жутковато, но Луна решила, что над этим они поработают позже.

* * *

Урок второй. Не материться.

— Это сложно, — жаловалась фигура. — Я из этого состою. Моя основа — это мат. Как я могу не материться?

— А ты заменяй, — предложила Луна. — Вместо грубых слов используй вежливые. Например, вместо «Чтоб тебя» говори «Будь здоров».

— А если я злюсь?

— Тогда говори «Будь здоров» очень злым голосом. Эффект будет тот же, а слова приличные.

Фигура попробовала. Скривила морду, набрала воздуха и рявкнула:

— БУДЬ ЗДОРОВ, ТЫ, КОЗЁЛ!

Луна задумалась.

— Ну, технически это уже не мат. Хотя «козёл» — тоже не очень вежливо. Давай без козлов.

— А кем можно?

— Никем. Просто «Будь здоров». И точка.

— Скучно, — надулась фигура.

— Зато прилично.

* * *

Урок третий. Различать, кто заслужил наказания, а кто нет.

Этот урок был самым сложным. Луна приносила фигуре «дела» — описания снов разных сновидцев, и они вместе разбирали, виноват он или нет.

— Вот этот, — Луна ткнула копытом в листок. — Он во сне обозвал Селестию «коровой-недотепой». Что думаешь?

— Пугать! — немедленно отреагировала фигура. — Долго и больно!

— А теперь посмотрим, почему он это сказал. Читаем дальше: он фермер, у него засуха второй месяц, урожай погибает, семья голодает, а солнце печет нещадно. Он не со зла, он с отчаяния.

Фигура замерла.

— С отчаяния, — повторила она. — Это... это другое?

— Другое, — кивнула Луна. — Когда сновидцу больно, он может сказать лишнее. Это не значит, что он плохой. Это значит, что ему нужна помощь, а не наказание.

— А что ему нужно?

— Поддержка. Тепло. Может быть, совет, как спасти урожай. Или просто понимание.

Фигура долго молчала. Потом тихо спросила:

— А я могу дать ему поддержку? Я же тень. Я только пугать умею.

— Научишься, — улыбнулась Луна. — Можешь начать с того, что не будешь пугать. Просто пройдешь мимо. Или, если он уже спит, сделаешь его сон чуть теплее. Чуть добрее. Это не сложно.

— Не сложно, — эхом повторила фигура. — Я попробую.

* * *

Урок четвертый. Имя.

— Тебе нужно имя, — сказала Луна как-то вечером. — Нельзя быть просто "фигурой" или "тенью". У каждого должно быть имя.

— А зачем?

— Чтобы к тебе обращались. Чтобы ты знала, что ты — это ты. Чтобы другие знали, как тебя звать.

Фигура задумалась. Перебрала варианты:

— Тень Селестии?

— Длинно.

— Кара?

— Слишком агрессивно.

— Мрак?

— Слишком мрачно.

— А что, если... — фигура замялась, — что, если назвать меня как-то... по-другому? Не страшно?

Луна посмотрела на неё. На пустое лицо, на робкий огонек в глубине черных глаз, на неуклюжую попытку быть хорошей.

— А хочешь, я назову тебя... Люми? — предложила Луна.

— Люми? — Фигура склонила голову. — Это от слова "люминесценция"? Свечение?

— Ну да. Ты же все-таки из света родилась. Из солнечного света, пусть и перекрученного через призму злости. А в тебе есть свечение. Я вижу.

— Люми, — повторила фигура, пробуя имя на вкус. — Лю-ми. Мне нравится. Это... это не страшно.

— Не страшно, — подтвердила Луна. — Доброе имя. Для доброй тени.

— Я не добрая, — вздохнула Люми. — Я злая. Я из злости сделана.

— А вот и нет, — возразила Луна. — Ты сделана из эмоций. Злость — это только одна из них. А если ты научишься чувствовать другие, ты станешь другой. Это как с тестом: можно испечь горький хлеб, а можно сладкий. Главное — ингредиенты правильно смешать.

Люми улыбнулась. На этот раз улыбка вышла почти нормальной.

— Я буду учиться, — пообещала она. — Смешивать ингредиенты.

* * *

Урок пятый. Встреча с «оригиналом».

Этот урок Луна назначила специально. Люми должна была встретиться с Селестией — не во сне, не в кошмаре, а в реальности, за чашкой чая.

Селестия отнеслась к идее скептически, но согласилась. Ради сестры.

— Садись, — пригласила она Люми, указывая на кресло напротив. — Чай будешь?

— Я не знаю, что такое чай, — честно призналась Люми.

— Горячий напиток. Из трав. С сахаром и сливками. Очень вкусно.

— Я не пью, — пожала плечами Люми. — У меня нет рта. То есть есть, но он не для еды. Он для... ну, для звуков.

— Тогда просто посиди, — кивнула Селестия. — Послушай.

Они сидели молча. Селестия пила чай, Люми смотрела на нее пустыми глазами и пыталась понять, что чувствует.

— Ты на меня злишься? — наконец спросила Люми.

— За что?

— За то, что я пугала твоих пони. Что позорила твое имя. Что была твоей тенью, но не той, которой ты гордилась бы.

Селестия задумалась. Поставила чашку, посмотрела на Люми долгим, внимательным взглядом.

— Знаешь, — сказала она наконец, — я тысячу лет думала, что у меня нет тени. Что я слишком светлая, слишком чистая, слишком правильная для теней. А оказалось, что тень есть. И она огромная. И она живая. И она — это я. Мои недостатки, мои ошибки, моя неспособность быть везде и сразу, моя усталость, которая копилась веками. Ты не чужая, Люми. Ты — моя.

Люми вздрогнула. Ее лицо на миг стало настоящим — растерянным, удивленным, почти детским.

— Ты не злишься?

— Нет, — улыбнулась Селестия. — Я благодарна. Ты показала мне то, чего я не замечала. Ты заставила меня задуматься. Ты, пусть и страшными методами, но сделала важное дело. Теперь моя очередь — делать важное дело для тебя.

— Какое?

— Учить тебя быть счастливой, — просто ответила Селестия. — Если ты, конечно, захочешь.

Люми молчала долго. Потом, впервые за все свое существование, заплакала.

Слезы были черными, густыми, похожими на смолу. Они капали на пол, оставляя темные пятна, но Селестия не морщилась. Она просто сидела рядом и ждала.

— Я никогда... — всхлипывала Люми, — никогда не думала... что могу быть... счастливой... Я думала, моя судьба — пугать... наказывать... исчезнуть, когда меня перестанут бояться...

— Не исчезнешь, — твердо сказала Селестия. — Будешь жить. Со мной. С нами. Со всеми, кто захочет тебя принять. А кто не захочет — тех мы научим. Понемногу.

— А если не научатся?

— Значит, будем жить без них, — пожала плечами Селестия. — Не всем же нравиться.

Люми улыбнулась сквозь слезы.

— Ты странная, — сказала она. — Совсем не такая, как я думала.

— А какая я, по-твоему?

— Я думала, ты холодная. Высокая. Недоступная. А ты... ты теплая. Как солнце. Настоящее. Которое греет, а не жжёт.

Селестия протянула копыто и осторожно коснулась щеки Люми.

— Солнце бывает разным, — сказала она. — Главное — чтобы те, кто под ним, знали: оно всегда вернется. Даже после самой темной ночи.

Люми кивнула и, повинуясь внезапному порыву, прижалась к Селестии. Та обняла ее в ответ, и в этой странной паре — белая принцесса и ее черная тень — было что-то до боли правильное.

Луна, наблюдавшая за этой сценой из-за двери, тихонько вытерла слезу. Кажется, всё налаживалось.

* * *

А в мире снов, тем временем, пони начинали забывать о страшных кошмарах. Им снились цветные сны, добрые сны, смешные сны. И только иногда, самым отъявленным матерщинникам, являлась во сне высокая белая фигура с пустыми глазами и строго говорила:

— Будьте здоровы! И следите за языком, пожалуйста!

После чего исчезала, оставляя после себя лишь легкое чувство стыда и желание извиниться перед солнцем.

Что некоторые, кстати, делали. Искренне. И с большой благодарностью.

Глава 13

В которой тень обретает голос, пони обретают покой, а Фенси Пентс — новый кошмар.

-

Прошёл месяц с тех пор, как у принцессы Луны появилась помощница.

Маленькая тень по имени Люми освоилась в мире снов на удивление быстро. Она больше не пугала пони без разбора, не материлась (ну, почти), и даже научилась улыбаться так, чтобы от этой улыбки не хотелось залезть под кровать.

Правда, иногда случались казусы.

* * *

Грузовой пони по имени Хеви Хуф возвращался домой после тяжёлой смены. Солнце пекло, телега скрипела, копыта гудели, а впереди ждала только холодная каша и жалоба от начальника на сломанную ось.

— Чтоб эту Селестию... — начал было Хеви Хуф, но вовремя прикусил язык.

Он оглянулся.

Сзади, ровно в том месте, куда падала его тень, стояла ОНА. Высокая, белая, с пустыми черными глазами и короной на голове.

— Вы что-то хотели сказать? — вежливо поинтересовалась фигура.

— Я... я... — залепетал грузовой. — Я ничего не говорил! Я просто... просто вспомнил, что надо маму проведать!

— Маму — это хорошо, — одобрила фигура. — Мам надо уважать. А солнце — тем более. Оно, между прочим, светит для всех. И для вас тоже.

— Я понял! — выпалил Хеви Хуф. — Больше не буду! Честное грузовое!

— Ну смотрите, — кивнула фигура и растаяла в воздухе.

Хеви Хуф выдохнул, и дал себе зарок: никогда больше не ругаться на принцесс, солнце и прочие светила. Мало ли что.

* * *

Луна отчитывала Люми. Не строго, но внушительно.

— Ты зачем напугала маленького Джамп Тейкера?

— Я не пугала! — возмутилась Люми. — Я просто пришла проверить, как он спит!

— А зачем ты встала в углу и смотрела на него пустыми глазами?

— Ну... чтобы лучше видеть?

— Он проснулся с криком и полчаса не мог уснуть!

Люми виновато потупилась. Её лицо, которое теперь почти всегда имело черты Селестии (но с мягким, лунным отливом), выражало искреннее раскаяние.

— Я не хотела, — прошептала она. — Я просто забыла, что я страшная. Для маленьких.

— Для маленьких ты должна быть невидимой, — наставительно сказала Луна. — Или доброй. Выбирай.

— А как быть доброй, если у меня лицо такое?

— Улыбайся. Мягко. Как я тебя учила.

Люми попыталась улыбнуться. Получилось кривовато, но уже не жутко.

— Ладно, — вздохнула Луна. — В следующий раз просто стой за шторкой. И не дыши.

— Я и так не дышу, — обиделась Люми.

— Тем более.

* * *

Селестия и Люми сидели на балконе королевской резиденции. Селестия пила чай, Люми смотрела на закат.

— Красиво, — сказала Люми.

— Ты про закат?

— Про всё. Про то, что я могу на него смотреть. Раньше я была только во снах. Там всё серое, не такое. А тут — цвета, запахи, тепло... Я никогда не думала, что реальность может быть такой... вкусной.

— Реальность не вкусная, — улыбнулась Селестия. — Реальность — это просто реальность. Но в ней есть чай. А чай — вкусный.

— Я не пью чай, — напомнила Люми.

— Значит, будешь просто сидеть и наслаждаться компанией.

— А это вкусно?

— Это лучше, чем вкусно, — Селестия коснулась крылом плеча Люми. — Это — тепло.

Люми замерла. Потом осторожно, боязливо придвинулась ближе и положила голову Селестии на плечо.

— Тёплое, — согласилась она.

Они сидели так до самой темноты, пока луна не поднялась высоко-высоко и не позвала Люми на работу.

— Я пойду, — вздохнула Люми. — Надо следить за снами.

— Иди, — кивнула Селестия. — И помни: ты теперь не пугало. Ты — хранительница.

— Постараюсь, — улыбнулась Люми и растворилась в воздухе, оставив после себя лишь лёгкий холодок.

Селестия допила чай и посмотрела на небо.

— Хорошая у нас тень, сестричка, — прошептала она.

— Лучшая, — отозвалась Луна откуда-то из темноты.

* * *

Фенси Пентс давно не видел кошмаров. С тех пор, как Луна разобралась с той историей, сны его были спокойны, а финансовые пирамиды во сне строились ровно и не рушились.

Но этой ночью ему приснилось нечто странное.

Он сидел в своём кабинете, пересчитывал монеты, и вдруг заметил, что в углу комнаты кто-то стоит.

— Кто здесь? — настороженно спросил Фенси.

Из тени выступила фигура. Высокая, белая, с короной на голове. Но вместо пустоты на лице были глаза — черные, грустные, понимающие.

— Здравствуйте, Фенси Пентс, — сказала фигура. — Помните меня?

— Ты... — Фенси попятился. — Ты та, кто... тот круп... тот кошмар...

— Тот самый, — кивнула фигура. — Но теперь я другая.

— Другая?

— Меня зовут Люми. Я работаю с принцессой Луной. Слежу за снами.

— И... и зачем ты пришла? — Фенси всё ещё трясся, но уже не так сильно.

— Проверить, как вы. И сказать спасибо.

— Спасибо? — изумился Фенси. — За что?

— За то, что вы были первым, — улыбнулась Люми. — Первым, кто своим кошмаром показал, что проблема существует. Если бы не ваш сон с монеткой и... кхм... крупом, Луна могла бы не заметить. А так — заметила. И спасла меня.

— Спасла?

— От самой себя. Я была злой, страшной, пугающей. А теперь я... ну, почти нормальная. Учусь.

Фенси помолчал. Потом осторожно спросил:

— И ты не будешь меня больше пугать?

— Нет, — покачала головой Люми. — Если вы не будете ругаться на мою... ну, на ту, чья я тень.

— На принцессу Селестию? — уточнил Фенси.

— На неё.

— Я с тех пор ни разу! — горячо заверил Фенси. — Даже мысленно! Я вообще про неё только хорошее думаю! Солнце её прекрасное, грива шикарная, управление мудрое...

— Верю, — усмехнулась Люми. — Спокойной ночи, Фенси Пентс. Пусть вам снятся только прибыли.

— И тебе... то есть, спокойной ночи! — крикнул вдогонку Фенси.

Люми растаяла.

А Фенси Пентс проснулся. Посмотрел в потолок, подумал о том, какие странные бывают сны, и снова уснул — уже без всяких сновидений.

Просто спал. Спокойно. Как все нормальные пони.

* * *

Луна сидела в тронном зале снов и просматривала отчёты. Люми парила рядом, заглядывая через плечо.

— Смотри, — Луна ткнула копытом в одну из граф. — Уровень мата во снах существенно снизился.

— Это хорошо? — спросила Люми.

— Это прекрасно. Значит, пони стали вежливее.

— Или просто боятся, — хмыкнула Люми.

— Или просто боятся, — согласилась Луна. — Но результат один. Ты молодец.

Люми засмущалась. Её щёки (которые теперь почти всегда были видны) слегка порозовели.

— Я старалась, — прошептала она.

— Знаю, — Луна обняла её крылом. — И дальше старайся. Но помни: ты теперь не одна. Мы с тобой. Я, Селестия, все, кто знает правду. У тебя есть дом.

— Дом, — повторила Люми, пробуя слово на вкус. — У меня никогда не было дома.

— Теперь есть.

Луна подхватила магией новый лист отчётов. Люми парила рядом, читая тексты, разложенные на столе, как вдруг замерла и уставилась в одну точку.

— Луна, — позвала она с недоумением в голосе. — А тут такое бывает?

— Что именно? — спросила Луна.

— Вот смотри. — Люми ткнула копытцем в один лист. — Пони пишут про какой-то сон. Говорят, там была... история? Про тени и проклятия? И в конце спрашивают: «Под какими психотропами автор писал?»

Луна отложила бумаги. Внимательно вчиталась.

— Хм. Любопытно.

— Это плохо? — забеспокоилась Люми. — Психотропы — это что-то опасное?

— В некотором роде, — усмехнулась Луна. — Но здесь, кажется, имеется в виду другое.

— А что?

Луна встала, подошла к окну, из которого открывался вид на ночной Кантерлот. Помолчала, собираясь с мыслями.

— Видишь ли, Люми, есть такие пони... Они не спят, как все. Они видят сны наяву. Выдумывают истории, населяют их странными существами, заставляют их говорить, любить, бояться. А потом записывают это всё — и другие пони читают.

— Как мы сейчас? — удивилась Люми.

— Как мы сейчас, — кивнула Луна. — Только мы читаем жалобы. А они читают... приключения.

— И при чём тут психотропы?

— А это такой способ сказать: «То, что ты написал, настолько необычно, что кажется — без посторонней помощи тут не обошлось». — Луна улыбнулась. — На самом деле это комплимент.

— Комплимент? — Люми склонила голову. — Странный какой-то. Почему нельзя просто сказать «классно»?

— Можно. Но это же скучно, — Луна подмигнула. — А тот, кто писал эту историю, скучного явно не любит.

— А под чем он писал? — не унималась Люми. — Ну, если не под психотропами?

Луна задумалась. Потом хитро прищурилась.

— Под воздействием любви к Эквестрии. Под впечатлением от всех нас. Под музыку, которая играла у него в голове, пока он придумывал, как ты будешь говорить «будьте здоровы» матерщинникам.

— А-а-а, — протянула Люми, хотя ничего не поняла. — Это разрешено?

— В Эквестрии — да, — кивнула Луна. — У нас вообще много чего разрешено. Главное, чтобы в конце всё было хорошо.

— А в той истории, которую читали эти пони... там всё хорошо?

Луна нашла нужную страницу, пробежала глазами.

— Судя по всему, да. Там тень обрела дом. И научилась пить чай. Не пить, конечно, а просто сидеть рядом. Но это тоже прогресс.

Люми засмущалась. Поправила корону — маленькую, подаренную Луной, чтобы не пугать пони пустым лицом).

— А можно... можно я тоже когда-нибудь научусь писать истории?

— Зачем?

— Ну... чтобы другие тени знали, что не обязательно быть страшными. Что можно стать... кем-то.

Луна посмотрела на неё долгим, тёплым взглядом.

— Думаю, твоя история уже написана, — сказала она. — Теперь другие будут про тебя писать.

— Правда?

— Правда. Вот увидишь.

Они помолчали. Где-то в мире снов мирно посапывали тысячи пони, и никому из них не снились кошмары. Только иногда — странные, цветные, причудливые сны про то, как маленькая тень учится быть доброй.

— Луна, — вдруг сказала Люми.

— М?

— А можно я иногда буду всё-таки немножко пугать? Самых отъявленных? Которые специально, со зла?

Луна задумалась. Потом хитро прищурилась.

— Можно, — разрешила она. — Но с одним условием.

— С каким?

— После того, как напугаешь, будешь приходить к ним в следующий сон и извиняться.

— Чего?! — возмутилась Люми.

— А что? Пусть знают, что даже у страха есть совесть.

Люми фыркнула, но спорить не стала. В конце концов, за месяц она поняла главное: Луна хоть и строгая, но справедливая. И если она что-то говорит — значит, так надо.

— Договорились, — вздохнула Люми.

— Умница, — улыбнулась Луна. — А теперь — спать. Завтра новый день. Новые сны. Новая работа.

— А ты?

— А я посижу рядом. Посмотрю, чтобы тебе ничего плохого не снилось.

— Мне никогда ничего не снится, — напомнила Люми. — Я же тень.

— Тем более, — сказала Луна и погасила свет.

В темноте было тихо и спокойно. Где-то вдали мерцали звёзды, где-то рядом дышала ночь, а между ними, на границе сна и яви, парила маленькая тень, у которой теперь было имя, дом и две принцессы, готовые всегда прийти на помощь.

И это было хорошо.

КОНЕЦ

* * *

Послесловие.

Если вы, дорогие читатели, вдруг захотите ночью выругаться на солнце, которое вчера пекло слишком сильно, или на принцессу, которая сегодня встала не вовремя — вспомните про Люми.

Она всё слышит.

И она очень старается быть вежливой.

Но у неё не всегда получается.

Так что — будьте здоровы!

И следите за языком, пожалуйста.

* * *

Листай на следующую главу.

Глава 1

В которой идеальный план даёт трещину, а принцесса видит своё отражение не там, где надо.

-

Принцесса Твайлайт Спаркл обожала списки.

Она обожала всё, что с ними связано: идеально ровные строчки, аккуратные галочки напротив выполненных дел, чувство контроля над хаосом реальности и тот особенный момент, когда отмечается последний пункт и можно выдохнуть с чистой совестью.

Списки были её якорем, её компасом, её личной магией, которая работала безотказно даже тогда, когда аликорнья или единорожья магия давали сбой.

И этим утром список был особенно длинным.

Твайлайт сидела за своим карто-столом в замке дружбы. Солнце только-только поднялось, заливая комнату золотистым светом, но принцесса его не замечала. Она смотрела на список.

— Так, — бормотала она себе под нос, водя копытом по пергаменту. — В десять — встреча с министрами по поводу нового указа о библиотечных филиалах. В одиннадцать — открытие нового класса в школе для одарённых единорогов в Кантерлоте, речь на пять минут, не больше, Селестия предупреждала, что они не любят длинных речей. В двенадцать — обед с делегацией из Седельной Арабии, надо не забыть про их обычай — трижды похвалить еду, даже если она невкусная…

— Твайлайт!

Голос ворвался в зал вместе с розовым вихрем, который материализовался в Пинки Пай. Пинки стояла посреди кабинета, тяжело дыша, и сжимала в копытах огромный торт, украшенный таким количеством разноцветных конфетти, что он напоминал скорее взрыв на кондитерской фабрике, чем десерт.

— Твайлайт, смотри, что я испекла! — выпалила Пинки, водружая торт на стол прямо поверх списка. — Это торт «Сюрприз»! Потому что внутри сюрприз! Я сама не помню какой, потому что положила туда всё, что нашла на кухне! Может быть, там вишня, а может быть, мой старый носок! Ха-ха! Веселье начинается!

Твайлайт уставилась на торт. Крем медленно растекался по пергаменту, заливая пункты «встреча с министрами» и «речь для школы одарённых». Розовые, голубые и жёлтые разводы смешивались в праздничную кашу, которая имела мало общего с аккуратными строчками, которые она выводила полчаса.

— Пинки… — медленно начала Твайлайт, чувствуя, как где-то в груди зарождается знакомое, пульсирующее тепло тревоги. — Мой список…

— Ой, список! — Пинки махнула копытом, смахивая со стола несколько капель крема прямо на пол. — Да ладно тебе со списками! Ты и так всё помнишь! Ты же принцесса! У тебя память, как у… как у… ну, как у принцессы!

— Пинки, я не могу всё помнить! — Твайлайт вскочила, пытаясь спасти остатки списка, но крем уже пропитал пергамент насквозь. — У меня двадцать семь дел на сегодня! Двадцать семь! И каждое требует внимания, подготовки, идеального исполнения! А теперь я даже не знаю, в каком порядке они идут!

— В порядке веселья! — радостно объявила Пинки. — Сначала — торт, потом — всё остальное! Это же очевидно!

Она отломила огромный кусок от торта и протянула Твайлайт. Изнутри торта торчало что-то подозрительно похожее на… да, это был носок. Розовый, в горошек, с надписью «Счастье» вышитой блёстками.

— Видишь, сюрприз! — засияла Пинки. — Я же говорила!

Твайлайт закрыла глаза. Глубоко вдохнула. Выдохнула. Открыла глаза. Торт никуда не делся. Носок никуда не делся. Пинки никуда не делась.

— Пинки, — сказала она максимально спокойным голосом, каким только могла говорить принцесса, у которой только что уничтожили план дня, — спасибо большое за торт. Он прекрасный. Очень… сюрпризный. Но мне нужно готовиться ко встрече, и я…

— Ой, да расслабься ты! — Пинки хлопнула её по спине так, что Твайлайт чуть не врезалась мордой в остатки торта. — Всё будет хорошо! Ты же Твайлайт! Ты всегда справляешься! А я побежала, мне надо ещё Радуге торт отнести, она обещала научить меня новому трюку, если я принесу ей что-нибудь вкусненькое!

И Пинки исчезла так же внезапно, как появилась, оставив после себя запах ванильного крема и лёгкого хаоса.

Твайлайт посмотрела на торт. Посмотрела на испорченный список. Посмотрела на часы. До встречи с министрами оставалось сорок пять минут. А ей ещё надо было:

1. Восстановить список по памяти.

2. Проверить, не забыла ли она что-то важное.

3. Подготовить документы.

4. Умыться, потому что на морде остались следы крема.

5. И главное — успокоиться.

— Я справлюсь, — сказала она вслух. — Я всегда справляюсь. Я принцесса. Я аликорн. Я…

Она подошла к зеркалу, висящему на стене, чтобы стереть крем с морды, и замерла.

В зеркале, позади её отражения, стояла ОНА.

Фигура была чуть ниже самой Твайлайт, но выглядела высокой из-за неестественной вытянутости. Тёмно-фиолетовая шерсть, почти чёрная, с лиловым отливом. Грива и хвост — чернильные, переливающиеся, как масляная плёнка на воде, стекающие каплями на пол. Крылья небрежно сложены на боках, перья взъерошены. Глаза — большие, тёмно-синие, с вертикальными зрачками, и в них, как в бездонных колодцах, отражались бесконечные ряды книжных полок. Рог — чёрный, слегка искривлённый, с едва заметной трещиной у основания. Кьютимарка — не звезда, а чёрная дыра с расходящимися трещинами.

И она смотрела на Твайлайт. Спокойно, внимательно, оценивающе.

Твайлайт резко обернулась.

Позади неё в зале никого не было.

Она повернулась обратно к зеркалу. Там была только она сама — растрёпанная, с кремом на морде, с испуганными глазами.

— Привидится же… — прошептала Твайлайт, проведя копытом по зеркалу.

Зеркало было холодным и гладким. Никаких следов таинственной фигуры.

— Я просто устала, — сказала она себе. — Недосып. Стресс. Торт Пинки. Наверное, там действительно был её носок, и он что-то такое… магическое… или просто старый… надо выкинуть этот торт…

Она наскоро умылась, привела гриву в порядок, восстановила список по памяти — двадцать пять пунктов из двадцати семи — неплохо, учитывая обстоятельства, схватила документы и выбежала из комнаты.

Она не заметила, что в углу зеркала, в самом краешке, на долю секунды мелькнула тень. Тёмно-фиолетовая, с чернильным хвостом. И улыбнулась.

* * *

Встреча с министрами прошла… приемлемо.

Твайлайт успела вовремя, раздала документы, ответила на вопросы, подписала указы. Никто не заметил, что внутри у неё всё дрожит. Никто не спросил, почему она то и дело оглядывается на окна, на двери, на тени в углах.

Только один момент заставил её сердце пропустить удар.

Министр сельского хозяйства, пожилой пони по имени Грин Лииф, развернул карту с предполагаемыми зонами для новых библиотек и ткнул копытом в точку.

— Вот здесь, Ваше Высочество, мы планируем построить филиал. Удобное место, рядом с рынком, хороший поток посетителей…

Твайлайт кивнула, взяла карту, чтобы рассмотреть поближе, и вдруг в отражении на глянцевой поверхности бумаги увидела ЕЁ. Ту же самую фигуру. Стоящую позади неё, прямо посреди зала заседаний, среди важных министров, которые ничего не замечали.

Твайлайт резко обернулась.

— Ваше Высочество? — обеспокоенно спросил Грин Лииф. — Всё в порядке?

— Да, — выдохнула Твайлайт, никого не найдя. — Да, конечно. Просто показалось. Продолжайте.

Министры переглянулись, но промолчали.

Встреча продолжилась.

* * *

К вечеру Твайлайт была на пределе.

Она сидела в своей комнате, обложившись книгами и отчётами, и пыталась разобраться с документами по налогам. Цифры прыгали перед глазами, строчки сливались, мысли путались.

— Я должна сосредоточиться, — приказала она себе. — Я — принцесса дружбы. Я — правительница. Я не имею права на ошибку. Одна ошибка — и весь отчёт полетит в тартарары. А за ним — бюджет на следующий год. А за бюджетом — школы. А за школами — жеребята. Я не могу подвести жеребят.

Она писала, перепроверяла, исправляла, писала снова.

— Тринадцатая страница, — бормотала она. — Пункт 4.2.3. Разъяснения по льготам для малообеспеченных семей… надо свериться с первоисточником… где первоисточник…

Она потянулась за книгой и замерла.

Книга лежала на столе. Но на её обложке, в отражении лакированной поверхности, снова была ОНА. Сидела прямо напротив Твайлайт, положив подбородок на копыта, и внимательно смотрела.

— Ты устала, — сказала фигура. Голос был тихий, почти ласковый, и очень похожий на голос самой Твайлайт. Только глубже, темнее, без той жизнерадостной нотки, которая обычно звучала в речи принцессы. — Ты очень устала. Но ты не можешь остановиться, правда?

Твайлайт не ответила. Она смотрела на фигуру, не в силах пошевелиться.

— Потому что если ты остановишься, — продолжала фигура, — ты начнёшь думать. А если ты начнёшь думать, ты вспомнишь обо всех ошибках, которые уже сделала. Обо всех, которые ещё сделаешь. О том, что ты недостаточно хороша. Что ты никогда не была достаточно хороша. Что ты просто притворяешься, а на самом деле…

— Замолчи, — прошептала Твайлайт.

— Замолчать? — Фигура склонила голову. Чернильная грива капнула на стол, оставляя тёмное пятно. — Но я же говорю правду. Ту самую, которую ты боишься сказать себе. Я — твой голос, Твайлайт. Самый честный. Самый страшный. Самый…

Твайлайт резко раскрыла книгу.

Фигура исчезла.

В комнате было тихо. Только часы тикали где-то в углу, отсчитывая секунды до полуночи.

Твайлайт сидела, тяжело дыша, и смотрела на листы. Потом медленно, очень медленно, закрыла книгу снова.

Никого.

— Я схожу с ума, — прошептала она. — Я точно схожу с ума. Как в тот раз, с письмом Селестии. Только тогда я хотя бы понимала, почему. А сейчас… сейчас я просто устала. Просто перетрудилась. Просто…

Она отложила книгу. Подошла к окну, распахнула его, впуская ночной воздух.

Луна светила ярко, заливая комнату серебристым светом. Где-то вдалеке ухала сова. Мир был спокоен, тих, нормален.

— Я просто устала, — повторила Твайлайт. — Завтра высплюсь, и всё пройдёт. Обязательно пройдёт.

Она погасила свет и забралась в постель.

Долго ворочалась, не могла уснуть. А когда наконец провалилась в сон, ей приснилась библиотека.

Бесконечная, тёмная, с рядами книг, уходящими в никуда. И среди этих рядов, где-то далеко-далеко, горел одинокий огонёк.

Твайлайт пошла на свет.

Шла долго, очень долго, пока не поняла, что огонёк не приближается. Что она идёт на месте. Что книги вокруг шевелятся, шепчут, перелистывают сами себя.

Она открыла одну наугад.

Страницы были пусты.

Открыла другую — пусто.

Третью, четвёртую, десятую — все пустые, чистые, белые, как снег.

— Где слова? — прошептала Твайлайт. — Где все слова?

— Ты их стёрла, — раздался голос отовсюду и ниоткуда. — Ты перепроверяла так часто, что стёрла всё. Теперь здесь пустота. И в этой пустоте — только я.

Твайлайт обернулась.

Фигура стояла прямо перед ней. Близко, очень близко. В упор смотрела пустыми глазами, в которых отражались бесконечные ряды пустых книг.

— Кто ты? — спросила Твайлайт.

— Я — то, что ты боишься увидеть в зеркале, — ответила фигура. — Я — твоя тень. Та, что живёт внутри. Та, что говорит правду, когда ты молчишь. Та, что видит каждую твою ошибку и никогда не прощает.

— У меня нет тени, — возразила Твайлайт. — Аликорны не отбрасывают теней. Мы — свет.

— Свет всегда отбрасывает тень, — усмехнулась фигура. — Просто иногда ты стоишь так, что не видишь. Но я есть. Я всегда была. И теперь я здесь.

Она протянула копыто. Чёрное, чернильное, с длинными потеками, тягуче капающими на пол

— Меня зовут Инферна, — сказала она. — И у нас с тобой долгий разговор. Очень долгий. Обо всех твоих «недостаточно». Обо всех «надо лучше». Обо всех ночах без сна, когда ты грызёшь себя за каждую мелочь.

Твайлайт попятилась.

— Я не хочу с тобой разговаривать.

— Не хочешь? — Инферна склонила голову. — А кто же тогда звал меня все эти годы? Кто твердил «я должна быть лучше» каждую ночь? Кто не давал себе покоя, покоя, покоя? Я не сама пришла, Твайлайт. Ты меня пригласила. Каждым сомнением, каждым страхом, каждой бессонной ночью. Я — твоё самое заветное желание. Я — твоя мечта о совершенстве. Только теперь эта мечта обрела голос.

Твайлайт хотела закричать, но голос пропал.

Хотела убежать, но ноги не слушались.

Хотела проснуться — и провалилась в темноту.

* * *

Она проснулась с криком.

Сердце колотилось где-то в горле, простыня была мокрая от пота, грива растрепалась и торчала в разные стороны. За окном только начинал разгораться рассвет.

— Это был сон, — прошептала Твайлайт. — Просто сон. Просто кошмар. От недосыпа. От стресса. От…

Она посмотрела на прикроватный столик.

Там, на стопке книг, лежал лист бумаги. Чистый, белый, идеально ровный. И на нём чернильными буквами было написано всего одно слово:

«Поговорим?»

Почерк был её собственным.

Твайлайт смотрела на лист долго, очень долго. Потом аккуратно сложила его вчетверо и убрала в ящик стола.

— Это просто совпадение, — сказала она вслух. — Я сама это написала во сне и не помню. Лунатизм. Бывает.

Она встала, подошла к зеркалу, чтобы привести себя в порядок.

Из зеркала на неё смотрела усталая, растрёпанная принцесса с тёмными кругами под глазами. И где-то глубоко внутри зрачков, в самой их глубине, на долю секунды мелькнула тёмно-фиолетовая фигура с чернильной гривой.

Твайлайт зажмурилась. Открыла глаза.

В зеркале была только она.

— Я справлюсь, — сказала она своему отражению. — Я всегда справляюсь. Я принцесса. Я аликорн. Я…

Она не договорила. Потому что в углу зеркала, едва заметно, тень и блики света сложились в улыбку.

— Посмотрим, — прошелестело в тишине.

Глава 2

В которой тень начинает говорить, а принцесса — сомневаться в своей адекватности.

-

Три дня Твайлайт делала вид, что ничего не случилось.

Три дня она вставала по расписанию, завтракала по расписанию, проводила встречи по расписанию и улыбалась по расписанию. Список дел был восстановлен, отпечатан заново и лежал на столе под защитным стеклом, чтобы никакой торт, даже самый сюрпризный, не мог его испортить.

Всё шло идеально.

Кроме одного: Инферна никуда не делась.

Она не являлась каждый день. Не кричала, не пугала, не лезла в глаза. Она просто была. Где-то на границе зрения, в отражениях витрин, в бликах на воде, в тенях по углам. Твайлайт ловила себя на том, что постоянно оглядывается, постоянно проверяет зеркала, постоянно ждёт.

— Ты себя накручиваешь, — сказала она себе на третье утро, стоя в ванной и глядя в зеркало. Зеркало молчало, показывая только усталую принцессу с кругами под глазами. — Это просто стресс. Недосып. Воображение разыгралось. Такое бывает. У всех бывает. Ты же читала книги по психологии. Галлюцинации на почве переутомления — классика.

Она улыбнулась своему отражению. Отражение улыбнулось в ответ. Всё было нормально.

— Вот видишь, — сказала Твайлайт, выключая свет и выходя из ванной. — Никого нет.

— Ты уверена?

Голос раздался откуда-то из-за спины. Тихий, спокойный, очень знакомый.

Твайлайт резко обернулась.

В коридоре было пусто. Только длинная тень от вешалки тянулась по полу, и в ней, на долю секунды, мелькнуло что-то тёмное.

— Нет, — твёрдо сказала Твайлайт. — Тебя не существует. Ты — плод моего воображения. Продукт стресса. Я отказываюсь с тобой разговаривать.

— А кто тебя просит разговаривать? — отозвался голос уже где-то впереди. — Я просто говорю. А ты слушаешь. Ты всегда слушаешь. Даже когда молчишь.

Твайлайт зажмурилась, досчитала до десяти и открыла глаза.

Коридор был пуст. Тень от вешалки была просто тенью.

— Я справлюсь, — прошептала она. — Я справлюсь, я справлюсь, я справлюсь…

И пошла на завтрак.

Завтрак проходил в компании Пинки, которая успела за утро испечь три новых торта и теперь пыталась скормить их всем присутствующим.

— Твайлайт, попробуй этот! — Пинки придвинула к ней тарелку с чем-то розовым и пузырящимся. — Это торт «Утренний взрыв»! Внутри шипучка! Если съесть слишком быстро, из ушей пойдёт дым!

— Спасибо, Пинки, — Твайлайт вежливо отодвинула тарелку. — Я лучше просто поем овсянку.

— Овсянку? — Пинки округлила глаза. — Ты серьёзно? Когда вокруг столько тортов? Ты что, заболела?

— Я просто… — Твайлайт запнулась, поймав в отражении чайника знакомый силуэт. — Я просто устала.

— Устала? — Рейнбоу Дэш, только что влетевшая в зал, плюхнулась на своё место и налила себе сок. — С чего бы? Ты же принцесса! У тебя куча помощников! Луйники там всякие…

— Луйники помогают с государственными делами, — ровно ответила Твайлайт. — Но не с… не со всем.

— А с чем они не помогают? — навострила уши Эпплджек.

Твайлайт посмотрела на неё. Эпплджек сидела напротив, спокойная, надёжная, с той особенной ямочкой между бровями, которая появлялась, когда она чувствовала, что подруге нужна помощь.

— Ни с чем, — быстро сказала Твайлайт. — Всё в порядке. Правда. Просто много работы.

— Много работы — это хорошо, — философски заметила Рарити, отщипывая кусочек от торта Пинки и рассматривая его на свет. — Это значит, что ты востребована. Что твои таланты нужны обществу. Что…

— Что можно свихнуться, — буркнула Радуга. — Ты на себя в зеркало давно смотрела, Твай? Круги под глазами — как у меня после трёх дней тренировок без сна.

— Я в порядке, — отрезала Твайлайт. — Спасибо за беспокойство.

Она встала из-за стола, чересчур резко, задела чайник, и тот опрокинулся бы, если бы Флаттершай не подхватила его на лету.

— Ой, осторожнее, — мягко сказала Флаттершай. — Ты какая-то… дёрганая. Точно всё хорошо?

— Да! — Твайлайт выпалила это громче, чем следовало. — Всё хорошо! Всё просто замечательно! У меня идеальный план, идеальное расписание, идеальная жизнь! И никаких… никаких…

Она осеклась, поймав взгляд Пинки. Пинки смотрела на неё не по-пинкински серьёзно. Глаза у неё были большие, розовые, ясные, и в них отражалось что-то, чего Твайлайт не хотела видеть.

— Ты разговаривала сама с собой сегодня утром, — тихо сказала Пинки. — Я слышала, когда проходила мимо твоей комнаты. Ты говорила: «Тебя не существует». С кем ты говорила, Твайлайт?

Повисла тишина.

Пять пар глаз смотрели на принцессу. В каждой паре было разное выражение: у Эпплджек — тревога, у Рарити — любопытство, у Радуги — непонимание, у Флаттершай — испуг, у Пинки — странная, пугающая серьёзность.

— Я… — Твайлайт сглотнула. — Я просто… репетировала. Речь. Для школы одарённых. Там сложный текст, я его повторяла вслух. Чтобы запомнить.

— А-а-а, — протянула Радуга, теряя интерес. — Ну, это нормально. Я тоже иногда разговариваю сама с собой, когда трюк новый разучиваю.

— Я тоже, — подхватила Рарити. — Иногда вслух проговариваю детали наряда, чтобы не забыть.

— И я, — кивнула Эпплджек, но в глазах у неё осталось сомнение.

Твайлайт выдохнула.

— Вот видите. Всё нормально.

Она быстро попрощалась и вышла, почти выбежала из столовой, неся перед собой, как щит, свою улыбку и свою ложь.

Пинки смотрела ей вслед долго, очень долго.

— Она врёт, — сказала Пинки тихо, когда дверь закрылась. — Я знаю, когда врут. Я чувствую это носом. Как фальшивые нотки в песенке. У неё внутри фальшивые нотки.

— Пинки, — начала Эпплджек, но та уже убежала — в другую сторону, не за Твайлайт.

— Надо последить, — донеслось уже из коридора. — Я послежу. Я умею следить незаметно. Я тень. Почти тень. Фиолетовая тень с пони внутри…

— С ней точно всё в порядке? — спросила Радуга, провожая Пинки взглядом.

— С Пинки? — уточнила Рарити. — Или с Твайлайт?

— С обеими.

Никто не ответил.

* * *

Твайлайт заперлась в библиотеке.

Это было её убежище, её крепость, её храм. Здесь пахло книгами, старым пергаментом и тишиной. Здесь каждая полка была знакома, каждая книга — друг, каждый корешок — обещание покоя.

Она села за свой стол, открыла толстенный блокнот, и попыталась сосредоточиться на отчёте по налогам.

Цифры плыли.

Она моргнула. Цифры встали на место. Она выдохнула. Цифры снова поплыли.

— Прекрати, — сказала она вслух. — Я знаю, что ты здесь. Хватит прятаться. Выходи.

Тишина.

— Я сказала — выходи!

Никого.

Твайлайт обвела взглядом библиотеку. Всё было на месте. Книги молчали, стулья стояли ровно, солнечные лучи падали на пол аккуратными прямоугольниками.

— Я схожу с ума, — прошептала она. — Я точно схожу с ума. Надо написать Луне. Луна знает про сны. Луна поможет. Луна…

— Луна не поможет.

Голос раздался прямо над ухом.

Твайлайт подскочила, опрокинув стул, и замерла.

Инферна сидела на подоконнике. Не в отражении, не в тени, не за спиной — просто сидела, поджав под себя копыта, и смотрела на Твайлайт своими бездонными глазами.

— Привет, — сказала она спокойно. — Давно не виделись. Три дня, если быть точной. Я считала.

— Ты… — Твайлайт попятилась, врезалась в стол, опрокинула стопку бумаг. — Ты существуешь. Ты реальна. Ты…

— Тише-тише, — Инферна подняла копыто, призывая к тишине. — Кричать не надо. Никто не услышит. Я позаботилась.

— О чём ты?

— О том, что в этой библиотеке сейчас только мы. Твои друзья далеко. Прислуга занята. Даже Спайк ушёл за покупками. — Инферна улыбнулась. — Я умею ждать. И выбирать момент.

Твайлайт вцепилась в стол, чтобы не упасть. Сердце колотилось где-то в горле, перед глазами плыло.

— Чего ты хочешь? — выдохнула она.

— Хочу? — Инферна склонила голову, и чернильная грива капнула на пол, оставляя тёмное пятно. — Я ничего не хочу, Твайлайт. Я просто есть. Я существую. Я — часть тебя. Та часть, которую ты так старательно прячешь.

— Я ничего не прячу!

— Правда? — Инферна спрыгнула с подоконника и подошла ближе. Её копыта ступали бесшумно, не оставляя следов. — А кто вчера ночью лежал без сна и думал: «Я недостаточно хороша для этой встречи»? А кто позавчера переписывал один и тот же абзац двадцать раз, потому что первая буква показалась кривой? А кто…

— Хватит!

— Хватит? — Инферна остановилась в шаге от Твайлайт. — Ты правда думаешь, что если я замолчу, эти мысли исчезнут? Они никуда не денутся, Твайлайт. Они всегда с тобой. Просто раньше ты их не слышала. А теперь — слышишь. Потому что я дала им голос.

Твайлайт смотрела на неё. На это странное существо, которое было одновременно чудовищно чужим и до боли знакомым. Та же форма морды, те же пропорции, те же жесты. Но всё — искажённое, вывернутое, тёмное.

— Ты не я, — сказала Твайлайт. — Ты не можешь быть мной.

— Конечно, — легко согласилась Инферна. — Я — лучше. Я — та, кем ты пытаешься стать. Совершенная. Безупречная. Без права на ошибку. Ты мечтаешь обо мне каждую ночь. Ты стремишься ко мне каждый день. И когда ты наконец меня создала — ты меня боишься. Ирония.

— Я тебя не создавала!

— О, создала. Ещё как. — Инферна обвела копытом библиотеку. — Всё это — твоё стремление к идеалу. Каждая книга на этой полке — попытка стать лучше. Каждый отчёт — страх ошибиться. Каждая бессонная ночь — погоня за совершенством. Я не пришла извне, Твайлайт. Я выросла изнутри. Как сорняк в идеально подстриженном саду.

Твайлайт молчала. Она не знала, что сказать. Потому что каждое слово Инферны было… правдой. Страшной, неудобной, но правдой.

— Что ты хочешь со мной сделать? — спросила она наконец.

— Сделать? — Инферна удивилась, кажется, искренне. — Ничего. Я не враг тебе, Твайлайт. Я — твой друг. Самый честный. Самый преданный. Я никогда не солгу тебе, не приукрашу, не пожалею. Я буду говорить правду. Всегда. Даже когда больно. Даже когда невыносимо. Потому что только правда делает нас сильнее.

— Это не правда, — возразила Твайлайт. — Это жестокость.

— Жестокость? — Инферна шагнула ещё ближе, и теперь они стояли нос к носу. — А ты знаешь, что такое настоящая жестокость? Настоящая жестокость — это врать себе, что ты хороша, когда внутри всё кипит от недовольства. Настоящая жестокость — это улыбаться друзьям, когда хочется кричать от усталости. Настоящая жестокость — это быть принцессой дружбы и ненавидеть себя за каждую ошибку. Я просто говорю это вслух. Чтобы ты перестала прятаться.

Твайлайт почувствовала, как к глазам подступают слёзы.

— Уходи, — прошептала она. — Пожалуйста. Уходи.

— Не могу, — покачала головой Инферна. — Я — это ты. Куда я уйду? От себя не убежишь. Можно запереться в библиотеке, можно завалить себя работой, можно улыбаться и делать вид, что всё хорошо. Но я останусь. Потому что я — твой самый страшный секрет. И самый честный друг.

Она протянула копыто и коснулась щеки Твайлайт. Прикосновение было холодным, чуть влажным, как чернила.

— Я подожду, — сказала Инферна. — Ты позовёшь. Всегда зовёшь. Когда станет совсем невмоготу. Когда перестанешь притворяться. Когда поймёшь, что я — единственная, кто тебя понимает.

Она отступила, шагнула в тень и растворилась.

Твайлайт стояла посреди библиотеки, дрожа всем телом. На щеке, там, где коснулось копыто Инферны, осталось тёмное чернильное пятно.

Она подошла к зеркалу, висящему на стене, и долго смотрела на своё отражение.

Пятно было на месте.

— Это реально, — прошептала она. — Всё это реально. Она существует. Она… она часть меня.

Она провела копытом по пятну. Оно не стёрлось. Только размазалось чуть шире, превратившись в тёмный полумесяц на фиолетовой шерсти.

— Надо умыться, — сказала Твайлайт. — Надо… надо подумать. Надо…

Она вышла из библиотеки, стараясь не смотреть по сторонам. Прошла в ванную, включила воду, начала тереть щёку.

Пятно не сходило.

— Что за… — Она тёрла сильнее, мылом, щёткой, чем придётся. Бесполезно. Чернила въелись в шерсть намертво.

— Не старайся, — раздалось из-за спины.

Твайлайт замерла. Медленно подняла голову и посмотрела в зеркало.

Инферна стояла позади неё. Но в отражении, не в комнате — именно в отражении, как будто она жила по ту сторону стекла.

— Это теперь навсегда, — сказала Инферна. — Маленький сувенир от меня. Чтобы ты помнила: я есть. Я рядом. Я всегда буду рядом.

— Зачем? — выдохнула Твайлайт. — Зачем ты это делаешь?

— Затем, что ты нужна мне, — ответила Инферна. — А я — тебе. Мы — одно целое, Твайлайт. И чем быстрее ты это примешь, тем легче нам обеим будет жить.

Она грустно улыбнулась.

— Я подожду, — повторила она. — Ты позовёшь.

И исчезла.

Твайлайт смотрела на своё отражение. На тёмное пятно на щеке. На свои глаза, в которых застыл ужас.

— Я не позову, — прошептала она. — Никогда.

Но в глубине зрачков, в самом их центре, на долю секунды мелькнула тёмная фигура с чернильной гривой.

И кивнула.

* * *

В Кантерлотском замке, в своей спальне, принцесса Луна резко открыла глаза.

— Странно, — пробормотала она. — Кто-то зовёт меня во снах. Кто-то очень знакомый. Кто-то… в беде.

Она прислушалась к себе, к ночному ветру, к шёпоту сновидений.

— Твайлайт? — удивлённо спросила Луна в пустоту. — Что с тобой, маленькая принцесса?

Ответа не было. Только тихий, едва слышный голос где-то на грани восприятия:

— Я не позову… никогда…

— Позовёшь, — вздохнула Луна. — Всегда зовут. Вопрос только — когда.

Она откинулась на подушку и закрыла глаза. Завтра будет долгий день. А может, и ночь. Она чувствовала — начинается что-то большое.

Что-то, что потребует всех её знаний о тенях.

И о Люми.

— Надеюсь, ты готова учить, помощница, — прошептала Луна в темноту. — Потому что ученица у нас будет та ещё.

Где-то в глубине её гривы тихо хмыкнула Люми.

— Я всегда готова, — донеслось оттуда. — Особенно учить тех, кто считает себя идеальным.

— Вот и отлично.

Луна уснула.

* * *

А Твайлайт в Понивилле всё стояла перед зеркалом и смотрела на чернильное пятно, которое никак не хотело исчезать.

И думала: «Может, позвать? Может, она права? Может…»

— Нет, — отрезала она вслух. — Я справлюсь сама. Я всегда справляюсь сама.

Где-то в глубине зеркала тихо рассмеялись.

— Посмотрим.

Глава 3

В которой подруги замечают странное.

-

Три дня Твайлайт носила на щеке чернильное пятно и делала вид, что так и было задумано.

— Это новая мода, — объясняла она Рарити, когда та с профессиональным интересом разглядывала отметину. — В Кантерлоте сейчас все так ходят. Асимметричные пятна. Очень стильно.

Рарити прищурилась, склонила голову, обошла Твайлайт кругом и цокнула языком.

— Дорогуша, я, конечно, слежу за модой, но чтобы асимметричные пятна на морде — это что-то новенькое. И, прости за прямоту, выглядит это так, будто ты испачкалась в чернилах и не заметила.

— Я заметила, — Твайлайт улыбнулась самой убедительной улыбкой из своего арсенала. — И именно это и задумано. Эпатаж. Смешение стилей. Высокая мода и случайность. Понимаешь?

— Понимаю, — медленно протянула Рарити. — Но если честно, дорогуша, случайность в моде — это всегда результат колоссальной работы. А у тебя на морде просто чернильное пятно.

— Рарити, пожалуйста, — Твайлайт почувствовала, как внутри закипает раздражение. — Я принцесса. Я имею право носить на морде что хочу. Даже чернила.

— Конечно-конечно, — отступила Рарити, но в глазах у неё осталось выражение, которое Твайлайт видела уже много раз: «я не верю ни единому твоему слову, но спорить не буду».

— Спасибо за понимание, — отчеканила Твайлайт и вышла из комнаты, стараясь держать спину прямо, а голову — высоко.

Она прошла по коридору, завернула за угол и прислонилась к стене, закрыв глаза.

— Зачем ты это сделала? — прошептала она в пустоту. — Зачем оставила мне эту метку? Чтобы все смотрели? Чтобы все спрашивали? Чтобы я не могла притворяться?

— А ты притворяешься? — раздалось из-за спины.

Твайлайт обернулась. В конце коридора, в тени, стояла Инферна. Не в отражении — вживую, настоящая, твёрдая.

— Ты... — Твайлайт оглянулась по сторонам. — Ты не можешь здесь быть. Здесь светло. Тени почти нет.

— Тени нет? — Инферна усмехнулась и шагнула в полосу солнечного света, падающего из окна. Солнечные лучи прошли сквозь неё, не встретив препятствия, и на полу под ней не образовалось тени. — Я не нуждаюсь в темноте, Твайлайт. Я — темнота. Я везде, где есть ты. А ты — везде.

— Уходи, — прошептала Твайлайт. — Пожалуйста. Ради всего святого, уходи. Мне нужно работать. Мне нужно быть нормальной. Мне нужно...

— Быть идеальной? — подсказала Инферна. — Да, я знаю. Ты всегда хочешь быть идеальной. И знаешь что? Пока я рядом, ты никогда не будешь идеальной. Потому что идеал не может иметь теней. А у тебя — есть я.

Она шагнула ближе, и Твайлайт почувствовала холод, исходящий от неё. Не физический холод — душевный.

— Я не уйду, — сказала Инферна. — Я буду с тобой всегда. На каждом совещании, на каждом обеде, в каждой бессонной ночи. Я буду смотреть на тебя из каждого зеркала, из каждой лужи, из каждой полированной поверхности. Ты будешь видеть меня всегда. Потому что я — это ты.

Она протянула копыто и коснулась чернильного пятна на щеке Твайлайт. Пятно запульсировало тёплым светом, и на секунду Твайлайт показалось, что оно стало чуть больше.

— Это мой подарок, — прошептала Инферна. — Моя метка. Чтобы ты помнила: я здесь. Я всегда здесь. И я никогда тебя не брошу. В отличие от некоторых.

— Кого? — выдохнула Твайлайт.

— Подумай сама, — усмехнулась Инферна и растаяла в воздухе.

Твайлайт стояла в коридоре, прижимая копыто к щеке, и пыталась отдышаться.

— С кем это ты разговариваешь?

Голос раздался так неожиданно, что Твайлайт подпрыгнула на месте.

Перед ней стояла Пинки. Не весёлая, не прыгающая, не с тортом. Серьёзная Пинки, которая бывает только в самые важные моменты.

— Я... — Твайлайт сглотнула. — Я просто... репетировала речь.

— Речь? — Пинки склонила голову. — С кем? Со стеной?

— С воображаемым собеседником, — выпалила Твайлайт первое, что пришло в голову. — Это техника. Для улучшения ораторских навыков. Нужно представлять, что перед тобой оппонент, и отвечать на его вопросы. Очень полезно.

— А-а-а, — протянула Пинки. — Я тоже так иногда делаю. Только мой воображаемый собеседник обычно говорит: «Пинки, съешь ещё тортик!» А я отвечаю: «Не могу, я на диете!» А он: «Какой диете? Ты же Пинки!» А я: «В том-то и дело!» И мы смеёмся. — Она запнулась. — Только твой собеседник, похоже, не смеялся. Ты выглядела испуганной.

— Я не испуганная, — быстро сказала Твайлайт. — Я сосредоточенная. Это разные вещи.

— Сосредоточенная, — повторила Пинки. — Ага. А пятно на щеке — это мода?

— Да, — с вызовом ответила Твайлайт. — Мода.

— Ага, — снова сказала Пинки. — Ну ладно. Я пойду. Тортики стынут.

Она развернулась и пошла по коридору, но на полпути остановилась и обернулась.

— Твайлайт, — сказала она тихо. — Если тебе нужна помощь — ты знаешь, где нас искать. Мы всегда рядом. Даже если ты разговариваешь со стеной. Особенно если со стеной.

И ушла.

Твайлайт смотрела ей вслед и чувствовала, как к горлу подступает ком.

— Они не поймут, — прошептала она. — Никто не поймёт.

— Я понимаю, — отозвалась Инферна из пустоты. — Я всегда понимаю.

— Замолчи, — устало сказала Твайлайт. — Просто замолчи.

И пошла в библиотеку. Работать. Спасаться. Делать вид, что всё нормально.

* * *

К вечеру того же дня Эпплджек сидела на крыльце своего дома и смотрела на закат.

Рядом приземлилась Радуга Дэш, тяжело дыша после тренировки.

— Чего грустишь? — спросила она, вытирая пот со лба.

— Не грущу, — ответила Эпплджек. — Думаю.

— О чём?

— О Твайлайт.

Радуга закатила глаза.

— Опять ты со своей гиперопекой. С ней всё нормально. Ну, устала немного. Ну, круги под глазами. Ну, пятно на морде. Подумаешь. У меня тоже бывает, когда я неделю тренируюсь без перерыва.

— У тебя бывает пятно на морде?

— Ну... нет. Но усталость — бывает.

— Вот именно, — Эпплджек покачала головой. — Она не просто устала, Рэйнбоу. Она — другая. Она смотрит сквозь нас. Она разговаривает сама с собой. Она...

— Она принцесса, — перебила Радуга. — У них это в порядке вещей. Селестия тоже иногда разговаривает с солнцем. Я слышала.

— С солнцем — это одно. А с пустотой — другое.

Радуга нахмурилась.

— С какой пустотой?

— Не знаю. Но она есть. Я чую. Как чуют засуху перед тем, как она придёт.

Они помолчали.

— Что будем делать? — спросила наконец Радуга.

— Наблюдать, — ответила Эпплджек. — И ждать. Она сама придёт, когда будет готова. А мы будем рядом.

— А если не придёт?

— Придёт. Куда она денется.

* * *

В библиотеке Твайлайт сидела за столом и смотрела на книги.

Страницы больше не были пустыми. Но слова на них... менялись.

Она читала один и тот же абзац уже пять раз, и каждый раз он звучал по-новому.

«Принцесса Твайлайт Спаркл была идеальной правительницей...» — гласила первая версия.

«Принцесса Твайлайт Спаркл старалась быть идеальной правительницей...» — вторая.

«Принцесса Твайлайт Спаркл отчаянно пыталась быть идеальной правительницей, но у неё не получалось...» — третья.

— Прекрати, — сказала она в пустоту. — Это не смешно.

— А кто смеётся? — отозвалась Инферна, появляясь из-за книжного шкафа. — Я абсолютно серьезна. Ты не идеальна. Ты никогда не была идеальна. И никогда не будешь. Чем быстрее ты это примешь, тем легче станет.

— Легче не станет, — возразила Твайлайт. — Если я перестану стремиться к идеалу, я перестану быть собой.

— А кто ты? — Инферна подошла ближе. — Кто ты без своих списков, без своих планов, без своей бесконечной гонки за совершенством? Кто ты, Твайлайт? Ты хоть раз задавала себе этот вопрос?

Твайлайт открыла рот, чтобы ответить, и поняла, что не знает.

— Вот видишь, — удовлетворённо кивнула Инферна. — Ты не знаешь. Потому что ты никогда не была собой. Ты всегда была тем, кем тебя хотели видеть. Сначала — Селестия. Потом — друзья. Потом — подданные. А теперь — я. Единственная, кто говорит тебе правду.

— Ты не правда, — прошептала Твайлайт. — Ты — ложь. Ты — мой страх.

— Страх — это тоже правда, — возразила Инферна. — Самая честная правда, какая только бывает.

Она села напротив, взяла с полки книгу, раскрыла наугад и прочитала вслух:

— «Принцесса Твайлайт Спаркл боялась, что однажды все поймут: она — самозванка. Что она не достойна своей короны, своей магии, своей дружбы. Что она просто притворяется, и однажды притворство кончится».

Она закрыла книгу и посмотрела Твайлайт прямо в глаза.

— Это написано не в книге, — сказала она. — Это написано у тебя в сердце. Я просто прочитала вслух.

Твайлайт молчала. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с чернильным пятном и оставляя на шерсти тёмные дорожки.

— Что мне делать? — спросила она наконец.

— Принять, — ответила Инферна. — Принять, что ты не идеальна. Что ты имеешь право на ошибку. Что твои друзья любят тебя не за совершенство, а за то, что ты — это ты. И что я — часть тебя. Не враг, не проклятие, не наказание. А просто... тень. Которая всегда рядом.

— А если я не хочу тебя принимать?

— Тогда ты будешь страдать. Долго. Сильно. Пока не сломаешься. Или пока не поймёшь.

Инферна встала, подошла к окну и посмотрела на луну.

— Ты знаешь, что Луна тоже прошла через это? — спросила она. — У неё была тень. Найтмер Мун. Она пыталась её уничтожить, победить, запереть. А в итоге — приняла. И стала цельной.

— Откуда ты знаешь?

— Я много чего знаю, Твайлайт. Я — это ты. А ты много читала. В том числе про Луну.

Твайлайт уткнулась мордой в стол и закрыла глаза.

— Я устала, — прошептала она. — Я так устала.

— Я знаю, — отозвалась Инферна. — Отдохни. Я посторожу.

— Ты?

— А кто же ещё? Я — единственная, кто никогда тебя не бросит. Даже если ты захочешь.

Твайлайт не ответила. Она провалилась в сон прямо за столом, уткнувшись носом в раскрытую книгу.

Инферна подошла, осторожно накрыла её крылом (своим, тёмным, почти невесомым) и тихо запела колыбельную.

Голос у неё был странный — не то свой, не то чужой, не то вообще не понячий. Но Твайлайт во сне улыбнулась.

Впервые за много дней.

* * *

А утром её разбудил стук в дверь.

— Твайлайт! — Это была Пинки. — Твайлайт, открывай! Я принесла тебе завтрак! И торт! И ещё кое-что!

Твайлайт подняла голову со стола. Книга под щекой отпечаталась на морде рельефным узором. Чернильное пятно никуда не делось.

— Входи, — хрипло сказала она.

Пинки влетела в библиотеку с подносом, на котором громоздились тарелки, чашки и что-то розовое и пузырящееся.

— Я подумала, что ты могла не позавтракать! — объявила она, водружая поднос на стол. — Потому что ты вечно забываешь есть, когда работаешь! А я не забываю! Я никогда не забываю есть! И кормить друзей! Ешь!

Твайлайт посмотрела на еду. Есть не хотелось совсем. Но отказывать Пинки было бесполезно.

— Спасибо, — сказала она, отщипывая кусочек от чего-то съедобного.

— Пожалуйста! — Пинки присела рядом и уставилась на неё своими огромными глазами. — Ты в порядке?

— Да, — автоматически ответила Твайлайт.

— Врёшь, — спокойно сказала Пинки.

Твайлайт замерла с куском во рту.

— Что?

— Врёшь, — повторила Пинки. — Я же говорила: я чувствую, когда врут. Носом. А у тебя сейчас такой запах... как будто ты говоришь «да», а думаешь «нет». И ещё там есть что-то тёмное. Что-то, чего я не понимаю. Что-то, от чего мне страшно.

Твайлайт смотрела на неё и не знала, что сказать.

— Пинки, я...

— Не надо, — перебила Пинки. — Не говори ничего. Просто знай: мы здесь. Все. И когда ты будешь готова рассказать — мы послушаем. А пока — ешь. И спи. И не забывай, что ты не одна.

Она встала, чмокнула Твайлайт в щеку прямо поверх чернильного пятна и выпорхнула за дверь.

Твайлайт смотрела на закрытую дверь и чувствовала, как по щекам снова текут слёзы.

— Они правда здесь, — прошептала она. — Они правда...

— Они здесь, — подтвердила Инферна, появляясь в углу комнаты. — Но они не знают всей правды. И никогда не узнают. Потому что правда — только у нас с тобой.

— Замолчи, — устало сказала Твайлайт. — Хотя бы сейчас замолчи.

Инферна пожала плечами и растаяла.

Твайлайт доела завтрак, вытерла слёзы, умылась (пятно не смылось, конечно) и пошла на очередную встречу.

День начинался.

Она даже не подозревала, что этот день станет последним днём, когда она ещё пыталась справляться одна.

Глава 4

В которой библиотека становится ловушкой, а книги пусты, как надежда.

-

Твайлайт не спала третью ночь.

Она сидела в библиотеке, обложившись книгами, и пыталась найти ответ. Где-то в этих томах должно быть объяснение. Где-то должно быть написано, как избавиться от тени, которая говорит твоим голосом и смотрит твоими глазами.

Но книги молчали.

— Ты ищешь не там, — раздалось из темноты.

Инферна сидела в кресле напротив, поджав под себя копыта, и листала какой-то фолиант. Её чернильная грива стекала на пол, образуя тёмную лужицу.

— Я ищу там, где есть ответы, — огрызнулась Твайлайт, не поднимая головы.

— Ответов нет, — спокойно сказала Инферна. — Есть только вопросы. И ты это знаешь.

Твайлайт захлопнула книгу и уставилась на неё.

— Чего ты добиваешься? Зачем ты здесь? Чтобы свести меня с ума? Чтобы я провалила все дела? Чтобы все увидели, какая я на самом деле?

— А какая ты на самом деле? — Инферна склонила голову.

— Я… — Твайлайт запнулась. — Я не знаю. Я думала, что знаю. А теперь…

— А теперь ты видишь меня и думаешь, что я — это настоящая ты. Что я — твоя суть. Тёмная, несовершенная, ошибающаяся. И это тебя пугает больше всего.

Твайлайт молчала. Потому что Инферна была права.

— Знаешь, в чём ирония? — Инферна встала и подошла к окну. — Ты боишься меня, потому что я — правда. А правда, как известно, глаза колет. Но если ты посмотришь внимательно, то увидишь: я не враг. Я — зеркало. Я показываю тебе то, что ты прячешь. И если ты перестанешь прятать, я перестану быть страшной.

— И кем ты станешь?

— Собой, — пожала плечами Инферна. — Частью тебя. Не главной, не тёмной, не страшной. Просто частью. Которая есть у каждого. Которая помогает, а не мешает. Которая…

— Хватит! — Твайлайт вскочила. — Хватит говорить загадками! Хватит являться, когда я одна! Хватит…

Она не договорила. Потому что дверь библиотеки распахнулась, и на пороге появилась Пинки.

— Твайлайт! Я принесла… — Пинки замерла, глядя на пустое кресло, в котором только что сидела Инферна. — С кем ты разговаривала?

— Ни с кем, — быстро сказала Твайлайт. — Я читала вслух. Тренировала дикцию.

— Ага, — протянула Пинки. — А почему тогда у тебя такой взгляд, будто ты привидение увидела?

— Я не видела привидение.

— А кто там сидел? — Пинки ткнула копытом в кресло. — Я видела тень. Тёмную. С гривой, которая текла, как чернила.

Твайлайт похолодела.

— Ты… ты её видишь?

— Нет, — честно сказала Пинки. — Но я вижу, что ты на неё смотришь. И разговариваешь с ней. И боишься её. Кто это, Твайлайт?

Твайлайт открыла рот и закрыла. Потом открыла снова.

— Это… это моя тень.

— Тень? — Пинки нахмурилась. — У аликорнов нет теней. Ты сама говорила.

— Я ошибалась. Есть. И она… она живая. Она говорит. Она…

— Она здесь? Сейчас?

Твайлайт кивнула.

Пинки медленно обвела взглядом библиотеку. Подошла к креслу, потрогала его копытом. Постояла, прислушиваясь к чему-то.

— Я её не чувствую, — сказала она наконец. — Но я чувствую тебя. Ты напугана. Ты устала. Ты не спишь, не ешь, не улыбаешься. И у тебя на морде это пятно, которое не смывается. Твайлайт, нам нужна помощь.

— Нет! — выпалила Твайлайт. — Никому не говори! Пожалуйста! Я сама разберусь.

— Ты не разбираешься, — мягко сказала Пинки. — Ты тонешь. И я не дам тебе утонуть. Даже если ты будешь сопротивляться.

Она подошла к Твайлайт и обняла её. Крепко, по-пинкински, всем телом.

— Я рядом, — прошептала она. — Мы все рядом. И мы не отступим.

Твайлайт разрыдалась. Впервые за много дней она плакала не одна.

А в углу комнаты, в самой густой тени, стояла Инферна и смотрела на них.

— Правильно, — прошептала она. — Плачь. Выпускай. Это только начало.

И растаяла.

* * *

Утром Твайлайт проснулась в своей постели. Она не помнила, как оказалась здесь — видимо, Пинки дотащила.

На столике лежала записка:

«Я ничего не сказала остальным. Но если завтра не станет лучше — скажу. Ты не одна. Люблю. Пинки».

Твайлайт скомкала записку и спрятала в ящик.

— Она права, — раздался голос из зеркала. — Ты не одна. Но и не вместе. Ты между. Между нами и ими. Между правдой и ложью. Между светом и тенью.

— Замолчи.

— Не могу. Я — твой голос. А голос не молчит. Даже когда его просят.

Твайлайт посмотрела в зеркало. Инферна смотрела на неё оттуда, из зазеркалья, и улыбалась грустной улыбкой.

— Что мне делать? — спросила Твайлайт.

— Решать, — ответила Инферна. — Продолжать прятаться или принять. Бороться со мной или подружиться. Страдать или жить. Выбор за тобой.

— А ты?

— А я подчинюсь. Я — тень. Куда ты, туда и я.

Твайлайт долго смотрела на своё отражение. На чернильное пятно. На усталые глаза. На гриву, которая потеряла свой блеск.

— Я не знаю, как принять, — прошептала она.

— Начни с малого, — предложила Инферна. — Позволь мне быть рядом. Не прогоняй. Не бойся. Просто… быть.

— Это страшно.

— Знаю. Но в страхе нет ничего плохого. Плохо, когда он управляет тобой.

Твайлайт кивнула. Встала. Подошла к двери.

— Я пойду к друзьям, — сказала она. — Ты со мной?

— Я всегда с тобой.

Твайлайт вышла из комнаты. В коридоре было светло, солнечно, обычно. Но она знала: тень идёт следом.

Глава 5

В которой Луна вспоминает старые уроки и спешит на помощь.

-

Луна не спала.

Это не было чем-то необычным — её время начиналось с закатом, и сейчас, когда луна стояла высоко в небе, она чувствовала себя в своей стихии. Но сегодня что-то мешало. Какое-то смутное беспокойство, которое не давало сосредоточиться на отчётах, на снах подданных, на обычных ночных делах.

— Ты беспокоишься уже третий час, — раздалось из угла кабинета.

Люми сидела в кресле, поджав под себя копыта, и смотрела на Луну своими пустыми глазами. С тех пор как она стала жить с Луной, она научилась многим вещам: пить чай, улыбаться, и даже иногда шутить. Но сегодня в её голосе не было шутки.

— Что-то не так, — ответила Луна, откладывая перо. — Я чувствую. Кто-то зовёт во снах. Кто-то очень знакомый.

— Твайлайт? — догадалась Люми.

— Откуда ты знаешь?

— Я слышу, как ты думаешь о ней. — Люми пожала плечами. — Мы же связаны, забыла? Я — тень, ты — свет. Я чувствую твои мысли, когда ты не прячешь их.

Луна задумалась. Она действительно думала о Твайлайт последние дни. О её письмах, о её отчётах, о её вечной гонке за совершенством. И о странном беспокойстве, которое сквозило в каждой строчке.

— Она в беде, — сказала Луна. — Я не знаю, в какой именно, но чувствую. Что-то тёмное рядом с ней.

— Тень? — Люми оживилась. — Как я?

— Возможно. — Луна встала и подошла к окну. — Тени бывают разные. Ты родилась из проклятий, из злости, из внешней агрессии. А Твайлайт... она всегда была слишком строга к себе. Слишком требовательна. Слишком идеальна.

— Идеальных не бывает, — философски заметила Люми.

— Вот именно. И когда кто-то слишком долго притворяется идеальным, внутри рождается тень. Которая знает правду. Которая не прощает ошибок. Которая...

— Которая становится невыносимой, — закончила Люми. — Я знаю. Я была такой.

Луна обернулась и посмотрела на неё. Люми сидела в кресле, и в её пустых глазах плескалась тьма. Но это была не злая тьма — просто память о том, какой она была раньше.

— Что мне делать? — спросила Луна.

— То же, что сделала тогда со мной. — Люми встала и подошла к ней. — Иди к ней. Войди в её сны. Посмотри, что там. Поговори с ней. И с её тенью.

— А если тень не захочет говорить?

— Захочет. — Люми улыбнулась своей странной, почти нормальной улыбкой. — Тени всегда хотят, чтобы их услышали. Просто не все умеют слушать.

Кивнув, Луна села в кресло. Закрыла глаза. Сосредоточилась.

И шагнула в сон.

* * *

Она ожидала увидеть кошмар. Что-то страшное, тёмное, пугающее. Вместо этого она увидела библиотеку.

Обычную библиотеку, каких много в Кантелоте. Книжные шкафы, удобные кресла, тёплый свет ламп. Но что-то было не так. Книги на полках... шевелились. Они перелистывали сами себя, шептали, перешёптывались, и в их шепоте слышались знакомые слова.

«Недостаточно хорошо».

«Ошибка на третьей странице».

«Надо переделать».

«Ты могла быть лучше».

Луна пошла на звук. Между шкафами, меж бесконечных рядов, мимо книг, которые тянули к ней свои корешки, как живые существа.

В центре библиотеки, в круге света, сидела Твайлайт.

Она не спала. Она смотрела перед собой пустыми глазами и шевелила губами, беззвучно повторяя что-то.

— Твайлайт, — позвала Луна.

Твайлайт не ответила.

— Твайлайт!

Никакой реакции. Она была здесь, но не здесь. Тело сидело, а душа где-то блуждала.

— Она не слышит тебя.

Голос раздался из-за спины. Луна обернулась.

Перед ней стояла тень. Тёмно-фиолетовая, почти чёрная, с гривой, стекающей на пол чернильными каплями. С глазами, в которых отражались бесконечные ряды книг. С чёрной дырой вместо кьютимарки

— Ты — тень Твайлайт, — сказала Луна. Это был не вопрос.

— Я — Инферна, — ответила тень. — А ты — Луна. Принцесса ночи. Та, что приручила свою тень. И тень Селестии.

— Откуда ты знаешь?

— Я знаю всё, что знает Твайлайт. А она читала про тебя. Про Найтмер Мун. Про Люми. Про то, как ты...

— Это неважно, — перебила Луна. — Важно то, что ты здесь. И что ты мучаешь её.

— Я не мучаю. — Инферна покачала головой. — Я говорю правду. Ту, которую она боится услышать. Ту, от которой прячется за списками и планами. Я — её голос. Самый честный.

— Правда без любви — это жестокость, — тихо сказала Луна. — Я знаю. Я тоже так думала когда-то.

— И что ты сделала?

— Научилась любить свою тень. Приняла её. Подружилась.

Инферна усмехнулась.

— Ты — принцесса. У тебя были тысячи лет. А у Твайлайт — всего несколько дней. И она не умеет принимать. Она умеет только бороться.

— Тогда научи её, — предложила Луна. — Вместо того чтобы мучить, научи. Вместо того чтобы указывать на ошибки, помоги их исправить. Вместо того чтобы быть врагом, стань другом.

— А она захочет?

— Она захочет. Потому что она устала. Посмотри на неё.

Инферна посмотрела на Твайлайт. На её пустые глаза, на её осунувшуюся морду, на её дрожащие копыта.

— Она действительно устала, — тихо сказала Инферна. — Я не замечала.

— Ты не замечала, потому что ты — её усталость. Её страх. Её сомнения. Ты — часть её. И если она устала, ты устала тоже.

Инферна молчала долго. Потом подошла к Твайлайт и села рядом.

— Что мне делать? — спросила она.

— То же, что сделала Люми, — ответила Луна. — Ждать. Быть рядом. Не давить. И когда она будет готова — говорить. По-настоящему. Без жестокости. Без страха. Просто говорить.

— Я не умею.

— Научишься. У тебя есть время. И у неё есть время. И у меня есть время. Я помогу.

Инферна посмотрела на Луну. В её глазах впервые мелькнуло что-то, похожее на надежду.

— Ты правда поможешь?

— Правда. Я уже помогла одной тени. Помогу и второй.

Они сидели в тишине библиотеки, две тени и принцесса ночи, и ждали, когда Твайлайт проснётся.

А Твайлайт спала. И впервые за много дней ей снилось что-то не страшное. Ей снилась Луна, и тень, и тихий разговор о том, как быть собой.

Когда она проснулась, на подушке рядом лежало перо. Чёрное, с фиолетовым отливом, очень похожее на те, что росли на крыльях Инферны.

Твайлайт взяла перо в копыта и долго рассматривала.

— Спасибо, — прошептала она неизвестно кому.

Где-то в глубине комнаты тихо вздохнули.

И это был хороший знак.

Глава 6

В которой подруги входят в кошмар, но встречают не то, что ждали.

-

— Так не может продолжаться, — сказала Эпплджек.

Они собрались в библиотеке замка дружбы. Без Твайлайт. Она ушла на какую-то встречу в Кантерлот, и это был идеальный момент, чтобы поговорить начистоту.

— Я знаю, — кивнула Пинки. Обычно розовая, пушистая и бесконечно весёлая, сейчас она сидела тихо и серьёзно, поджав под себя копыта. — С ней что-то происходит. Что-то, чего я не понимаю.

— Это пятно, — добавила Рарити, поправляя очки. — Оно не смывается. Я видела такие пятна только раз в жизни — когда чернила въедались в ткань навсегда. Но на шерсти… это невозможно.

— А я слышала, как она разговаривает сама с собой, — тихо сказала Флаттершай. — Не так, как мы все иногда. А по-настоящему. С кем-то. Кто отвечает.

— И она перестала есть, — вставила Радуга Дэш. — Я замечала. Тарелки уходят почти полными. А она худеет прямо на глазах.

Эпплджек обвела всех взглядом.

— Мы должны что-то делать. Она наша подруга. Она в беде. И если она не хочет говорить сама, мы должны войти туда и посмотреть.

— Войти? — переспросила Рарити. — Куда?

— В её сны. — Эпплджек посмотрела на часы. — Луна обещала помочь. Она будет здесь с минуты на минуту.

В этот момент в библиотеке потемнело. Свет не погас, но стал каким-то другим — серебристым, лунным, прохладным.

— Я уже здесь, — раздался голос.

Луна стояла в центре комнаты. Рядом с ней, чуть позади, маячила тёмная фигура с пустым лицом — Люми.

— Ваше Высочество, — начала Эпплджек, но Луна остановила её жестом.

— Время для титулов потом. Сейчас важна Твайлайт. Вы готовы?

— К чему именно? — спросила Радуга.

— Войти в её сон. Это не опасно, если соблюдать правила. Но есть одно «но».

— Какое?

— Там есть она. Инферна. Тень Твайлайт. Она может показаться вам… разной. Потому что каждый из вас увидит в ней своё.

— Своё? — не поняла Рарити.

— Тени отражают не только того, кому принадлежат. Они отражают и тех, кто на них смотрит. Инферна — это страхи Твайлайт. Но она также станет зеркалом для ваших страхов. Будьте готовы.

Пять подруг переглянулись.

— Я готова, — сказала Эпплджек. — Ради неё — всё что угодно.

— Я тоже, — кивнула Пинки.

— И я, — добавила Радуга, хотя в её голосе слышалась неуверенность.

— Мы все готовы, — тихо сказала Флаттершай.

Рарити просто кивнула.

— Тогда закройте глаза, — скомандовала Луна. — И держитесь за мысли друг о друге. Это поможет не потеряться.

Они закрыли глаза.

Мир покачнулся.

* * *

Они стояли в библиотеке. Но не в той, которую знали. Эта была бесконечной, тёмной, с рядами книг, уходящими в никуда. И тишина здесь была особенной — не пустой, а наполненной шёпотом.

— Где мы? — прошептала Флаттершай.

— Во сне Твайлайт, — ответила Луна, появляясь рядом. Люми осталась снаружи — «чтобы не пугать», как она сказала. — Идите вперёд. Она там, в центре. Но по дороге каждый из вас встретит… свою Инферну.

— Свою? — переспросила Радуга.

— Идите. И не бойтесь. Это только страхи.

Они пошли.

Первой отделилась Рейнбоу Дэш.

Она шла по бесконечному коридору, когда заметила впереди фигуру. Тёмную, с радужной гривой, которая не переливалась, а тускло мерцала, как угасающий свет.

— Привет, — сказала фигура. Голос был похож на голос самой Рейнбоу, только глубже, темнее, без обычной самоуверенности.

— Ты кто?

— Я — то, чего ты боишься. Я — та, кем ты станешь, если не успеешь.

— Не успею? Куда?

— Стать лучшей. Попасть в Вондерболты. Доказать всем, что ты чего-то стоишь. — Фигура шагнула ближе. — Ты бежишь, Радуга. Всю жизнь бежишь. От себя, от страха, от правды. А правда в том, что ты можешь не успеть.

— Не говори так! — выкрикнула Радуга. — Я успею! Я всё успею!

— Успеешь? — Фигура усмехнулась. — А сколько тебе лет? Сколько ещё тренировок впереди? Сколько раз ты упадёшь, прежде чем поймёшь, что не все мечты сбываются?

Радуга замерла. Эти слова били прямо в цель. В самое больное место.

— Замолчи, — прошептала она.

— Не могу. Я — твой страх. Я не молчу. Я кричу внутри тебя каждую ночь. Каждое утро. Каждый раз, когда ты смотришь в небо и думаешь: «А вдруг не получится?»

— Получится.

— Откуда ты знаешь?

Радуга не ответила. Она просто стояла и смотрела на своё отражение, искажённое страхом.

А потом вспомнила, зачем пришла.

— Ты не главная, — сказала она. — Главная — Твайлайт. И я здесь ради неё. А ты… ты подождёшь.

Она прошла мимо фигуры и пошла дальше, оставив свои страхи позади.

-

Флаттершай шла одна по бесконечному коридору, когда заметила впереди дрожащий силуэт.

Это была она. Только вся серая, блёклая, почти прозрачная.

— Ты боишься, — сказала фигура. — Боишься, что все уйдут. Что друзья забудут. Что животные перестанут тебя любить. Что ты останешься одна.

— Я не… — начала Флаттершай.

— Ты боишься, — повторила фигура. — Каждый раз, когда кто-то задерживается, ты думаешь: «Они ушли. Они больше не вернутся». Каждый раз, когда животное не подходит, ты думаешь: «Я сделала что-то не так». Ты живёшь в страхе, Флаттершай. Только прячешь его за тишиной.

Флаттершай хотела возразить, но слова застряли в горле.

— Ты права, — прошептала она наконец. — Я боюсь. Но я здесь не ради себя. Я здесь ради Твайлайт. И мой страх подождёт.

Она шагнула вперёд, и фигура растаяла.

-

Рарити шла, высоко подняв голову, но внутри у неё всё дрожало.

— Какая встреча, — раздалось из темноты.

Фигура была одета в идеальное платье, расшитое драгоценными камнями. Её грива сияла, копыта блестели, а взгляд был холодным, оценивающим.

— Ты — это я? — спросила Рарити.

— Я — это твой страх. Что ты недостаточно талантлива. Что твои наряды вторичны. Что в Кантерлоте смеются над тобой за спиной.

— Не смей так говорить! — вспыхнула Рарити. — Мои наряды лучшие!

— Лучшие в Понивилле, — уточнила фигура. — А в Кантерлоте? В Мэйнхэттене? В Лас Пегасе? Ты думаешь, ты гений? Ты просто провинциальная портниха, которая слишком высоко о себе мнит.

Рарити замерла. Каждое слово било в самое сердце.

— Ты не права, — сказала она тихо. — Я знаю, что я талантлива. Я знаю, что мои работы ценят. И даже если есть те, кто лучше, это не делает меня хуже.

— Уверена?

— Да. Потому что я здесь ради Твайлайт. А ты — просто страх. И ты останешься здесь.

Она прошла мимо, не оглядываясь.

-

Пинки шла и улыбалась. Но улыбка была натянутой.

— Привет, Пинки, — раздался голос.

Перед ней стояла Пинки. Только серая. Тихая. Грустная.

— Ты кто? — спросила Пинки.

— Я — то, кем ты станешь, если перестанешь смеяться. Если однажды поймёшь, что мир не такой уж весёлый. Что твои шутки никому не нужны. Что ты просто клоун, который всех раздражает.

— Неправда! — выкрикнула Пинки. — Все любят мои шутки!

— Все? — Серая Пинки склонила голову. — А Твайлайт? Она сейчас страдает, а ты бегаешь с тортами. Ты помогаешь? Или просто мешаешь?

Пинки замерла.

— Я… я хочу помочь, — прошептала она. — Я просто не знаю как.

— Вот видишь. Ты бесполезна. Ты всегда была бесполезна. Просто розовое пятно, которое прыгает и кричит.

Пинки смотрела на неё и чувствовала, как внутри всё сжимается.

— Ты не права, — сказала она наконец. — Я нужна. Я знаю, что нужна. Потому что друзьям нужна не только помощь. Им нужно тепло. И смех. И торт. И я это даю. А ты — просто страх. И ты не испортишь мой день.

Она прошла мимо, и серая Пинки растаяла в темноте.

-

Эпплджек шла последней.

— Ты долго, — раздалось из темноты.

Фигура стояла, прислонившись к книжному шкафу. Такая же, как Эпплджек, только глаза были пустыми, а знак отличия треснул пополам.

— Чего ты хочешь? — спросила Эпплджек.

— Чтобы ты признала. Что боишься.

— Чего?

— Что яблони засохнут. Что семья разорится. Что ты не справишься. Что все, кого ты любишь, уйдут, а ты останешься одна с пустыми полями.

— Я не боюсь, — твёрдо сказала Эпплджек.

— Врёшь. — Фигура шагнула ближе. — Ты боишься каждую ночь. Просто привыкла не показывать. Привыкла быть сильной. А внутри — страх. Огромный, как твои поля.

Эпплджек молчала.

— Да, я боюсь, — сказала она наконец. — Но страх не мешает мне делать то, что нужно. Я здесь. Я иду к подруге. И никакой страх меня не остановит.

Фигура усмехнулась.

— Посмотрим.

— Увидим.

Эпплджек прошла мимо.

-

Они встретились в центре библиотеки. Там, где в круге света сидела Твайлайт.

Она не спала. Она смотрела на них и улыбалась.

— Вы пришли, — сказала она.

— Мы всегда приходим, — ответила Эпплджек. — Только ты почему-то забываешь нас звать.

Твайлайт опустила глаза.

— Я боялась.

— Чего?

— Что вы увидите. Что я не идеальна. Что во мне есть… тень.

— Во всех есть тень, — мягко сказала Флаттершай. — И это нормально.

— Но ваши тени не разговаривают с вами.

— Наши тени — это мы сами, — сказала Радуга. — И мы с ними договорились. Ты можешь так же.

— Я пытаюсь.

— Мы поможем, — кивнула Пинки. — Для этого мы здесь.

Твайлайт посмотрела на них. На каждую. На уставшую, но решительную Эпплджек. На встрепанную, но не сломленную Радугу. На тихую, но твёрдую Флаттершай. На гордую, но открытую Рарити. На серьёзную, но любящую Пинки.

— Спасибо, — прошептала она.

— Не за что, — ответили они хором.

А где-то в темноте, за пределами круга света, стояла Инферна и смотрела на них.

— Повезло тебе, — сказала она тихо. — С такими друзьями.

— Повезло, — согласилась Твайлайт. — И тебе тоже. Потому что они теперь и твои друзья.

Инферна улыбнулась. Впервые за всё время — искренне, тепло, по-настоящему.

И шагнула в свет.

Глава 7

В которой Инферна защищает диссертацию и доказывает, что она права.

-

Луна снова шла по бесконечной библиотеке.

Книжные шкафы уходили в темноту, терялись где-то за горизонтом, и каждый был заполнен томами в одинаковых переплётах. Ни названий, ни имён авторов — только пустые корешки, только молчание.

— Ты долго, — раздалось из темноты.

Луна остановилась. Впереди, в круге тусклого света, стояла Инферна. Тёмно-фиолетовая, почти чёрная, с гривой, стекающей на пол чернильными каплями. Она выглядела иначе, чем в прошлую встречу — спокойнее, увереннее, словно успела подготовиться.

— Я шла, как только смогла, — ответила Луна. — Ты звала?

— Я не звала. Я просто не мешала тебе прийти. — Инферна усмехнулась. — Ты же принцесса снов, ты чувствуешь, где нужна. Вот и пришла.

— Зачем?

— Чтобы поговорить. По-настоящему. Без Твайлайт.

Луна нахмурилась. Она ожидала увидеть тень рядом с Твайлайт, а не отдельно от неё. Это было... неправильно.

— Где она?

— Спит. Я убаюкала её. Впервые за много дней она спит спокойно. Без кошмаров. Без страха. Без меня.

— Ты сделала это специально?

— Я сделала это, чтобы мы могли поговорить. Ты и я. Две тени. — Инферна склонила голову. — Ну, ты бывшая тень. Теперь ты свет. Но я помню, кто ты была. Найтмер Мун. Кошмар, который чуть не уничтожил Эквестрию.

— Это было давно.

— Было. Но не забылось. Ты знаешь, каково это — быть тенью. Знаешь, каково это — когда тебя боятся, ненавидят, хотят уничтожить. И ты знаешь, каково это — когда тебя принимают.

Луна молчала, ожидая продолжения.

— Я не такая, как ты, — сказала Инферна. — Ты была тенью Селестии, рождённой из ревности и обиды. А я — тень Твайлайт. Я рождена из её страха быть недостаточно хорошей. Из её бесконечной гонки за идеалом. Из каждой бессонной ночи, из каждой переписанной страницы, из каждого «я должна лучше».

— Я знаю.

— Ты не знаешь. — Инферна шагнула ближе. — Ты не знаешь, каково это — быть частью той, кто никогда не довольна собой. Она просыпается с мыслью «я должна», засыпает с мыслью «я не успела», и между этими мыслями нет места для покоя. Я чувствую это каждую секунду. Я живу этим. Я — это.

— И поэтому ты мучаешь её?

— Я не мучу. — Инферна покачала головой. — Я говорю правду. Ту самую, которую она боится услышать. Что она не идеальна. Что она ошибается. Что она никогда не будет достаточно хороша. Это не жестокость, Луна. Это реальность.

— Это не реальность. Это твоё искажённое восприятие.

— Моё? — Инферна усмехнулась. — Это её восприятие. Я только зеркало. Я отражаю то, что она думает о себе. Если бы она себя любила, я бы отражала любовь. Но она себя не любит. Она себя терпит. Она себя заставляет. Она себя мучает. А я просто... озвучиваю.

Луна смотрела на неё и видела боль. Настоящую, глубокую, спрятанную за цинизмом и усмешками.

— Ты не враг ей, — тихо сказала она. — Ты её часть. Самая несчастная.

— Я знаю. — Инферна отвернулась. — Я всегда знала. Но знание не делает легче.

— Что ты хочешь от меня?

— Я хочу, чтобы ты поняла. — Инферна повернулась обратно. В её глазах плескалась тьма, но в глубине горел крошечный огонёк. — Я не монстр. Я не ошибка. Я — результат. Результат тысяч часов сомнений, миллионов «надо лучше», бесконечных попыток быть кем-то другим. Твайлайт создала меня, потому что не могла принять себя. И теперь она меня боится. А я... я просто хочу, чтобы меня увидели.

— Я вижу тебя.

— Ты видишь. Но она — нет. Она смотрит на меня и видит только свой страх. Свою слабость. Свою ошибку. А я не ошибка, Луна. Я — правда.

Луна подошла ближе. Остановилась в шаге от Инферны.

— Ты права, — сказала она. — Ты — правда. Но правда бывает разной. Есть правда, которая убивает, и есть правда, которая исцеляет. Какую ты хочешь нести?

— Я не знаю другой. — Голос Инферны дрогнул. — Меня научили только этой. С детства. С первых дней. Твайлайт всегда говорила себе: «ты недостаточно хороша». И я повторяю это за ней. Я не умею по-другому.

— Научишься.

— Как?

— Как училась Люми. Как училась я. Шаг за шагом. Ошибка за ошибкой. День за днём. — Луна протянула копыто. — Я помогу.

Инферна смотрела на протянутое копыто долго, очень долго. Потом подняла глаза.

— А Твайлайт? Она захочет?

— Она захочет. Потому что она устала. И потому что она тебя любит. Даже если не знает этого.

— Любит? — Инферна усмехнулась. — Себя она не любит. Как она может любить меня?

— Себя она не любит, потому что не знает. Потому что боится заглянуть внутрь. Потому что прячется за списками и планами. Но ты — это она. И когда она примет тебя, она примет себя. И тогда...

— И тогда я исчезну? — перебила Инферна. — Стану ненужной? Растворюсь в её свете?

— Нет. — Луна покачала головой. — Ты станешь частью. Не главной, не тёмной, не страшной. Просто частью. Которая есть у каждого. Которая помогает, а не мешает. Которая напоминает, а не мучает.

Инферна молчала долго. Потом медленно, очень медленно, протянула своё копыто и коснулась копыта Луны.

Прикосновение было холодным, но не ледяным. Как ночной ветер.

— Я попробую, — сказала Инферна. — Но если она снова начнёт...

— Она начнёт. И ты напомнишь. Мягко. Без жестокости. Просто скажешь: «Ты устала. Отдохни». Это тоже правда.

— Правда?

— Правда. Самая настоящая. Потому что усталость — это тоже часть жизни. И её не надо бояться.

Инферна кивнула. В её глазах впервые мелькнуло что-то, похожее на надежду.

— Спасибо, — прошептала она.

— Не за что. — Луна улыбнулась. — Мы, тени, должны держаться вместе.

Инферна улыбнулась в ответ. Криво, неуверенно, но искренне.

— Иди, — сказала Луна. — Она просыпается. Ей нужна ты. Не враг, не судья, не палач. Просто ты.

Инферна кивнула и начала таять, растворяться в темноте.

— Луна, — донеслось уже из пустоты.

— Да?

— Ты правда думаешь, что у нас получится?

— Правда. Уже получается.

Тьма сомкнулась. Луна осталась одна в бесконечной библиотеке.

А где-то далеко, в мире яви, Твайлайт открыла глаза и увидела на подушке чёрное перо.

И впервые за долгое время не испугалась.

Глава 8

В которой Твайлайт спокойно общается с тенью совершенства.

-

Утро началось с тишины.

Твайлайт открыла глаза и долго лежала, глядя в потолок. Рядом на подушке всё ещё лежало чёрное перо — доказательство того, что вчерашний сон был не просто сном. Она протянула копыто, коснулась его. Перо было тёплым, почти живым.

— Оно настоящее, — раздался тихий голос.

Инферна сидела в кресле у окна. Не в тени, не в отражении — просто сидела, сложив копыта на коленях, и смотрела на Твайлайт спокойно, без обычной насмешки.

— Ты здесь, — сказала Твайлайт. Это был не вопрос.

— Я всегда здесь. Но сегодня я хочу поговорить по-другому.

— Как?

— Без страха. Без игр. Просто… поговорить.

Твайлайт села на кровати, прижимая перо к груди. Инферна не двигалась, не пыталась приблизиться или исчезнуть. Она просто ждала.

— О чём? — спросила Твайлайт.

— О тебе. Обо мне. О том, что мы обе устали.

— Ты устала? — Твайлайт удивилась искренне. — Ты же тень. Тени не устают.

— Тени устают, когда их носитель не даёт им покоя, — ответила Инферна. — Ты гоняешься за совершенством, и я гоняюсь вместе с тобой. Ты не спишь ночами, и я не сплю. Ты боишься ошибок, и я боюсь. Я — это ты, Твайлайт. Всё, что чувствуешь ты, чувствую и я. Только я не могу спрятаться за списками и планами. Я остаюсь с этим одна.

Твайлайт молчала. Она никогда не думала о своей тени как о живом существе со своими чувствами. Инферна всегда казалась ей врагом, наказанием, ошибкой. Но сейчас, глядя на неё, она видела только усталую, измученную копию себя.

— Прости, — прошептала Твайлайт. — Я не знала.

— Откуда тебе знать? — Инферна пожала плечами. — Мы не разговаривали. Мы только кричали друг на друга. Ты — от страха, я — от отчаяния.

— А сейчас?

— А сейчас я хочу попробовать по-другому. Луна сказала, что можно. Что ты можешь меня принять. Что мы можем быть… вместе.

— Луна? — Твайлайт нахмурилась. — Ты говорила с Луной?

— Во сне. Она приходила. Мы говорили. Она рассказала о своей тени, о Люми, о том, как они подружились. — Инферна встала и подошла ближе. — Если у неё получилось, почему у нас не должно?

Твайлайт смотрела на неё. На это странное существо, которое было одновременно таким чужим и таким родным. На чернильную гриву, стекающую на пол. На глаза, в которых отражались все её страхи. На чёрную дыру вместо знака отличия — символ всего, что она в себе ненавидела.

— Я не знаю как, — честно сказала она. — Я всю жизнь училась быть идеальной. А ты — напоминание, что это невозможно.

— Это не напоминание о невозможности, — тихо сказала Инферна. — Это напоминание о том, что идеал — это не цель. Идеал — это иллюзия. А реальность — это мы. Ты и я. Свет и тень. Ошибки и уроки. Всё вместе.

Она протянула копыто. Чёрное, чуть подрагивающее.

— Давай попробуем, — предложила она. — Вместе.

Твайлайт смотрела на протянутое копыто. Вспоминала все ночи, проведённые в страхе. Все моменты, когда она ненавидела это существо. Все слова, которые они друг другу сказали.

А потом вспомнила сон. Луну, сидящую рядом. Её тихий голос: «Правда без любви — это жестокость».

Она протянула своё копыто и коснулась копыта Инферны.

Прикосновение было тёплым. Не холодным, не пугающим — просто тёплым.

— Спасибо, — прошептала Инферна.

Впервые за всё время на её глазах блеснули слёзы. Чернильные, густые, медленно стекающие по щекам.

— Ты плачешь? — удивилась Твайлайт.

— Я никогда не плакала, — ответила Инферна. — Я не умела. А теперь… теперь, кажется, учусь.

Они сидели рядом, две Твайлайт — одна фиолетовая, другая чёрная, одна в слезах, другая в смятении. И впервые между ними не было стены.

— Что теперь? — спросила Твайлайт.

— Теперь будем жить, — ответила Инферна. — Просто жить. Не идеально. Не правильно. Просто… жить.

Твайлайт кивнула.

И впервые за долгое время улыбнулась.

* * *

В дверь постучали.

— Твайлайт! — голос Пинки. — Твайлайт, ты там? Я принесла завтрак! И торт! И всех остальных! Мы хотим с тобой поговорить!

Твайлайт посмотрела на Инферну. Та пожала плечами.

— Решай сама, — сказала она. — Я подожду.

— Ты не исчезнешь?

— Нет. Я больше не исчезаю. Я — часть тебя. А часть всегда остаётся.

Твайлайт встала, подошла к двери, открыла.

На пороге стояли все. Пинки с подносом, Эпплджек с серьёзным лицом, Радуга Дэш с настороженным взглядом, Рарити с озабоченной мордой, Флаттершай с тревогой в глазах. И Спайк, прижимающий к груди какую-то книгу.

— Мы волновались, — сказала Эпплджек. — Ты последние дни сама не своя.

— Я знаю, — кивнула Твайлайт. — Простите, что заставила волноваться.

— Так всё нормально? — недоверчиво спросила Радуга.

Твайлайт обернулась. Инферна стояла в углу комнаты, почти невидимая, и смотрела на неё спокойно, без страха, без злости.

— Да, — сказала Твайлайт, поворачиваясь к друзьям. — Всё нормально. Всё будет хорошо.

— А пятно? — спросила Рарити, глядя на чернильную метку на щеке.

— Останется, — улыбнулась Твайлайт. — Как напоминание.

— О чём?

— О том, что идеал — это скучно. А мы — живые.

Друзья переглянулись. Потом Пинки шагнула вперёд и обняла Твайлайт так крепко, что та пискнула.

— Я ничего не понимаю, — сказала Пинки в её гриву. — Но если ты счастлива, то и я счастлива. А ты выглядишь счастливой. Впервые за долгое время.

— Правда?

— Правда. У тебя глаза другие. Светлые.

Твайлайт посмотрела в сторону угла. Инферна кивнула и медленно растаяла в воздухе, оставив после себя только лёгкий запах чернил.

— Пойдёмте завтракать, — сказала Твайлайт. — Я всё объясню. Ну, или попытаюсь.

И они пошли. Все вместе. Как всегда.

* * *

Вечером того же дня Твайлайт сидела в своей комнате и смотрела на закат. Рядом, на подоконнике, лежало чёрное перо.

— Ты здесь? — тихо спросила она.

— Здесь, — отозвалась Инферна из отражения в стекле.

— Спасибо, что не ушла.

— Я не могла уйти. Я же часть тебя. Куда бы я делась?

— Не знаю. Но спасибо, что осталась.

Инферна улыбнулась. В отражении её улыбка выглядела почти нормальной.

— Знаешь, что самое смешное? — спросила она.

— Что?

— Я тоже тебя благодарна. Ты могла продолжать бороться. Могла ненавидеть. Могла запереть меня в самой глубокой тьме. А ты… ты протянула копыто.

— Ты первая протянула.

— Я училась у тебя.

Они помолчали.

— Что теперь будет? — спросила Твайлайт.

— Теперь мы будем жить, — ответила Инферна. — Работать, ошибаться, исправлять, радоваться, грустить. Всё вместе. Как и должно быть.

— А если я снова начну гоняться за идеалом?

— Я напомню, что идеала нет. Есть только мы.

Твайлайт кивнула. Посмотрела на закат. На тёмное небо, на котором уже зажигались первые звёзды.

— Луна придёт сегодня? — спросила она.

— Наверное. Ей интересно, как у нас дела.

— Хорошо. Я хочу её поблагодарить.

— Успеешь. У нас вся жизнь впереди.

Твайлайт улыбнулась. Впервые за долгое время ей не хотелось ничего планировать, ничего исправлять, ничего улучшать. Просто сидеть и смотреть на закат.

— Красиво, — сказала она.

— Очень, — согласилась Инферна.

И в отражении стекла, рядом с фиолетовой принцессой, сидела тёмная, и они улыбались одинаковыми улыбками.

Глава 9

В которой Твайлайт грезит о себе-идеальной.

-

— Я хочу тебе кое-что показать, — сказала Инферна.

Твайлайт сидела на краю кровати и сжимала в копытах чёрное перо. Утро только начиналось, солнце едва поднялось над горизонтом, но спать больше не хотелось. После вчерашнего разговора с Инферной внутри поселилось странное чувство — не покой, но и не тревога. Что-то среднее. Ожидание.

— Показать? — переспросила Твайлайт. — Что именно?

— Себя. Настоящую. Ту, которой ты пытаешься стать.

Инферна стояла в углу комнаты, почти невидимая в утреннем свете. Её чернильная грива мерцала, переливаясь тёмными огоньками, а в глазах горел тот самый странный отсвет, который Твайлайт заметила ещё вчера.

— Я не понимаю.

— Ты поймёшь. Закрой глаза.

— Зачем?

— Доверься мне. Хотя бы раз.

Твайлайт колебалась. Всё внутри кричало: «Опасно! Не надо! Это ловушка!» Но где-то глубже, под слоями страха и сомнений, шевельнулось любопытство. Что она хочет показать? Что там такого, чего Твайлайт ещё не видела?

Она закрыла глаза.

Мир покачнулся, поплыл, рассыпался на тысячи осколков и собрался заново.

Твайлайт стояла в Кантерлоте. Перед тронным залом. Знакомые двери, знакомая стража, знакомый запах свечей и старых ковров. Всё было как обычно.

И всё было неправильно.

— Смотри, — прошептала Инферна откуда-то сбоку. — Смотри внимательно.

Двери распахнулись.

В тронном зале шёл приём. Пони в нарядных одеждах, музыка, смех, сияние люстр. И в центре всего этого — ОНА.

Твайлайт.

Только другая. Идеальная.

Она двигалась плавно, говорила мягко, улыбалась ровно настолько, насколько нужно. Каждый жест был выверен, каждое слово точно, каждая улыбка — вовремя. Пони тянулись к ней, хотели поговорить, прикоснуться, получить её внимание. Она успевала во всём: кивнуть одному, улыбнуться второй, сказать пару слов третьей, четвёртой, пятой.

— Как она это делает? — выдохнула Твайлайт.

— Она — это ты, — ответила Инферна. — Только без сомнений. Без страха. Без усталости. Она знает, что права. Всегда. Во всём.

Картинка сменилась.

Идеальная Твайлайт сидела в библиотеке замка дружбы. Перед ней лежала стопка документов высотой с саму Твайлайт. Она просматривала их один за другим, подписывала, откладывала, брала следующий. Лицо спокойное, сосредоточенное, без тени усталости.

— Сорок семь отчётов за два часа, — прокомментировала Инферна. — Ни одной ошибки. Ни одной помарки. Ни одного сомнения.

— Это невозможно.

— Для тебя — да. Для неё — нет.

Картинка снова сменилась.

Идеальная Твайлайт стояла на сцене перед тысячами пони. Она говорила речь — о дружбе, о гармонии, о будущем Эквестрии. Голос звучал ровно, уверенно, убедительно. Пони слушали, затаив дыхание. Никто не кашлял, не шептался, не смотрел по сторонам.

— Она никогда не забывает текст, — шепнула Инферна. — Никогда не запинается. Никогда не сомневается, что говорит правильно.

— Это не я, — прошептала Твайлайт. — Это не может быть я.

— Это ты. Та, кем ты хочешь стать. Та, кем пытаешься быть каждый день. Та, кого никогда не сможешь достичь.

Картинки сменяли друг друга. Идеальная Твайлайт везде: на приёмах, на совещаниях, среди друзей. Она смеётся с Пинки, но не задыхается от смеха. Она спорит с Рейнбоу, но не повышает голоса. Она помогает Эпплджек на ферме, но не пачкается. Она слушает Флаттершай, но не отвлекается. Она обсуждает моду с Рарити, но не теряет нить разговора.

Идеальная.

Безупречная.

Невозможная.

— Хватит, — выдохнула Твайлайт. — Хватит!

Картинка замерла. Идеальная Твайлайт застыла с улыбкой на лице, похожая на восковую фигуру.

— Видишь? — спросила Инферна, появляясь рядом. — Вот к чему ты стремишься. Вот чего хочешь. Вот что считаешь правильным.

— Я... — Твайлайт сглотнула. — Я не хочу быть такой.

— Правда?

— Правда. Она... она не живая. Она как кукла. В ней нет... нет...

— Чего?

— Меня. Настоящей. Которая ошибается, сомневается, устаёт, злится, радуется не вовремя, говорит не то, думает не так. Её нет.

Инферна молчала. Смотрела на неё своими тёмными глазами, в которых отражалась застывшая идеальная копия.

— А знаешь, что самое страшное? — спросила она наконец.

— Что?

— Она счастлива. Посмотри на неё внимательно.

Твайлайт посмотрела. Идеальная Твайлайт стояла с улыбкой, и в этой улыбке не было фальши. Она действительно была счастлива. Спокойно, ровно, без надрыва. Как будто жизнь — это просто жизнь, а не бесконечная гонка за недостижимым.

— Как? — прошептала Твайлайт. — Как она может быть счастлива, если она... если в ней нет...

— В ней нет того, что мучает тебя, — закончила Инферна. — Страха. Сомнений. Вечного «я должна лучше». Она просто живёт. Делает то, что нужно. И не убивается, если что-то идёт не так.

— Этому можно научиться?

— Не знаю. — Инферна пожала плечами. — Я знаю только то, что знаешь ты. А ты не знаешь, как быть счастливой. Ты знаешь только, как быть идеальной.

Твайлайт смотрела на застывшую копию и чувствовала, как внутри поднимается странное чувство. Не зависть, не злость, не отчаяние. Что-то другое. Тоска.

— Я не хочу быть ею, — сказала она тихо. — Но я хочу быть счастливой, как она.

— Тогда перестань быть собой.

— Что?

— Ты слышала. Перестань быть собой. Той собой, которая грызёт себя за каждую ошибку. Которая не спит ночами, перепроверяя цифры. Которая боится, что друзья отвернутся, если она сделает что-то не так. Перестань быть этой Твайлайт. Стань другой.

— Как?

— Прими меня.

Твайлайт обернулась к ней. Инферна стояла рядом, и в её глазах больше не было насмешки. Только усталость и надежда.

— Я не враг тебе, — сказала она. — Я — часть тебя. Самая несчастная. Самая запуганная. Самая уставшая. Если ты примешь меня, я перестану быть страшной. Я стану просто... тобой. Не идеальной. Живой.

— А она? — Твайлайт кивнула на застывшую копию.

— Она останется мечтой. Хорошей, красивой, но мечтой. А мы останемся реальностью. И будем жить.

Твайлайт смотрела на идеальную версию себя. На её спокойное лицо, на её ровную улыбку, на её идеальную гриву.

Потом перевела взгляд на Инферну. На тёмную, измученную, но живую. На ту, в которой отражались все её страхи и сомнения. На ту, которую она так долго ненавидела.

— Я попробую, — сказала она. — Я правда попробую. Но мне страшно.

— Знаю, — кивнула Инферна. — Мне тоже.

Они стояли рядом, две Твайлайт — светлая и тёмная, и смотрели на идеал, который никогда не станет реальностью.

Где-то далеко, за пределами сна, запел первый утренний дрозд.

— Пора просыпаться, — сказала Инферна.

— Ты останешься?

— Я всегда остаюсь. Я же тень.

— А если я захочу, чтобы ты была рядом? По-настоящему? Не в тени, не в отражении, а просто... рядом?

Инферна улыбнулась. Впервые улыбнулась так, что улыбка коснулась глаз.

— Тогда я буду рядом. Куда ты, туда и я.

Твайлайт кивнула. Закрыла глаза.

И проснулась.

В комнате было светло. Солнце стояло высоко, заливая всё золотистым светом. На подушке рядом лежало чёрное перо, а на щеке всё так же темнело чернильное пятно.

Но в груди было тепло. Впервые за долгое время — тепло.

— Ты здесь? — тихо спросила Твайлайт.

— Здесь, — отозвалась Инферна из отражения в оконном стекле. — И никуда не собираюсь.

Твайлайт улыбнулась.

Встала, потянулась и пошла начинать новый день.

Обычный, неидеальный, живой.

Глава 10

В которой две Твайлайт пьют чай.

-

— Ты уверена, что это хорошая идея? — спросила Инферна.

Твайлайт разливала чай по чашкам. Обычный чай, из обычного чайника, в обычной библиотеке. Только напротив сидела она сама — тёмная, чернильная, с глазами-безднами и гривой, стекающей на пол.

— А почему нет? — Твайлайт пододвинула одну чашку к Инферне. — Мы никогда не пробовали просто... посидеть.

— Я не пью чай.

— Я знаю. Но ты можешь просто держать чашку. Это... символично.

Инферна взяла чашку. Чёрные копыта обхватили белый фарфор, и на миг Твайлайт показалось, что чашка сейчас растворится, впитается в эту тьму. Но ничего не произошло. Инферна просто сидела и смотрела на пар, поднимающийся над чаем.

— Странно, — сказала она.

— Что?

— Я никогда не делала ничего просто так. Всегда с целью. Всегда с мыслью. А сейчас... я просто сижу. С тобой. С чашкой. И ничего не хочу.

— Это называется покой, — улыбнулась Твайлайт. — Говорят, он бывает.

— Я не знала.

Они помолчали. За окном медленно плыли облака, в библиотеке пахло книгами и мятой, и время текло как-то иначе — медленнее, мягче, добрее.

— Знаешь, о чём я думаю? — спросила Твайлайт.

— О чём?

— О том, как много времени я потратила на борьбу с тобой. На страх. На ненависть. А ты просто... была. Ждала. Хотела, чтобы тебя услышали.

— Я не ждала, — покачала головой Инферна. — Я кричала. Ты просто не слушала.

— Прости.

— Ты уже просила прощения. Сто раз.

— И ещё сто попрошу. Пока не поверишь.

Инферна посмотрела на неё. В тёмных глазах мелькнуло что-то тёплое.

— Я начинаю верить, — сказала она тихо. — Медленно. Но начинаю.

— Это главное.

Они снова замолчали. Твайлайт пила чай, Инферна держала чашку в копытах и смотрела, как остывает пар.

— Скажи, — начала Твайлайт. — А чего ты хочешь? На самом деле? Не как моя тень, не как мой страх. А как... как Инферна. Как личность.

Инферна задумалась. Впервые над таким вопросом. Никто никогда не спрашивал её, чего хочет она.

— Я хочу... — Она запнулась. — Я хочу быть нужной. Не как напоминание об ошибках. Не как голос, который кричит правду. А просто... нужной. Чтобы без меня было хуже.

— Ты нужна.

— Зачем?

— Затем, что ты — это я. Моя честность. Моя уязвимость. Моя способность видеть свои слабости. Без тебя я бы продолжала гнаться за идеалом и никогда бы его не достигла. А с тобой... с тобой я могу остановиться. И просто жить.

Инферна молчала долго. Так долго, что Твайлайт начала волноваться.

— Ты правда так думаешь? — спросила Инферна наконец.

— Правда.

— Тогда... тогда я хочу быть твоей частью. Не главной, не тёмной, не страшной. Просто частью. Которая есть. Которая помогает. Которая напоминает, но не мучает.

— Договорились.

Твайлайт протянула копыто через стол. Инферна посмотрела на него, потом на свою чашку, потом снова на копыто.

— Если я отпущу чашку, она разобьётся, — сказала она.

— Я куплю новую.

— А если я отпущу себя?

— Я поймаю.

Инферна медленно поставила чашку на стол. Потом так же медленно протянула своё копыто и коснулась копыта Твайлайт.

Прикосновение было тёплым.

— Спасибо, — прошептала Инферна.

— Не за что, — ответила Твайлайт. — Ты — это я. А я себя благодарить не привыкла. Но научусь.

Они сидели так долго, держась за копыта, и чай остывал, и облака плыли, и мир был спокоен.

Где-то в углу библиотеки тихо звякнула чашка. Инферна вздрогнула.

— Это просто чашка, — улыбнулась Твайлайт. — Расслабься.

— Я не умею расслабляться.

— Научишься. У тебя есть я. У меня есть ты. И у нас есть время.

Инферна кивнула. И впервые за всё время её улыбка была похожа на настоящую.

— Знаешь, что самое смешное? — спросила она.

— Что?

— Я думала, ты меня боишься. А ты меня просто не знала.

— Теперь знаю.

— И что ты видишь?

Твайлайт посмотрела на неё долгим, внимательным взглядом. На тёмную шерсть, на чернильную гриву, на бездонные глаза, в которых больше не было угрозы — только усталость и надежда.

— Я вижу себя, — сказала она. — Уставшую. Напуганную. Но живую. И это... это нормально.

— Нормально?

— Нормально — бояться. Нормально — сомневаться. Нормально — не быть идеальной. Главное — не оставаться с этим одной.

Инферна кивнула. Отпустила копыто и снова взяла чашку.

— Чай остыл, — заметила она.

— Я согрею.

Твайлайт повела сияющим рогом, и чай в обеих чашках снова задымился.

— Ты умеешь греть чай магией? — удивилась Инферна.

— Я принцесса. Я много чего умею. Просто раньше у меня не было времени на чай.

— А теперь?

— А теперь есть. Потому что я поняла: если не останавливаться, можно пробежать мимо всей жизни.

Инферна улыбнулась. Поднесла чашку к губам и сделала глоток.

— Ты же сказала, что не пьёшь чай, — заметила Твайлайт.

— Я соврала. — Инферна сделала ещё глоток. — Просто хотела, чтобы ты меня уговаривала.

— Зачем?

— Чтобы знать, что тебе не всё равно.

Твайлайт рассмеялась. Впервые за долгое время — искренне, громко, свободно.

— Ты хитрая, — сказала она.

— Я — это ты, — напомнила Инферна. — А ты всегда была хитрой. Просто прятала это за списками.

— Прятала. — Твайлайт кивнула. — Больше не буду.

Они допили чай. Поставили чашки на стол. Посмотрели друг на друга.

— Что теперь? — спросила Инферна.

— Теперь будем жить, — ответила Твайлайт. — Работать, отдыхать, ошибаться, исправлять. Всё вместе.

— А если я снова начну кричать?

— А я напомню тебе, что можно говорить тихо.

— А если ты снова начнёшь гнаться за идеалом?

— А ты напомнишь мне, что идеала нет.

— Договорились.

Они встали из-за стола. Подошли к окну. За окном заканчивался день, начинался вечер, и небо было удивительно красивым — розовым, золотым, сиреневым.

— Красиво, — сказала Инферна.

— Очень, — согласилась Твайлайт.

— Знаешь, чего я хочу больше всего?

— Чего?

— Чтобы этот момент никогда не кончался.

Твайлайт обняла её. Крылом, тёплым, настоящим.

— Не кончится, — сказала она. — Мы запомним его. И будем возвращаться. Каждый раз, когда станет трудно.

Инферна прижалась к ней. Тёмная к фиолетовой, чернильная к живой.

— Спасибо, — прошептала она.

— Не за что, — ответила Твайлайт. — Ты — это я. А я себя благодарить не перестану.

Они стояли у окна, две Твайлайт, и смотрели на закат.

Где-то в коридоре послышались шаги. Пинки несла новый торт. Эпплджек спорила с Радугой. Рарити обсуждала с Флаттершай что-то важное. Жизнь продолжалась.

Обычная, неидеальная, настоящая.

— Пойдём к ним? — спросила Инферна.

— Пойдём. — Твайлайт улыбнулась. — Только обещай, что не будешь их пугать.

— Я попробую. Но если Пинки снова начнёт прыгать...

— Потерпим.

Они вышли из библиотеки вместе. Тень и свет. Две стороны одной принцессы.

И это было правильно.

Глава 11

В которой несовершенство оказывается прекрасным.

-

Прошёл месяц.

Твайлайт сидела в библиотеке и перебирала книги. Обычное дело, привычное, почти ритуальное. Только теперь рядом с ней, на соседнем стуле, сидела Инферна и листала какой-то древний фолиант.

— Интересно? — спросила Твайлайт.

— Скучно, — честно ответила Инферна. — Но я пытаюсь.

— Что именно?

— Понять, зачем пони пишут так много слов. Половину можно было бы сократить.

Твайлайт рассмеялась.

— Ты точно моя тень. Я тоже так думаю, когда читаю некоторые отчёты.

— Я знаю. Я слышу твои мысли, забыла?

— А, да. — Твайлайт улыбнулась. — Всё время забываю, что ты теперь часть меня. Не страшная, не тёмная, а просто... часть.

— Приятная часть? — Инферна подняла бровь.

— Полезная, — уклонилась Твайлайт. — Очень полезная.

Инферна фыркнула и вернулась к книге.

В дверь постучали.

— Войдите! — крикнула Твайлайт.

На пороге появился Спайк. Он нёс стопку книг, которая была выше его самого, и вид у него был слегка растрёпанный.

— Твайлайт, я принёс те книги, которые ты просила... ой!

Он споткнулся о ковёр, книги полетели на пол, и одна из них — старая, в кожаном переплёте — жалобно хрустнула корешком.

— О нет! — Спайк бросился поднимать книги. — Я не специально! Она сама!

Твайлайт вскочила, чтобы помочь, но Инферна опередила её.

Она подошла к упавшей книге, подняла её осторожно, почти нежно. Провела копытом по повреждённому корешку, и на мгновение Твайлайт показалось, что в её глазах мелькнула грусть.

— Ты обидел книгу, — тихо сказала Инферна, глядя на Спайка.

Спайк замер. Он смотрел на тёмную фигуру с чернильной гривой и не знал, что делать.

— Я... я не хотел, — прошептал он.

— Книги — это знание, — продолжала Инферна всё так же тихо. — Знание — это сила. А ты обидел силу. Ты понимаешь, что сделал?

— Инферна, — вмешалась Твайлайт. — Не надо.

Но Инферна уже улыбалась. Улыбка была странная — почти дружелюбная, но с намёком на тьму.

— Я просто напоминаю, — сказала она. — Чтобы в следующий раз было аккуратнее. Правда, Спайк?

— П-правда, — закивал Спайк. — Я буду аккуратнее. Обещаю.

— Вот и славно. — Инферна протянула ему книгу. — Держи. И помни: книги чувствуют боль.

Спайк принял книгу дрожащими лапами и быстро ретировался.

Твайлайт смотрела на Инферну и не знала, смеяться ей или волноваться.

— Ты его напугала, — сказала она.

— Я предупредила, — поправила Инферна. — Есть разница.

— Какая?

— Напугать — значит заставить бояться просто так. Предупредить — значит показать последствия, чтобы в следующий раз было лучше. Я показала последствия. Он запомнит.

— И больше не будет ронять книги?

— Не будет. И другим скажет.

Твайлайт задумалась. В словах Инферны была логика. Странная, тёмная, но логика.

— Знаешь, — сказала она медленно, — из тебя получился бы отличный библиотекарь.

— Библиотекарь? — Инферна склонила голову.

— Ну да. Будешь следить за порядком. Пугать тех, кто обижает книги. Напоминать, что знание требует уважения.

— А кто будет пугать тех, кто обижает читателей? — спросила Инферна.

— Я подумаю над этим, — улыбнулась Твайлайт. — Может, наймём кого-нибудь.

Инферна хмыкнула.

— Это шутка?

— Полушутка. Но если хочешь, можешь попробовать. Место есть.

Инферна посмотрела на ряды книг, на полки, уходящие ввысь, на тишину, которая здесь жила.

— Я подумаю, — сказала она.

И это было больше, чем согласие.

* * *

Прошло ещё две недели.

Инферна действительно стала помогать в библиотеке. Неофициально, без зарплаты и без записи в штатном расписании. Но каждый вечер, когда Твайлайт заканчивала работу, Инферна оставалась.

Она расставляла книги, которые кто-то положил не на место. Она поправляла корешки, которые покосились. Она смотрела на посетителей своими тёмными глазами, и посетители почему-то начинали вести себя тише, аккуратнее, уважительнее.

— Ты на них гипноз наводишь? — спросила как-то Твайлайт.

— Нет. Просто смотрю, — ответила Инферна. — Они сами решают, что лучше — вести себя хорошо или встретиться со мной в тёмном углу.

— И часто они выбирают встречу с тобой?

— Ни разу. — Инферна улыбнулась. — Умные пони.

Твайлайт рассмеялась. С Инферной было легко. Удивительно, но факт.

А ещё она заметила, что чернильное пятно на её щеке начало меняться. Оно не исчезало, но становилось светлее, мягче, похожим на родинку или на особую отметину.

— Что с ним? — спросила она у Инферны.

— Ты принимаешь себя, — ответила та. — Пятно — это я. Чем больше ты меня принимаешь, тем меньше я похожа на ошибку. И тем больше — на часть тебя.

— Оно когда-нибудь исчезнет?

— Не знаю. Ты хочешь, чтобы исчезло?

Твайлайт подошла к зеркалу. Посмотрела на своё отражение. На шерсть, на гриву, на тёмное пятно, которое уже не казалось чужим.

— Нет, — сказала она. — Пусть остаётся. Как напоминание.

— О чём?

— О том, что я не идеальна. И что это нормально.

Инферна подошла и встала рядом. В зеркале отражались две Твайлайт — светлая и тёмная, живая и призрачная, но обе улыбались.

— Красиво, — сказала Инферна.

— Что именно?

— Мы. Вместе.

Твайлайт кивнула.

— Вместе — да.

* * *

В тот же вечер к ним зашла Луна.

— Как дела? — спросила она, оглядывая библиотеку. — Смотрю, у вас порядок.

— Инферна старается, — улыбнулась Твайлайт.

— Я слышала. Она теперь пугает нерадивых читателей?

— Только тех, кто обижает книги, — уточнила Инферна. — Остальных я просто предупреждаю.

— Прогресс, — одобрительно кивнула Луна. — Помнишь, какой ты была два месяца назад?

— Помню. — Инферна опустила глаза. — Я была злой. Глупой. Жестокой.

— Ты была напуганной, — поправила Луна. — Как и Твайлайт. Вы обе боялись. Просто по-разному.

— А теперь?

— А теперь вы учитесь жить вместе. Это самое сложное и самое важное.

Твайлайт и Инферна переглянулись.

— Мы стараемся, — сказали они почти одновременно.

Луна улыбнулась.

— Знаю. Потому и зашла. Чтобы сказать: вы молодцы.

— Спасибо, — ответила Твайлайт.

— И тебе спасибо, — добавила Инферна.

Луна кивнула и растворилась в темноте, оставив после себя лёгкий лунный свет.

* * *

Ночью Твайлайт сидела на подоконнике и смотрела на звёзды. Инферна примостилась рядом, положив голову ей на плечо.

— Ты когда-нибудь думала, что всё так обернётся? — спросила Инферна.

— Нет, — честно ответила Твайлайт. — Я думала, ты будешь пытать меня вечно.

— Я тоже так думала.

— А что изменилось?

— Ты перестала бояться. И я перестала злиться. Когда страх уходит, злости не на чем расти.

Твайлайт обняла её крылом.

— Знаешь, что я поняла за этот месяц?

— Что?

— Что совершенство — это скучно. Что в несовершенстве есть жизнь. Что ошибки делают нас настоящими. И что тень — это не враг, а друг. Просто друг, который сначала кажется страшным.

— А на самом деле?

— А на самом деле — просто уставший. Как и все мы.

Инферна прижалась ближе.

— Спасибо, — прошептала она.

— За что?

— За то, что не прогнала. За то, что приняла. За то, что научила меня пить чай.

Твайлайт рассмеялась.

— Чай — это святое.

— Знаю. Теперь знаю.

Они сидели в тишине, слушая, как за окном засыпает ночной Понивилль, как где-то лают собаки, как тикают часы в библиотеке.

— Завтра будет новый день, — сказала Твайлайт. — С новыми ошибками.

— И с новыми возможностями их исправить, — добавила Инферна.

— Именно.

Они помолчали.

— Твайлайт?

— М?

— Я рада, что я — это ты.

Твайлайт улыбнулась.

— Я тоже, Инферна. Я тоже.

* * *

Утром Спайк принёс почту. Среди писем был один конверт, от которого пахло Луной, лавандой и тишиной.

«Твайлайт и Инферне. С благодарностью за то, что нашли друг друга. Приезжайте в гости. Люми соскучилась. Луна».

— Поедем? — спросила Инферна.

— Поедем, — кивнула Твайлайт. — Только сначала разберёмся с книгами.

— Я помогу.

— Я знаю.

Они принялись за работу. Две Твайлайт — одна фиолетовая, одна чёрная, одна в свете, одна в тени, но обе — живые, настоящие, неидеальные.

И в этом несовершенстве было столько красоты, что словами не передать.

* * *

Листай на следующую главу.

Кейденс проснулась за минуту до звонка будильника.

Это была старая привычка, выработанная годами плотного расписания. Тело просыпалось раньше, чем мозг успевал вспомнить, какой сегодня день и какие задачи назначены на утро. Механизм. Часы. Правильная принцесса.

Она открыла глаза и посмотрела на пустую половину кровати.

Простыня была аккуратно заправлена, подушка лежала нетронутой. Шайнинг Армор ушёл в ночной патруль и ещё не вернулся. Или вернулся и снова ушёл, Кейденс не знала точно. Она давно перестала проверять.

Она села, расправила крылья и заставила себя улыбнуться.

Улыбка вышла привычной — мягкой, тёплой, той самой, которую ждали от неё подданные. Она подошла к зеркалу и проверила гриву. В порядке. Глаза не опухли, следов слёз нет. Идеально.

В отражении что-то дрогнуло.

Кейденс моргнула. Ничего. Только её собственная морда, чуть бледнее обычного, чуть уставшая. Она присмотрелась: под глазами залегли едва заметные тени.

— Не страшно, — сказала она вслух. — Не страшно.

Слова повисли в пустой комнате. Никто их не услышал.

* * *

Дворец Кристальной Империи просыпался рано.

Слуги уже суетились в коридорах, готовя залы к приёмам. Кристальные пони, чьи полупрозрачные фигуры переливались в лучах утреннего солнца, занимались своими делами. Кто-то нёс корзины с цветами, кто-то поправлял драпировки, кто-то просто шёл по своим делам, кивая принцессе при встрече.

Кейденс кивала в ответ. Каждому. С улыбкой. С теплом.

— Доброе утро, Ваше Высочество.

— Доброе утро, хорошо выглядите.

— Спасибо, вы тоже.

Автоматические ответы, отточенные до совершенства. Она могла бы вести эти диалоги во сне. И, кажется, вела.

Она вошла в тронный зал, где уже ждали советники.

— Ваше Высочество, прибыла делегация из Седельной Арабии. Они хотят обсудить торговое соглашение. Также сегодня проверка состояния Кристального Сердца, церемония в честь начала сезона и вечерний приём в честь дня спасения Империи.

— Хорошо, — кивнула Кейденс. — Всё готово.

Она села на трон, выпрямила спину, сложила крылья и улыбнулась.

Началось.

* * *

Встреча была долгой, многословной. Говорили о налогах, о поставках, о транспорте. Кейденс слушала, кивала, задавала уместные вопросы. Её голос звучал ровно, уверенно, доброжелательно.

— Мы благодарны за ваше гостеприимство, Ваше Высочество.

— Благодарность — это то, чем стоит делиться. Как и ресурсы.

Она сама не знала, откуда берутся эти фразы. Складывались сами, без участия мысли. Отработанный годами сценарий.

Делегация ушла довольная. Кейденс осталась сидеть на троне, глядя в пустой зал.

Советник, пожилой кристальный пони по имени Турмалин, подошёл с новыми бумагами.

— Ваше Высочество, проверка Кристального Сердца. Оно сияет в штатном режиме, но энергии немного меньше, чем в прошлом месяце. Мы проверили все параметры — отклонений нет. Возможно, сезонное колебание.

— Возможно, — повторила Кейденс.

Она знала, в чём дело. Сердце питается любовью и радостью жителей. А если любовь принцессы стала механической, её сияние тускнеет.

Она ничего не сказала. Улыбнулась Турмалину и пошла на церемонию.

* * *

Церемония прошла как обычно. Кейденс стояла на балконе, подняв копыто, и кристальные пони внизу топотали, как бы аплодируя. При каждом движении их тела переливались сотнями цветов — розовый, голубой, золотой, сиреневый. Красиво. Ярко. Празднично.

Кейденс улыбалась, махала копытом и чувствовала, что улыбка приклеивается к морде, как маска, которую нельзя снять.

Она поймала себя на мысли: «А что, если я сейчас перестану улыбаться? Что будет?»

Они заметят. Зашепчутся. Решат, что принцесса заболела или что Империи грозит опасность. Кристальные пони очень чувствительны к настроению своей правительницы. Если Кейденс будет грустной, они тоже станут грустными.

Она не имеет права на слабость.

Улыбка стала шире.

* * *

К вечеру Кейденс ощущала себя опустошенной.

Шайнинг Армор прислал записку: «Задержусь, не жди». Кейденс прочитала, кивнула и положила бумажку на столик. Не ждать она уже привыкла.

Флёрри Харт ужинала в своей комнате. Дочь сказала, что у неё много уроков, и попросила не беспокоить. Кейденс кивнула и в который раз подумала: «Она растёт. Это нормально».

Но в душе засела маленькая холодная игла.

«Она не зовёт тебя. Она не помнит. Ты ей не нужна как раньше».

Кейденс помотала головой, отгоняя мысль.

Она подошла к окну. Внизу простиралась Кристальная Империя — тысячи огней, сотни жизней, сотни пони, которые верили в неё. Она была для них символом любви и света.

А для себя она была просто уставшей кобылой, которая хотела лечь и не просыпаться до завтра. А завтра — не вставать вообще.

В отражениях оконного стекла что-то шевельнулось.

Кейденс повернула голову. За её спиной, в глубине комнаты, стояла фигура. Бледная, почти прозрачная, с пепельной гривой и глазами, полными тихой тоски. Она не нападала, не угрожала — просто смотрела.

— Кто ты? — спросила Кейденс шёпотом.

Фигура не ответила. Она растаяла в темноте, оставив после себя только лёгкий холод и запах лесной листвы.

Кейденс постояла минуту, потом подошла к креслу, села и уставилась в пустоту.

Она не позвала стражу. Не подняла тревогу.

Потому что в глубине души она знала, кто это была. И знала, что рано или поздно это должно было случиться.

— Ты пришла, — прошептала Кейденс. — Я уже не одна?

Никто не ответил.

Но Кейденс показалось, что в углу комнаты стало чуть теплее.

Она закрыла глаза и провалилась в тяжёлый сон. Там был лес. Там было темно. И маленькая пегаска звала маму, которая никогда не придёт.

Неделя прошла как один длинный день.

Кейденс давно перестала замечать разницу между утром и вечером. Всё слилось в бесконечную череду встреч, улыбок, кивков и механических фраз. Она вставала, когда было нужно, ложилась, когда выдавалась свободная минута, и почти перестала смотреть на часы. Они всё равно не имели значения. Значение имел только список дел, и список этот никогда не заканчивался.

Шайнинг Армор приходил поздно и уходил рано. Иногда ей казалось, что она видит его только во сне, но она уже не была уверена, видит ли она вообще хоть что-то по-настоящему.

Флёрри Харт появлялась за завтраком, быстро целовала мать в щёку и убегала по своим делам. Кейденс смотрела ей вслед и ловила себя на мысли, что не помнит цвета платья дочери. Розовое? Голубое? Кажется, вчера было зелёное.

— Она растёт, — сказала Кейденс вслух, сидя в пустой столовой. — Это нормально.

Никто не ответил. Она уже привыкла.

* * *

В середине недели Кристальное Сердце дало сбой.

Нет, оно не погасло. Оно просто… мигнуло. На долю секунды его сияние стало тусклее, и по площади пробежал тревожный шепот. Кристальные пони замерли, подняли морды к небу, и их полупрозрачные фигуры на миг потеряли цвета.

Кейденс стояла на балконе и видела это. Она видела, как розовый стал серым, голубой — пепельным, золотой — блёклым, как осенний лист.

Потом Сердце вспыхнуло снова, и цвета вернулись. Пони выдохнули, улыбнулись и разошлись по своим делам. Никто не пострадал. Никто не заметил, что принцесса на балконе побледнела сильнее, чем её подданные.

— Ваше Высочество, — Турмалин появился за спиной, как всегда неожиданно. — Это сезонное. Я уже говорил. Не стоит беспокоиться.

— Да, — кивнула Кейденс. — Сезонное.

Она не обернулась. Она смотрела на Сердце, которое снова сияло ровно и тепло, и думала: «Это я. Это я виновата. Я не даю ему достаточно любви, потому что во мне самой любви почти не осталось».

Турмалин ушёл. Кейденс осталась на балконе одна.

И тогда она услышала голос.

— Он врёт.

Тихий, почти ласковый, очень похожий на её собственный. Только глубже, темнее, без той приторной сладости, которой была пропитана каждое её слово.

Кейденс не обернулась. Она знала, что никого не увидит.

— Это не сезонное, — продолжал голос. — Это ты. Ты гаснешь, и Сердце гаснет вместе с тобой. Ты не можешь это контролировать. Как бы ни старалась.

— Замолчи, — прошептала Кейденс.

— Не могу. Я — часть тебя. Та часть, которая устала врать. Та часть, которая хочет лечь и не вставать. Та часть, которую ты прячешь за улыбками.

Кейденс закрыла глаза. Когда открыла — голос замолк. Балкон был пуст. Только холодный ветер с севера трепал её гриву.

— Мне показалось, — сказала она вслух. — Просто устала.

Она развернулась и пошла на очередную встречу.

* * *

К вечеру того же дня в Империю пришло письмо.

Кейденс развернула свиток и узнала почерк Твайлайт — аккуратный, с чуть наклонными буквами, как в прописях для жеребят. Золовка писала о своих исследованиях, о Спайке, который снова устроил пожар в библиотеке, о Пинки, которая испекла торт размером с дом.

«А у вас как дела? — спрашивала Твайлайт в конце. — Мы так давно не виделись. Приехать на выходные?»

Кейденс перечитала письмо дважды. Потом отложила его на столик и забыла.

Она не ответила. Не потому, что не хотела. Просто ей нечего было сказать. В её жизни не было смешных историй про Спайка, не было сумасшедших тортов и удивительных открытий. Были встречи, налоги, кристальные пони, которые ждали от неё сияния, и пустая постель, в которой она засыпала одна.

«А у вас как дела?»

Никак. Дела не идут. Дела стоят на месте, а я стою вместе с ними.

Она не написала этого. Она вообще ничего не написала.

Письмо так и осталось лежать на столике, прижатое тяжёлой хрустальной подставкой для перьев.

* * *

Ночью Кейденс не спала.

Она лежала в темноте, смотрела в потолок и слушала, как тикают часы. Шайнинг Армор снова был в патруле. Флёрри Харт давно спала в своей комнате. В коридорах изредка проходила стража — цок, цок, цок — и снова тишина.

— Ты не спишь, — сказал голос.

Кейденс не вздрогнула. Она уже привыкла.

— Не сплю, — ответила она.

— Боишься?

— Чего?

— Снов. Леса. Той маленькой пегаски, которая кричит и никто её не слышит.

Кейденс промолчала. Голос попал в цель. Она действительно боялась засыпать. Лес становился всё реальнее, всё страшнее. В прошлую ночь она чувствовала кору под копытами и холодный ветер, который пах палыми листьями и страхом.

— Ты меня не боишься, — сказал голос.

Это был не вопрос.

— Ты просто не знаешь, что со мной делать, — продолжила тень. — Я не враг, Кейденс. Я — правда. Та, от которой ты бегаешь годами. Та, которую ты прячешь за улыбками и расписаниями. Я — твоя усталость. Твоё одиночество. Твоя тоска по любви, которую не нужно заслуживать.

— Замолчи, — повторила Кейденс, но в голосе не было силы.

— Не могу. Я — это ты. Ты не можешь заставить себя замолчать.

Кейденс повернула голову. В углу комнаты, в самой глубокой тени, сидела фигура. Бледная, почти прозрачная, с пепельной гривой, которая свисала редкими прядями. Глаза у фигуры были светлые, очень похожие на её собственные, но в них не было тепла. Была только пустота и тихая, бесконечная тоска.

— Как тебя зовут? — спросила Кейденс.

Фигура удивилась. Наверное, не ожидала вопроса.

— У меня нет имени, — ответила она. — Ты никогда не давала мне имени.

— Дезидерия, — сказала Кейденс. Слово пришло само собой, будто лежало на языке годами. — Тоска по утраченному. Неисполненное желание.

Фигура молчала долго. Потом её губы дрогнули.

— Дезидерия, — повторила она, пробуя имя на вкус. — Хорошо. Спасибо.

— Не за что, — ответила Кейденс. — Ты — это я. А я себя не благодарю.

Они замолчали. Часы тикали. Где-то вдалеке пробила полночь.

— Что тебе нужно? — спросила Кейденс.

— Чтобы ты признала, — ответила Дезидерия. — Что ты устала. Что ты одна. Что любовь, которую ты даришь, не возвращается к тебе в том объёме, в котором ты её отдаёшь.

— Я не одна.

— Ты одна в этой постели. Ты одна на балконе. Ты одна, когда Сердце мигает, а ты понимаешь, что это твоя вина, и не можешь сказать никому.

— У меня есть Шайнинг.

— Шайнинг устал так же, как ты. Он любит тебя, но у него нет сил любить так, как ты любишь всех. Он отдаёт себя патрулям и долгу. А тебе достаются остатки его.

Кейденс хотела возразить, но слова застряли в горле. Потому что Дезидерия была права. Шайнинг действительно любил её. Но он был солдатом, капитаном, защитником империи. И его любовь была любовью уставшего пони, который приходит домой и хочет только одного — просто лечь и ни о чём не думать.

— У меня есть Флёрри, — сказала Кейденс тихо.

— Флёрри растёт. У неё своя жизнь, свои друзья, свои секреты. Ты для неё — мама. Но мама — это не весь её мир. Это нормально. Но тебе от этого не легче.

— У меня есть Твайлайт.

— Твайлайт пишет письма, которые ты не читаешь. Она далеко, у неё свои заботы. И она не знает, что с тобой происходит. Потому что ты не говоришь.

Кейденс закрыла глаза. Слёзы текли по щекам, оставляя мокрые дорожки на шерсти.

— Я не хочу быть одна, — прошептала она.

— Я здесь, — сказала Дезидерия. — Я — часть тебя. Я никогда тебя не брошу. Даже если ты прогонишь. Даже если возненавидишь. Я останусь. Потому что я — это ты. А ты остаёшься, даже когда все уходят.

Кейденс не ответила. Она лежала и плакала, а тень сидела в углу и ждала.

Впервые за долгое время Кейденс не прогоняла свою боль. Она просто позволила ей быть рядом.

* * *

Утром она проснулась с опухшими веками и красными глазами. В зеркале отражалась уставшая кобыла с потухшим взглядом и безнадёжно растрёпанной гривой.

— Ваше Высочество, — раздался голос Турмалина за дверью. — Делегация из Седельной Арабии уже в пути. Вы готовы?

Кейденс посмотрела на своё отражение. Потом на тень в углу комнаты, которая ещё не растаяла с рассветом.

— Да, — сказала она. — Я готова.

Она улыбнулась.

Улыбка вышла привычной — мягкой, тёплой, той самой, которую ждали от неё подданные.

Дезидерия в углу комнаты покачала головой и растаяла.

Кейденс поправила гриву, припудрила следы слёз и пошла встречать делегацию. С прямой спиной, высоко поднятой головой и идеальной улыбкой.

Никто ничего не заметил.

Только Кристальное Сердце на площади мигнуло снова. На секунду. Едва заметно.

И никто, кроме Кейденс, этого не увидел.

Твайлайт проснулась раньше обычного.

Солнце ещё не взошло, в библиотеке замка дружбы было темно и тихо. Только Спайк посапывал в своей корзинке, свернувшись калачиком и обхватив хвостом любимого плюшевого дракона.

Твайлайт села на кровати, потянулась и посмотрела на столик у окна. Там было заготовлено ещё одно письмо для Кейденс. И Твайлайт прекрасно помнила текст письма, которое она отправила в Кристальную Империю больше недели назад. Ответа не было.

Она подошла к столику, взяла конверт, повертела в копытах. Бумага была чистой, без помарок, адрес написан аккуратно, разборчиво. Всё правильно. Почта не могла потерять.

— Она могла забыть, — сказала Твайлайт вполголоса.

— Кто? — раздалось из угла комнаты.

Инферна сидела в кресле, поджав под себя копыта, и смотрела на Твайлайт своими тёмными глазами. Её чернильная грива стекала на пол редкими каплями.

— Кейденс. — Твайлайт вздохнула. — Я написала ей. Спрашивала, как дела, предлагала приехать к ней в гости. Она молчит.

— Может, она занята.

— Она всегда занята. Но раньше отвечала. Всегда. Даже если просто писала «всё хорошо, приезжай».

Инферна промолчала. Она смотрела на Твайлайт, и в её взгляде читалось что-то, чего Твайлайт не могла разгадать.

— Что? — спросила Твайлайт.

— Ничего. — Инферна отвела глаза. — Просто думаю.

— О чём?

— О том, что ты слишком много думаешь. Может, она просто устала. Или письмо задержали. Или она потеряла его, получила и забыла ответить.

— Кейденс не забывает.

— Все забывают, Твайлайт. Даже принцессы.

Твайлайт хотела возразить, но не нашлась. Инферна была права. Кейденс могла просто забыть. Устать. Замотаться. Но что-то внутри подсказывало, что дело не только в этом.

— Я напишу ещё одно, — сказала Твайлайт. — Сегодня. Прямо сейчас.

— Сейчас шесть утра, — напомнила Инферна.

— Тем лучше. У неё будет целый день, чтобы ответить.

Твайлайт села за стол, взяла перо, обмакнула в чернильницу и задумалась.

Первое письмо было тёплым, длинным, полным новостей. Твайлайт рассказывала о своих исследованиях, о Спайке-книгоподжигателе, о Пинки, которая после дома-торта устроила фестиваль воздушных змеев и запустила своего змея так высоко, что он зацепился за луну. История про змея была, возможно, немного приукрашена, но суть передавала: в Понивилле всё хорошо, всё весело, жизнь идёт своим чередом.

Кейденс не ответила.

Второе письмо Твайлайт решила сделать короче. Без лишних деталей. Просто спросить, как дела, и повторить предложение приехать.

«Дорогая Кейденс!

Я не получила ответа на прошлое письмо и немного волнуюсь. У вас всё в порядке? Как Шайнинг? Как Флёрри?

Я скучаю. Если будет время — напиши пару строк. Или позволь мне приехать. Мне не трудно.

Твоя Твайлайт».

Она перечитала текст, добавила ещё одну строчку:

«P.S. Инферна передаёт привет. Она теперь помогает мне в библиотеке».

— Я не передаю привет, — сказала Инферна из угла. — Я вообще не знаю, как передавать приветы. Я тень. Тени не передают приветы.

— Теперь передают, — улыбнулась Твайлайт. — Я так решила.

— Ты не можешь решать за меня.

— Могу. Я принцесса.

Инферна фыркнула, но спорить не стала.

* * *

За завтраком Твайлайт сидела в компании Спайка и Инферны. Спайк уплетал оладьи с сиропом, не подозревая, что тёмная фигура в углу внимательно следит за каждой его ложкой. Инферна не ела — она вообще не ела, просто сидела и смотрела, скрестив копыта на груди.

— Ты сегодня какая-то дерганая, — заметил Спайк, отправляя в рот очередную оладью. — Что случилось?

— Ничего, — ответила Твайлайт. — Просто волнуюсь за Кейденс.

— За Кейденс? — Спайк удивился. — А что с ней?

— Не знаю. Она не отвечает на письма.

— Может, она занята.

— Она всегда занята. Но раньше отвечала.

Спайк пожал плечами и потянулся к третьей оладье. Он не понимал. Он вообще редко понимал, что происходит в голове у Твайлайт, когда она начинала волноваться. Для него письмо без ответа было не проблемой, а возможностью съесть за это время побольше сладкого.

— Отправишь письмо после завтрака? — спросил он.

— Да. Сразу.

— Ладно. Только не забудь попросить, а то я могу и забыть.

Твайлайт улыбнулась. Спайк был маленьким и иногда вредным, но в важные моменты она могла на него положиться.

— Не забуду, — пообещала она.

В полдень письмо было отправлено.

Твайлайт передала Спайку свиток, он дыхнул зелёным пламенем, и бумага растворилась, унося слова в Кристальную империю.

— Готово, — сказал Спайк. — Теперь жди ответа.

— Буду ждать, — кивнула Твайлайт.

Она ждала. Час. Два. Три.

Ответа не было.

* * *

К вечеру Твайлайт была сама не своя.

Она ходила по библиотеке из угла в угол, переставляла книги с полки на полку, открывала и закрывала окна. Инферна сидела в кресле и наблюдала за ней, не вмешиваясь.

— Ты мечешься, — сказала она наконец. — Это бессмысленно.

— Я знаю, — ответила Твайлайт, продолжая ходить. — Но я не могу сидеть на месте. Что-то случилось. Я чувствую.

— Может, она просто не хочет отвечать.

— Кейденс всегда хочет отвечать. Она — принцесса любви. Её работа — отвечать на письма и делать так, чтобы пони чувствовали себя нужными.

— А если она больше не может делать свою работу?

Твайлайт остановилась. Посмотрела на Инферну долгим, тяжёлым взглядом.

— Что ты хочешь сказать?

— Ничего, — пожала плечами Инферна. — Просто предположение. Ты говорила, она устала. Может, усталость перешла в нечто большее.

— В нечто большее — это во что?

— Это ты должна узнать сама.

Твайлайт замерла. Секунду она смотрела на Инферну, потом развернулась и пошла к двери.

— Ты куда? — спросила Инферна.

— На вокзал. Покупать билет.

— На вокзал? Сейчас вечер. Поезда уже не ходят.

— Завтра утром первый рейс. Я уеду с утра.

Инферна не стала спорить. Она только слегка улыбнулась уголками губ и растворилась в тени, так и не сказав больше ни слова.

* * *

Кристальная империя встретила письмо тишиной.

Оно упало прямо на стол Кейденс во время её обеда. Прямо в тарелку с супом. Вспышка зелёного пламени, и свиток материализовался из ниоткуда, шлёпнулся в горячий бульон и выбросил вверх фонтанчик оранжевых брызг.

Кейденс посмотрела на письмо. На суп. На письмо.

Слуга рядом замер, не зная, надо ли помогать или лучше сделать вид, что ничего не произошло.

— Всё в порядке, — сказала Кейденс. — Я сама.

Она аккуратно вытащила свиток из супа, стряхнула капли, развернула. Бумага была мокрой, но буквы не расплылись — Спайк знал своё дело.

«Дорогая Кейденс! Я не получила ответа на прошлое письмо и немного волнуюсь...»

Твайлайт волнуется. Твайлайт предлагает приехать. Твайлайт хочет помочь.

Кейденс прочитала письмо до конца, потом перечитала ещё раз, потом задумчиво сложила его. В ее комнате, на столике, прижатое хрустальной подставкой для перьев, уже лежало одно письмо — то самое, отправленное из Понивилля больше недели назад, так и не дождавшееся ответа.

— Ваше Высочество? — слуга осмелился привлечь внимание Императрицы. — Суп остывает.

— Я не хочу суп, — ответила Кейденс, не оборачиваясь. — Уберите.

Слуга забрал тарелку и вышел.

Кейденс вернулась к себе, положила второе письмо на столик рядом с первым.

Она смотрела на два письма под хрустальной подставкой и не чувствовала ничего. Ни тревоги, ни радости, ни даже вины. Пустота. Такая же, как внутри, как и снаружи.

— Ты не ответишь, — сказала Дезидерия. Она сидела на подоконнике, свесив копыта, и смотрела на улицу. — Ты не сможешь. У тебя нет слов.

— Есть, — ответила Кейденс. — Я могу написать «всё хорошо».

— Это будет ложь. А ты не умеешь врать тем, кого любишь.

— Тогда я напишу «приезжай».

— И она приедет. Увидит тебя. Увидит меня. И что ты ей скажешь?

Кейденс молчала. Потому что не знала.

— Ничего, — ответила Дезидерия за неё. — Ты ничего не скажешь. Как и всегда. Спрячешься за улыбку, притворишься, что всё в порядке. А потом она уедет, и ты останешься одна. Снова.

— Хватит, — тихо сказала Кейденс.

— Не могу. Я — это ты. Ты не можешь заставить умолкнуть себя.

Дезидерия спрыгнула с подоконника, подошла к Кейденс и положила голову ей на плечо. Кейденс не отстранилась.

— Она всё равно приедет, — сказала тень. — Ты знаешь Твайлайт. Она не успокоится, пока не узнает правду.

— Я знаю, — кивнула Кейденс.

— И что ты ей скажешь?

Кейденс посмотрела на письма под подставкой. На мокрый лист, который всё ещё пах зелёным пламенем и супом. На сухой, который пролежал здесь больше недели.

— Не знаю, — ответила она. — Увижу.

Дезидерия вздохнула и растаяла.

Кейденс осталась одна в пустой комнате, глядя на два письма, которые так и не дождались ответа.

За окном садилось солнце. Кристальные пони на площади расходились по домам. Кристальное Сердце сияло ровно, без единого намёка на тусклость.

И только принцесса знала, что это сияние — обман.

Как и её улыбка.

Как и её «всё хорошо».

Как и два письма, которые она так и не прочитала по-настоящему.

Твайлайт не спала всю ночь.

Она лежала на кровати, поджав копыта, и смотрела на билет, купленный вечером на вокзале. Маленький прямоугольник плотной бумаги с оттиском печати Кристальной империи. Поезд отправлялся в шесть утра. Прибытие — в полдень.

Инферна сидела в углу комнаты, в кресле, которое уже стало её законным местом. Она не мешала, не советовала, не задавала вопросов. Просто ждала. Как всегда.

— Ты уверена, что хочешь ехать? — спросила она, когда часы показали два ночи.

— Нет, — честно ответила Твайлайт. — Но поеду.

— Почему?

— Потому что Кейденс в беде. Я чувствую.

— Или ты просто хочешь почувствовать себя нужной.

Твайлайт подняла голову. Взгляд её был усталый, но твёрдый.

— Возможно, — сказала она. — Но это не отменяет того, что она нуждается в помощи. Ты же видишь. Ты — тень. Ты должна чувствовать такое.

Инферна промолчала. Она действительно чувствовала. Где-то далеко, в Кристальной империи, спала или не спала другая тень. Такая же уставшая, такая же одинокая. Инферна знала её без имени, без лица, просто по вибрации, которая шла сквозь сны.

— Её зовут Дезидерия, — сказала Инферна. — Я узнала сегодня. Когда ты заснула на час.

— Дезидерия?

— Тоска по утраченному. Неисполненное желание. Кейденс дала ей имя.

Твайлайт кивнула, будто ничего другого и не ожидала.

— Она опасна?

— Не знаю. — Инферна задумалась. — Она не нападает. Она просто… есть. Сидит рядом. Говорит тихо. Жалеет.

— Это хуже, чем нападение, — сказала Твайлайт. — Нападение можно рефлекторно отразить. А жалость… жалость разъедает изнутри.

Инферна кивнула. Впервые они были полностью согласны.

* * *

Поезд тронулся ровно в шесть.

Не выспавшаяся Твайлайт сидела у окна, сонно смотрела на проплывающие мимо поля и леса и думала о Кейденс. О том, какой она была раньше — лёгкой, звонкой, солнечной. О том, как она умела смеяться. Как умела держать за копыто и говорить «всё будет хорошо», и этому верилось.

Инферна сидела напротив. Никто из пассажиров её не видел. Только Твайлайт. Только как тень, которая всегда была рядом.

— Ты боишься? — спросила Инферна.

— Да, — кивнула Твайлайт. — Боюсь, что не смогу помочь. Боюсь, что приеду слишком поздно. Боюсь, что Кейденс не захочет, чтобы ей помогали.

— Она захочет. Просто не сразу.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я знаю. Я тоже не сразу захотела.

Твайлайт посмотрела на неё долгим взглядом. Инферна выдержала его. В её тёмных глазах не было обычной насмешки. Была только усталая, тяжёлая правда.

— Спасибо, — сказала Твайлайт.

— Не за что. Советую поспать перед вторжением.

Поезд шёл на север.

* * *

Кейденс проснулась с мыслью, что сегодня что-то случится.

Она не знала, откуда пришла эта уверенность. Просто с утра всё было не так: кристальные пони на площади стояли плотнее обычного, Кристальное Сердце сияло чуть напряжённее, а в коридорах дворца пахло приближающейся грозой, хотя небо было чистым.

— Сегодня, — сказала Дезидерия.

Она сидела на подоконнике в спальне, свесив копыта, и смотрела на улицу. Её пепельная грива свисала редкими прядями, глаза были полузакрыты.

— Что сегодня? — спросила Кейденс, поправляя гриву перед зеркалом.

— Она приедет. Твайлайт.

Кейденс замерла. Магия с расчёской застыла в воздухе.

— Откуда ты знаешь?

— Я чувствую. Инферна идёт по следу. Они в поезде. Будут в полдень.

Кейденс медленно опустила расчёску и посмотрела на своё отражение. Из зеркала на неё смотрела уставшая кобыла с потухшим взглядом и чёрными кругами под глазами.

— Я не готова, — прошептала она.

— Ты никогда не будешь готова, — ответила Дезидерия. — Но она всё равно приедет. Потому что любит тебя. И потому что боится.

— Чего она боится?

— Что ты не справишься. Что ты сломаешься. Что она не успеет.

Кейденс отвернулась от зеркала.

— Я уже сломалась, — сказала она. — Просто никто не заметил.

— Я заметила, — тихо сказала Дезидерия. — Я всегда замечаю.

Она спрыгнула с подоконника, подошла к Кейденс и, как всегда, положила голову ей на плечо. Кейденс не отстранилась. Она уже привыкла.

— Что мне делать? — спросила она.

— Ничего, — ответила тень. — Ждать. Она сама всё скажет.

— Она будет меня убеждать. Что я не одна. Что Шайнинг любит. Что Флёрри помнит. Что я для них важна.

— Да. Будет.

— А если я не поверю?

Дезидерия подняла голову и посмотрела Кейденс в глаза. В её взгляде не было насмешки. Была только усталость и какая-то странная, почти материнская нежность.

— Тогда я останусь с тобой, — сказала она. — Как и обещала.

* * *

Твайлайт сошла с поезда ровно в полдень.

Кристальная империя встретила её холодным ветром и ярким солнцем, которое отражалось от тысяч хрустальных шпилей, слепя глаза. На перроне было понно — кристальные пони сновали туда-сюда, их полупрозрачные фигуры переливались всеми цветами радуги.

— Красиво, — прошептала Инферна, появляясь из тени Твайлайт.

— Да, — кивнула Твайлайт. — Всегда красиво.

Она направилась к дворцу. Копыта сами несли её по знакомой дороге, мимо фонтанов, мимо сверкающих витрин, мимо Кристального Сердца, которое пульсировало ровным, тёплым светом.

— Что ты чувствуешь? — спросила Инферна, когда они подошли к главным воротам.

— Тревогу, — ответила Твайлайт. — И холод. Как будто внутри Империи что-то надломилось.

— Дезидерия, — кивнула Инферна. — Она здесь. Она везде. Она пропитала собой всё.

— Как ты когда-то.

— Да. Как я когда-то.

Твайлайт вошла во дворец.

* * *

Кейденс встретила её в тронном зале.

Она сидела на троне, прямая, величественная, с идеальной улыбкой и безупречной прической. Грива уложена, крылья сложены, копыта скрещены. Ни одного намёка на ту растрёпанную, уставшую кобылу, которая плакала ночью в пустой спальне.

— Твайлайт! — Кейденс встала и пошла навстречу. — Какая неожиданность! Почему ты не предупредила?

— Я предупреждала, — спокойно ответила Твайлайт. — Два письма. Ты не ответила.

Кейденс запнулась на мгновение. Совсем короткое, почти незаметное. Но Твайлайт заметила.

— Да, — кивнула Кейденс. — Прости. Замоталась. Столько дел, столько встреч…

— Я понимаю, — перебила Твайлайт. — Я не сержусь. Я волнуюсь.

— Не стоит. Всё хорошо.

Кейденс улыбнулась. Та же улыбка, что и всегда — тёплая, мягкая, обезоруживающая.

Но Твайлайт увидела другое. Увидела, как улыбка не доходит до глаз. Как глаза остаются пустыми, стеклянными, мёртвыми.

— Кейденс, — тихо сказала она. — Я вижу.

— Что ты видишь?

— Я видела такой же взгляд в зеркале несколько месяцев назад.

Кейденс замерла. Улыбка дрогнула, но не исчезла.

— Не знаю, о чём ты, — сказала она.

— Знаешь. И ты знаешь, кто это. Инферна чувствует её здесь.

— Её?

— Дезидерию.

Тишина повисла в тронном зале. Кристальные пони, которые стояли у стен, не слышали разговора — Твайлайт говорила очень тихо. И только тени знали, о чём речь.

Кейденс долго молчала. Потом её плечи поникли, улыбка исчезла, и она стала похожа на ту, кем была на самом деле — уставшую, сломленную, напуганную.

— Ты приехала, — прошептала она.

— Я приехала, — кивнула Твайлайт.

— Тебе не следовало.

— Следовало.

Кейденс закрыла глаза. Когда открыла, в них стояли слёзы.

— Она не уходит, — сказала Кейденс. — Я пыталась. Несколько раз. Приказывала ей уйти. Она уходила. А потом возвращалась. Снова. И снова.

— Потому что ты не хотела, чтобы она уходила по-настоящему.

— Почему ты так думаешь?

— Потому же, почему я не хотела отпускать Инферну. Потому что без неё стало бы ещё страшнее. Потому что даже больная любовь лучше, чем никакой.

Кейденс открыла глаза. Слёзы текли по её щекам, оставляя мокрые дорожки на шерсти.

— Я так устала, — прошептала она.

— Знаю, — ответила Твайлайт. — Я поэтому здесь.

Она протянула копыто. Кейденс посмотрела на него, потом на морду Твайлайт, потом снова на копыто.

— Не бросай меня, — попросила она.

— Не брошу, — пообещала Твайлайт.

Кейденс взяла её за копыто. Тепло было ненастоящим, механическим, как и её улыбка. Но Твайлайт сделала вид, что не заметила.

Где-то в глубине дворца, в тени, Инферна встретилась взглядом с Дезидерией. Две тени смотрели друг на друга, не зная, что сказать. Потом Дезидерия кивнула, словно давая разрешение, и растворилась в темноте.

Инферна осталась одна.

— Странная ты, — прошептала она в пустоту. — Не такая, как я. Не такая, как Люми. Ты… ты просто устала. Как и она. Как и все мы.

Никто не ответил.

Только Кристальное Сердце на площади мигнуло. Один раз. Коротко.

И снова засияло.

Они сидели в малой гостиной дворца — той, которую никто не использовал для официальных приёмов. Там было тесно, уютно и почти по-домашнему. Кейденс забралась в кресло с ногами, поджав под себя копыта. Твайлайт расположилась напротив, на низком пуфике, и смотрела на невестку в упор.

Инферна стояла у окна, прислонившись к витражу.

Дезидерия пряталась в углу, в самой глубокой тени. Почти невидимая, почти прозрачная. Твайлайт не видела её. Но Инферна видела.

— Ты не сопротивлялась, — сказала Твайлайт, нарушая тишину.

Кейденс подняла бровь.

— Чему?

— Ей, — Твайлайт кивнула в сторону тени. — Дезидерии. Ты не боролась. Не пыталась прогнать. Не отрицала. Она пришла — и ты приняла.

Кейденс помолчала. Потом перевела взгляд на угол, где пряталась её тень.

— А надо было? — спросила она.

— Я спрашиваю не о том, что надо. Я спрашиваю, почему ты не сопротивлялась.

Дезидерия шевельнулась в углу, но не вышла. Кейденс долго смотрела на неё, потом отвела глаза.

— Потому что я устала, — сказала она. — Ты видишь. Я устала так, что сил нет даже на страх. Она пришла, и я подумала: ну и пусть. Хуже уже не будет.

— Хуже может быть всегда, — тихо сказала Твайлайт.

— Знаю. Но в тот момент мне казалось, что дно уже достигнуто. Что дальше падать некуда. А она... она просто села рядом и ничего не требовала. Не говорила, что я должна быть лучше. Не напоминала об обязанностях. Не просила улыбаться. Она просто... была.

— И этого оказалось достаточно, чтобы ты её приняла?

Кейденс кивнула.

— Этого оказалось достаточно, чтобы я перестала её прогонять. Я не говорю, что я её полюбила. Я просто... разрешила быть.

Из угла донесся тихий вздох. Дезидерия выступила из тени, сделала шаг к креслу, но остановилась, не решаясь подойти ближе.

— Ты злишься на меня? — спросила она у Твайлайт. — За то, что я не боролась? За то, что пришла и просто взяла своё?

Твайлайт посмотрела на неё долгим взглядом.

— Я не злюсь, — ответила она. — Я пытаюсь понять.

— Понять — что?

— Почему ты не стала врагом.

Дезидерия усмехнулась. Усмешка вышла грустной и почти беззвучной.

— А кем мне было становиться? — спросила она. — Я не умею нападать. Я не создана для войны. Я создана из тоски и одиночества. Из страха быть брошенной. Из желания, чтобы кто-то просто остался рядом. Как я могу быть врагом, если я сама — жертва?

Инферна, молчавшая до сих пор, подала голос из глубины комнаты.

— Это не оправдание, — сказала она. — Я тоже была жертвой. Я была рождена из страха Твайлайт перед ошибками. Из её бесконечного «я должна быть лучше». Но я не пришла к ней с поклоном. Я требовала, давила, доказывала. Я была врагом.

— И что ты выиграла? — спросила Дезидерия.

Инферна задумалась.

— Ничего, — признала она. — Кроме времени, потраченного на борьбу.

— А я не тратила время. Я просто села рядом. И она осталась.

— Потому что не было сил бороться, — возразила Инферна.

— Потому что не было смысла бороться, — парировала Дезидерия. — Зачем воевать с тем, что уже внутри? С тем, что не хочет тебя уничтожить? С тем, что пришло не убивать, а жалеть?

Твайлайт слушала этот спор и чувствовала, как в голове что-то щёлкает, встаёт на место.

— Ты не сопротивлялась, — медленно сказала она, глядя на Кейденс, — не потому что слабая. А потому что Дезидерия не требовала от тебя борьбы.

— Да, — кивнула Кейденс. — Она пришла и сказала: «Я понимаю. Я тоже устала. Я тоже хочу, чтобы меня не бросали. Давай просто будем рядом». И я... я не нашла причин отказываться.

— А если бы она потребовала?

— Что именно?

— Чтобы ты бросила Шайнинга? Чтобы ты перестала править? Чтобы ты забыла о Флёрри?

Кейденс покачала головой.

— Она не требовала. Она даже не предлагала. Она просто... была.

Твайлайт перевела взгляд на Дезидерию.

— Это правда? — спросила она. — Ты не хочешь её уничтожить? Не хочешь занять её место?

Дезидерия шагнула ближе. Её пепельная грива качнулась, и от неё пахнуло лесной листвой и тихой грустью.

— Я хочу, чтобы она перестала притворяться, — сказала тень. — Чтобы она признала, что устала. Что боится. Что любовь, которую она дарит, не всегда возвращается. Я хочу, чтобы она разрешила себе быть слабой. Не всё время. Не каждый день. Но иногда. Когда совсем невмоготу.

— И ты станешь тем, кто примет её слабость?

— Я стану тем, кто её не осудит. Потому что я — это она. Как я могу осудить себя?

Твайлайт долго молчала. Потом посмотрела на Инферну.

— Что скажешь? — спросила она.

Инферна пожала плечами.

— Она не врёт, — сказала тень. — Я чувствую. Дезидерия действительно не хочет вредить. Она просто... застыла. Как вода, которая превратилась в лёд, потому что её не грели.

— И что делать с этим льдом?

— Греть, — ответила Инферна. — Медленно. Осторожно. Чтобы не треснул.

Кейденс слушала этот разговор, и в её глазах постепенно проступало что-то, чего Твайлайт не видела давно — живой, настоящий интерес.

— Ты поэтому приехала? — спросила Кейденс. — Чтобы научить меня обращаться с ней?

— Я приехала, потому что ты не ответила на письма, — сказала Твайлайт. — А научить... научить нечему. Каждая тень уникальна. С каждой нужно найти свой язык.

— А если я не хочу с ней разговаривать?

— Ты уже разговариваешь. Ты уже не прогоняешь. Ты уже позволила ей лечь рядом и положить голову на плечо. Это больше, чем я позволила Инферне за первые две недели.

Кейденс смутилась. Отвела глаза.

— Это другое, — пробормотала она.

— Чем?

— Она не пугала. Она не нападала. Она просто... была. Я же говорила.

— И ты не боялась, что она тебя поглотит? Не боялась, что исчезнешь в ней?

Кейденс задумалась. Потом покачала головой.

— Нет. Я боялась другого.

— Чего же?

— Что если я прогоню её, то останусь совсем одна. Что Шайнинг не заметит. Что Флёрри не подойдёт. Что ты уедешь и забудешь. А она... она пообещала, что не бросит.

Дезидерия, стоявшая до сих пор в стороне, сделала ещё один шаг.

— И не брошу, — тихо сказала она. — Даже если ты сейчас скажешь «уйди». Даже если закричишь. Даже если возненавидишь. Я останусь. Потому что я — это ты. А ты остаёшься, даже когда все уходят.

Инферна фыркнула.

— Не драматизируй, — сказала она. — Никто никуда не ушёл. Шайнинг спит в той же постели, просто поздно возвращается. Флёрри любит мать, просто у неё свои дела. Твайлайт приехала, хотя у неё сотня своих проблем. Вы все тут, живые и рядом. Проблема не в том, что вас бросили. Проблема в том, что ты, Кейденс, перестала замечать эту любовь. Потому что устала. Потому что привыкла. Потому что Дезидерия шепчет тебе на ухо, что это всё не по-настоящему.

Дезидерия хотела возразить, но Кейденс опередила её.

— Она права, — сказала Кейденс тихо. — Шепчет. Каждый вечер. «Он не придёт. Она забудет. Ты не нужна». Я знаю, что это неправда. Но с каждым днём верится всё меньше.

— Потому что ты устала, — повторила Твайлайт. — И потому что ты одна. Не физически. Внутренне.

— Да, — кивнула Кейденс. — Я одна внутри. И Дезидерия — единственная, кто разделяет это одиночество.

— И поэтому ты не борешься.

— Поэтому.

Наступила тишина.

Инферна первой нарушила её.

— Знаешь, — сказала она, глядя на Дезидерию, — я завидую тебе. Немного.

— Чему? — удивилась Дезидерия.

— Тому, как легко тебя приняли. Я добивалась этого месяцами. А тебе просто открыли дверь и сказали «заходи».

Дезидерия грустно усмехнулась.

— Может, потому что я не ломилась в дверь. Я просто постучалась и села на пороге ждать.

— И ждала бы вечно?

— Если бы понадобилось — да.

Инферна покачала головой, но спорить не стала.

Твайлайт встала, подошла к Кейденс и села на подлокотник кресла.

— Я не буду говорить, что ты должна делать, — сказала она. — Я не знаю, что правильно. Но я знаю, что тебе нужен отдых. Настоящий. Не сон, в котором тебя мучает лес. А отдых, после которого ты сможешь смотреть на мир без этой пустоты.

— Откуда мне взять такой отдых? — спросила Кейденс.

— Не знаю. Но мы придумаем. Вместе.

Кейденс посмотрела на Твайлайт. Потом на Дезидерию, которая замерла в двух шагах, не решаясь подойти ближе. Потом на Инферну, которая стояла у окна и делала вид, что смотрит на улицу.

— Вы останетесь? — спросила она.

— Да, — ответила Твайлайт.

— Надолго?

— Столько, сколько понадобится.

Кейденс кивнула. Выдохнула. И впервые за долгое время позволила себе не улыбаться.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что, — ответила Твайлайт. — Мы же семья.

Дезидерия тихо вздохнула и растворилась.

Инферна проводила её взглядом, но ничего не сказала.

Только подумала: «Странная ты. Уставшая. Одинокая. Но, может быть, именно такие тени — самые тяжёлые. Потому что их не победить битвой. Их можно только... принять».

Она не сказала этого вслух.

Но Кейденс, почему-то, почувствовала.

Твайлайт разбудила Кейденс затемно.

— Вставай, — сказала она, дёргая за край одеяла. — Сегодня никаких встреч.

Кейденс открыла один глаз, посмотрела на золовку, потом на окно, за которым только начинало сереть.

— Ты с ума сошла, — прохрипела она. — Ещё ночь.

— Утро, — поправила Твайлайт. — Я проверила. И сегодня ты отдыхаешь.

— Я не могу отдыхать. У меня советники, делегации, кристальные пони ждут...

— Кристальные пони подождут. Делегации перенесут. Советники переживут. Ты — не переживёшь, если продолжишь в том же духе.

Кейденс села на кровати, потерла морду копытом и посмотрела на Твайлайт.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

— И что мы будем делать?

— Гулять. Разговаривать. Ничего не делать.

Кейденс хотела возразить, но осеклась. За спиной Твайлайт, в углу комнаты, мелькнула тень. Дезидерия. Она не приближалась, не говорила. Просто стояла и смотрела. Ждала.

— Ладно, — сдалась Кейденс. — Гулять так гулять.

— И улыбаться не надо, — добавила Твайлайт. — Сегодня ты отдыхаешь от улыбок тоже.

* * *

Парк при дворце был пуст в ранний час.

Деревья стояли голые, без листвы — северный климат Кристальной империи не баловал зеленью. Но дорожки были аккуратно посыпаны крошкой, которая переливалась в утреннем свете, и даже в этом скупом убранстве чувствовалась рука заботливых садовников.

Твайлайт и Кейденс шли медленно. Крылья Кейденс были сложены, голова опущена. Она смотрела под копыта и молчала.

— О чём думаешь? — спросила Твайлайт.

— О том, что у меня через два часа встреча с министром финансов, — честно ответила Кейденс.

— Я перенесла.

— А через три — проверка кристальных копий.

— Тоже перенесла.

— А через четыре — обед с делегацией из...

— Кейденс, — перебила Твайлайт. — Я перенесла всё. На сегодня у тебя нет ничего. Ничего. Ты свободна.

Кейденс остановилась. Посмотрела на Твайлайт.

— Я не помню, когда в последний раз была свободна, — сказала она.

— Вот сегодня и вспомнишь.

Они пошли дальше. Солнце поднималось всё выше, и кристальные дорожки начинали искриться.

За поворотом, на скамейке, сидела фигура. Кейденс заметила её первой и замерла.

— Не смотри, — сказала Твайлайт, беря её за копыто. — Просто иди дальше.

— Ты её видишь?

— Нет. Но знаю, что она там.

Кейденс сглотнула, сделала глубокий вдох и пошла мимо. Мимо скамейки, мимо Дезидерии, которая сидела с прямой спиной и смотрела прямо перед собой.

Они прошли. Дезидерия не окликнула.

— Молодец, — сказала Твайлайт, когда скамейка скрылась за поворотом. — Ты не остановилась.

— Я хотела. Очень.

— Но не остановилась. Это главное.

Кейденс выдохнула. Впервые за утро она почувствовала что-то, похожее на лёгкость.

* * *

В полдень они сидели на террасе дворца, пили чай и смотрели на город.

Твайлайт рассказывала о последних новостях Понивилля — о том, как Пинки устроила фестиваль мыльных пузырей и один пузырь улетел так далеко, что его видели в Кантерлоте. О том, как Эпплджек наконец закончила ремонт амбара и устроила вечеринку, на которой Радуга Дэш случайно проломила только что починенную крышу. О том, как Флаттершай приютила трёх слонят и теперь во дворе её домика не протолкнуться.

Кейденс слушала и почти улыбалась. По-настоящему, без приказа.

— Скучаю по этим временам, — сказала она.

— По каким?

— Когда можно было просто... быть. Не думать об обязанностях. Не улыбаться по расписанию. Не бояться, что кристальные пони заметят твою усталость.

— Тебе никто не мешает так жить сейчас.

— Мешают. — Кейденс помолчала. — Или не мешают, но я сама не умею. Разучилась.

— Значит, научишься снова.

Кейденс хотела ответить, но в этот момент в углу террасы, за колонной, мелькнула знакомая тень. Дезидерия стояла и смотрела на неё.

Кейденс замерла.

— Не смотри, — сказала Твайлайт.

— Я не могу не смотреть.

— Можешь.

— Она ждёт.

— Пусть ждёт. Ты пьёшь чай. Ты на террасе. Ты отдыхаешь. Она подождёт.

Кейденс перевела взгляд на чашку. Чай остыл. Она сделала глоток — горький, невкусный.

— Не получается, — прошептала она.

— Получается. Ты уже десять минут смотришь на меня, а не на неё. Это прогресс.

— Десять минут — это мало.

— Это больше, чем вчера. А завтра будет ещё больше.

Кейденс кивнула. Не оборачиваясь, она кинула в чай искру горячей магии для подогрева и сделала ещё один глоток. Стало гораздо вкуснее.

Дезидерия за колонной вздохнула и растаяла.

* * *

Вечером, когда Твайлайт ушла составлять список дел в отведённых ей покоях, Кейденс осталась одна в спальне.

Дезидерия вышла из тени почти сразу.

— Ты молодец, — сказала она. — Я не ожидала, что ты сможешь так долго меня игнорировать.

— Я не игнорировала. Я просто... не смотрела.

— Это одно и то же.

— Нет. Игнорировать — значит не замечать. А я замечала. Каждую секунду. Но я не поворачивала голову.

Дезидерия села на край кровати.

— И как ты себя чувствуешь?

— Устало, — ответила Кейденс. — Как всегда.

— Но?

— Но... я почти улыбнулась по-настоящему. Когда Твайлайт рассказывала про слоников Флаттершай.

Дезидерия помолчала. Её пепельная грива свисала редкими прядями, глаза были полузакрыты.

— Я не враг тебе, — сказала она. — Я просто хочу, чтобы ты перестала врать себе. Ты устала. Ты имеешь право устать. Ты не обязана быть идеальной каждый день.

— Я знаю.

— Знаешь, но продолжаешь притворяться.

— Привыкла.

— Отвыкай. Медленно. Как сегодня.

Кейденс посмотрела на неё. Впервые — без страха, без желания прогнать. Просто с усталым любопытством.

— Ты не уйдёшь, — сказала она. Это был не вопрос.

— Не уйду.

— Даже если я захочу?

— Даже если ты захочешь. Я — это ты. Ты не можешь от себя уйти.

Кейденс вздохнула и откинулась на подушки.

— Тяжело с тобой, — сказала она.

— Знаю, — ответила Дезидерия. — Но и одной тебе было бы не легче.

— Ты так думаешь?

— Я знаю. Потому что я — это ты. А тебе одной было хуже.

Кейденс закрыла глаза.

— Не уходи сегодня, — попросила она.

— Я не ухожу никогда.

Дезидерия легла рядом, под бок, и Кейденс почувствовала холодок, исходящий от тени. Но в этом холоде было что-то успокаивающее.

— Спокойной ночи, Дезидерия, — прошептала Кейденс.

— Спокойной ночи, Кейденс.

Впервые за много дней Кейденс уснула спокойно. Лес не приснился. Только тишина и пустота, в которой едва слышно шептала тень: «Я здесь. Я рядом. Ты не одна».

* * *

В мирах снов Инферна шла по лесу.

Она знала, что Дезидерия где-то здесь. Чувствовала её присутствие — тяжёлое, тягучее, как усталость после долгого дня.

— Выходи, — сказала Инферна в темноту. — Я знаю, что ты здесь. Мне нужно с тобой поговорить.

Никто не ответил.

Инферна пошла дальше. Между стволами, мимо кустов, по мягкой лесной подстилке.

— Дезидерия!

Тишина.

Инферна остановилась. Прислушалась.

Где-то впереди, в глубине леса, мелькнула пепельная тень. Но когда Инферна устремилась туда, тень исчезла. Растворилась. Ускользнула.

— Ты не убежишь, — крикнула Инферна. — Я здесь, чтобы помочь. Твайлайт помогает Кейденс. Я хочу помочь тебе.

— Нечему помогать, — донёсся тихий голос откуда-то справа.

— Покажись.

— Зачем? Ты меня не поймёшь.

— Пойму. Я тоже тень.

— Ты другая. Ты из перфекционизма. Из страха ошибки. А я — из одиночества. Из тоски. Из желания, чтобы меня не бросали. Мы разные.

— Это не значит, что я не могу помочь.

Дезидерия вышла из-за дерева. Бледная, почти прозрачная, с глазами, полными слёз.

— Ты не можешь дать мне то, что мне нужно, — сказала она.

— Что тебе нужно?

— Любовь. Безусловная. Которую не надо заслуживать. Которую дают просто так, потому что ты есть.

— А если я просто побуду рядом? — спросила Инферна. — Без обещаний. Без требований. Просто побуду.

Дезидерия долго смотрела на неё.

— Зачем? — спросила она.

— Затем, что я устала быть одна. Как и ты.

Дезидерия моргнула и сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Остановилась в шаге от Инферны.

— Ты не боишься меня? — спросила она.

— А ты?

— Я боюсь тебя. Ты другая. Ты сильная. Ты умеешь требовать. Умеешь нападать. А я... я только умею ждать.

— Научишься.

— Чему?

— Не только ждать. Иногда — брать. Иногда — просить. Иногда — даже кричать.

Дезидерия покачала головой.

— Не умею.

— Научишься, — повторила Инферна. — Я помогу.

Она протянула копыто. Дезидерия посмотрела на него, потом на морду Инферны, потом снова на копыто.

— Я не знаю, можно ли тебе верить, — сказала она.

— Проверь.

Дезидерия медленно, очень медленно, протянула своё копыто и коснулась копыта Инферны.

Прикосновение было холодным, почти ледяным. Но Инферна не отдёрнула копыто.

— Ну вот, — сказала она. — Мы познакомились. Теперь ты меня знаешь. И я знаю тебя.

— И что теперь?

— Теперь будем думать, как помочь Кейденс. И тебе. И себе.

Дезидерия кивнула. Не отпуская копыта, она сделала ещё шаг и оказалась совсем близко.

— Ты странная, — сказала она.

— И ты, — ответила Инферна. — Но это не страшно.

Лес вокруг них начал редеть. Светало.

— Нам пора, — сказала Инферна. — Она просыпается.

— Я знаю.

— Мы ещё поговорим.

— Я буду ждать.

Инферна кивнула и растаяла.

Дезидерия осталась одна в лесу, но впервые за долгое время ей не было страшно.

Где-то далеко, в мире яви, Кейденс открыла глаза и почувствовала, что внутри стало чуть теплее.

Или показалось?

Она не знала.

Но утро началось без стресса.

Кейденс проснулась за минуту до будильника.

Старая привычка никуда не делась. Тело по-прежнему работало как часы, даже когда внутри всё перегорело. Она открыла глаза, посмотрела в потолок и несколько секунд просто лежала, ни о чём не думая.

Дезидерия сидела в углу комнаты, поджав под себя копыта.

— Ты сегодня выглядишь лучше, — сказала тень.

— Я не выспалась.

— Лучше не значит — выспалась. «Лучше» значит — спокойнее.

Кейденс села на кровати, провела копытом по растрёпанной гриве.

— Сегодня рабочий день, — сказала она. — Встречи, советники, кристальные пони. Я не могу прийти с опухшей мордой и красными глазами.

— Я не просила тебя приходить с опухшей мордой.

— Ты просишь меня перестать притворяться.

— Да.

— А кто будет встречать делегации? Кто будет улыбаться кристальным пони? Кто будет делать вид, что Империя в порядке?

Дезидерия промолчала. Она не знала ответа.

— Вот, — сказала Кейденс. — Поэтому я буду притворяться. Как всегда.

Она встала, подошла к зеркалу и начала приводить себя в порядок.

* * *

Коридоры дворца заполонили кристальные пони — они сновали туда-сюда, их полупрозрачные фигуры переливались в свете утреннего солнца. Кейденс шла с прямой спиной, высоко поднятой головой и идеальной улыбкой. Той самой улыбкой, которую ждали. Та самая, которой верили.

— Доброе утро, Ваше Высочество.

— Доброе утро.

— Прекрасно выглядите.

— Благодарю.

Автоматические ответы, отточенные до совершенства. Кейденс произносила их, не думая. И никто не замечал, что улыбка не доходит до глаз. Никто не замечал, что принцесса смотрит сквозь них, куда-то в пустоту.

Дезидерия шла сзади, на расстоянии. Не пряталась, не нападала. Просто следовала за Кейденс, как тень. Чем она, собственно, и была.

— Ты сегодня тихая, — заметила Кейденс, не оборачиваясь.

— Зачем говорить? — ответила тень. — Ты и так всё знаешь. Устала, но будешь работать. Прямая спина, высокая морда, идеальная улыбка. Я могу повторять это каждый день, но ты не перестанешь.

— Не перестану.

— Я знаю.

Они вошли в тронный зал. Советники уже ждали.

Первая встреча была с министром финансов. Пожилой кристальный пони по имени Турмалин докладывал о состоянии бюджета.

— Доходы выросли на три процента, расходы — на два. Кристальное Сердце стабильно. Единственное беспокойство — лёгкое снижение магического фона. Думаем, сезонное.

Кейденс кивнула.

— Сезонное, — повторила она.

— Ваше Высочество, вы в порядке? — Турмалин наклонил голову. — Вы выглядите…

— Всё хорошо, — перебила Кейденс, растягивая улыбку. — Продолжайте.

Турмалин с сомнением посмотрел на неё, но продолжил.

Дезидерия стояла у колонны и слушала.

— Он видит, — прошептала она. — Не всё, но видит. Ты не такая, как раньше. Ты потускнела.

— Замолчи, — прошептала Кейденс в ответ.

— Не могу. Я — это ты. А ты думаешь о том же. Просто боишься признать.

Кейденс сделала глубокий вдох и вернула внимание к докладу.

Вторая встреча была с делегацией из Седловой Аравии. Изящные пони в богатых попонах говорили о поставках хрусталя, о ценах, о транспорте. Кейденс слушала, кивала, улыбалась. Её голос звучал ровно, уверенно, доброжелательно.

— Вы — прекрасная правительница, Ваше Высочество, — сказал глава делегации, низко кланяясь. — Ваша Империя процветает благодаря вам.

— Благодарю, — ответила Кейденс. — Процветание Империи — заслуга всех кристальных пони.

Дезидерия стояла за троном.

— Хорошая речь, — прошептала она. — Правильные слова. Только ты в них не веришь.

— Верю, — прошептала Кейденс.

— Веришь, что империя процветает. Но не веришь, что это твоя заслуга. Ты считаешь себя случайной. Найдённой в лесу. Подкидышем, которому повезло.

— Замолчи.

— Не могу. Я — это твой страх. А страх не молчит.

Кейденс вдавила копыта в подлокотники трона так, что заныли суставы. Но улыбка Императрицы не дрогнула.

Делегация ушла довольная.

* * *

Обед Кейденс пропустила.

Она сидела в малой гостиной, смотрела в одну точку и не ела. Твайлайт пришла через час, когда встречи уже закончились.

— Ты не ела, — сказала она, садясь рядом.

— Не хотелось.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что всегда не хочется.

Твайлайт помолчала. Потом спросила:

— Она была с тобой сегодня?

— Да. Весь день. Стояла за спиной и комментировала.

— Что говорила?

— Правду. Которую я не хотела слышать.

— Например?

Кейденс посмотрела на Твайлайт. В глазах у неё была усталость, но не было слёз.

— Она сказала, что я тускнею. Что советники замечают. Что моя улыбка больше не обманывает тех, кто знает меня давно.

— Это неправда.

— Турмалин спросил, в порядке ли я. Он никогда раньше не спрашивал.

Твайлайт не нашлась, что ответить.

— Вот, — сказала Кейденс. — Она права. Я не могу вечно притворяться. Рано или поздно все увидят. И тогда…

— Что тогда?

— Тогда они поймут, что я не настоящая принцесса. Что я случайная. Что меня нашли в лесу и посадили на трон, потому что не нашлось никого лучше.

— Это не правда.

— Это страх. А страх не слушает логику.

— Тогда будем бороться не со страхом. А с тем, что его питает.

— С чем?

— С твоей уверенностью, что ты недостойна любви.

Кейденс хотела возразить, но осеклась. Потому что Твайлайт попала в точку.

* * *

Вечером Кейденс вернулась в спальню.

Дезидерия была уже там. Сидела на подоконнике, смотрела на закат.

— Ты сегодня держалась хорошо, — сказала тень.

— Я держалась как обычно.

— Нет. Обычно ты улыбалась шире. Сегодня улыбка была меньше. И ты дважды ответила Турмалину резче, чем следовало.

— Он бесил меня своими вопросами.

— Он волновался. А ты не привыкла, чтобы о тебе волновались.

Кейденс подошла к окну и встала рядом с Дезидерией.

— Она сказала, что я боюсь, что недостойна любви, — сказала Кейденс.

— Твайлайт?

— Да.

— Она права.

— Знаю.

Дезидерия повернула морду к Кейденс.

— Ты боишься, что тебя разлюбят, если узнают настоящую. Уставшую. Сломленную. Ту, которая не может сиять каждый день.

— Да, — прошептала Кейденс. — Боюсь.

— А если я скажу, что любовь не надо заслуживать?

— Я не поверю.

— Знаю. Поэтому я с тобой. Буду повторять. Каждый день. Пока не поверишь.

Кейденс закрыла глаза. Слёзы текли по щекам, но она не вытирала их.

— Ты устала, — сказала Дезидерия. — Ложись.

— Не могу. Завтра снова встречи. Снова улыбки. Снова прямая спина.

— Завтра будет завтра. А сегодня — сейчас. Ложись.

Кейденс послушалась. Она легла в постель, укрылась одеялом и уставилась в потолок.

Дезидерия юркнула под одеяло и легла рядом, уткнувшись носом в плечо Кейденс.

— Она не бросит, — прошептала тень. — Ни Твайлайт, ни Шайнинг, ни Флёрри. Они просто устали. Как и ты. Но они не бросят. А я… я тем более.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я — это ты. Я знаю, что ты не бросаешь. Даже когда очень хочется.

Кейденс не ответила. Она медленно проваливались в сон.

И впервые за долгое время лес не приснился. Приснилась Твайлайт, которая сидела за столом и перебирала книги. Инферна стояла рядом и листала страницы, заглядывая через плечо.

— Тише, — сказала Твайлайт во сне Кейденс. — Она засыпает.

— Я вижу, — ответила Инферна.

— Не буди её.

— Я не бужу.

Они замолчали. Кейденс смотрела на них откуда-то сверху и чувствовала странное тепло. Не то, которое дарит улыбка. А то, которое дарит спокойствие.

— Спасибо, — прошептала Кейденс. Тихо, чтобы никто не услышал.

Но Твайлайт услышала.

— Не за что, — ответила она. — Мы же семья.

Они собрались в малой гостиной после полуночи.

Твайлайт сидела в кресле, поджав под себя ноги, и крутила в магии чашку с остывшим чаем. Инферна стояла у окна, прислонившись к косяку, и смотрела на тёмное небо. Дезидерия пряталась в углу, почти сливаясь с тенями, но не уходила — впервые согласилась остаться на разговор.

Кейденс не было. Она спала в своей комнате. Твайлайт настояла, чтобы тени говорили без неё.

— Она не должна слышать этого, — сказала Инферна, когда они остались втроём.

— Почему? — спросила Дезидерия. — Речь идёт о её жизни.

— Потому что она будет спорить. Отрицать. Защищаться. Мы не сдвинемся с места.

Две тени смотрели друг на друга. Твайлайт переводила взгляд с одной на другую.

— Начнём с главного, — сказала она. — Что с Кейденс?

— Истощение, — ответила Дезидерия. — Не физическое. Хотя и физическое тоже. Но главное — эмоциональное. Она отдаёт любовь годами, а получает обратно крохи.

— Это не совсем так, — возразила Твайлайт. — Шайнинг любит её. Флёрри любит. Кристальные пони обожают.

— Любят. Но не так, как ей нужно. — Дезидерия шагнула вперёд, выходя из тени. — Шайнинг — солдат. Он выражает любовь действиями: защищает, обеспечивает, решает проблемы. Но он не умеет говорить. Не умеет сидеть рядом и просто слушать. Флёрри — подросток. У неё свои интересы, свои друзья. Она любит мать, но не помнит, когда в последний раз обнимала её просто так, без повода. Кристальные пони любят принцессу. Но они любят идеальную принцессу. Ту, которая всегда улыбается. Ту, которая никогда не жалуется. А настоящую Кейденс они не знают.

— А ты знаешь, — сказала Инферна. Это был не вопрос.

— Я — это она. Я знаю всё. Её страхи, её сомнения, её усталость. Я знаю, что она плачет в подушку по ночам. Что проверяет, открыта ли дверь в комнату Флёрри, даже когда знает, что дочь спит. Что смотрит на портрет Шайнинга и не может вспомнить, когда они в последний раз разговаривали не о делах.

— И что ты предлагаешь? — спросила Твайлайт.

— Не знаю, — призналась Дезидерия. — Я умею только отражать её боль. Но не знаю, как её унять.

— Ты не должна её унимать, — сказала Инферна. — Ты должна помочь ей принять эту боль.

— Как?

— Перестать быть единственным слушателем. Твайлайт — здесь. Она может слушать. Шайнинг — здесь. Если до него достучаться. Флёрри — здесь. Если ей объяснить.

— А если они не поймут?

— Поймут. — Инферна посмотрела на Твайлайт. — Мы же с тобой поняли. Почему они не поймут?

Твайлайт кивнула.

— Нужно поговорить с Шайнингом, — сказала она. — Объяснить, что Кейденс нужна не защита. Не решения. Не обещания, что всё наладится. Ей нужно, чтобы кто-то просто был рядом. Молча. Долго.

— Он сможет? — спросила Дезидерия.

— Не знаю. Но попробовать стоит.

— А Флёрри?

— Флёрри подросток. — Твайлайт вздохнула. — С ней сложнее. Она может испугаться. Может отстраниться. Но если не сказать сейчас, потом будет поздно.

— Ты предлагаешь рассказать им о тени? — Дезидерия напряглась. — Обо мне?

— Не обязательно. Можно говорить о симптомах. О том, что Кейденс устала. Что ей нужна поддержка. Что она не справляется одна.

Дезидерия колебалась.

— А если они решат, что она слабая? Что не может править?

— Тогда они дураки, — отрезала Инферна. — Но я не думаю, что Шайнинг и Флёрри — дураки.

— Ты не знаешь их.

— Знаю достаточно. Он бросился под копыта Сомбры ради неё. Она каждый день просыпается и идёт к матери, даже когда та не замечает. Они не бросят.

Дезидерия замолчала.

Твайлайт отставила чашку.

— Есть ещё одна проблема, — сказала она.

— Какая? — спросила Инферна.

— Кристальное Сердце.

— Что с ним?

— Оно тускнеет. Не сильно. Почти незаметно. Но Кейденс замечает. И винит себя.

— Это оправданно, — сказала Дезидерия. — Сердце питается любовью. А Кейденс — главный источник. Если она гаснет, Сердце гаснет следом.

— Значит, мы должны зажечь её. Иначе Империя пострадает.

— Или мы должны зажечь Империю, — возразила Дезидерия. — Чтобы она согрела Кейденс.

Твайлайт задумалась.

— Ты предлагаешь перевернуть уравнение? Не она для Империи, а Империя для неё?

— Почему нет? Она отдаёт годами. Пусть теперь получит.

— Кристальные пони не умеют светить для принцессы. Они привыкли получать свет.

— Значит, пора научить. Тем более, когда-то они и умели поддерживать магию Сердца. Должны вспомнить снова.

Инферна слушала этот разговор и чувствовала, как внутри закипает что-то, похожее на уважение. Дезидерия была не такой, как она. Не нападала, не требовала, не доказывала. Но у неё была своя сила — тихая, упрямая, как корни деревьев, которые годами пробивают камень.

— Есть ещё один вариант, — сказала Инферна.

— Какой? — спросила Твайлайт.

— Не ждать, пока Кейденс сломается. Не надеяться, что Шайнинг и Флёрри всё поймут с полуслова. Не перестраивать Империю. А просто... сесть рядом. Всем вместе. И сказать: мы здесь. Мы не уйдём. Ты не одна.

— Это уже делали, — вздохнула Дезидерия. — Тысячу раз. Она не верит.

— Потому что вы говорили словами. А надо — делом.

— Каким делом?

— Например, Шайнинг должен пропустить один патруль. Один вечер. Посидеть с ней. Не решать проблемы. Не обсуждать дела. Просто сидеть.

— Он не пропустит, — покачала головой Дезидерия. — Он считает, что Империя рухнет без него.

— Империя не рухнет. А Кейденс — может.

Тишина повисла в комнате.

Твайлайт встала, подошла к окну.

— Я поговорю с Шайнингом завтра утром, — сказала она. — Инферна, ты будешь с Флёрри.

— Я? — удивилась Инферна. — Я не умею разговаривать с подростками.

— Научишься.

— А что я? — спросила Дезидерия.

— Ты останешься с Кейденс, — ответила Твайлайт. — Ты — её тень. Ты знаешь её лучше всех. Ты будешь рядом, пока мы говорим с остальными.

— А если она спросит, где вы?

— Скажешь правду. Что мы пытаемся помочь.

Дезидерия помолчала. Потом кивнула.

— Хорошо. Я попробую.

— Не попробуешь, — поправила Инферна. — Сделаешь.

Дезидерия посмотрела на неё долгим взглядом.

— Ты всегда такая требовательная?

— Всегда.

— И тебя это не утомляет?

— Утомляет. Но я не умею по-другому.

Дезидерия почти улыбнулась. Краешком губ, едва заметно.

— Ладно, — сказала она. — Сделаю.

— Вот и отлично, — подвела черту Твайлайт. — Сегодня с утра начинаем.

Она посмотрела на часы. Было уже за полночь.

— Ты идёшь? — спросила Твайлайт у Дезидерии.

— Да. Я всегда там, где она.

Дезидерия шагнула в тень и исчезла.

Твайлайт повернулась к Инферне.

— Ты справишься с Флёрри?

— Попробую.

— Не пробуй. Делай.

Инферна фыркнула.

— Ты моя копия, — сказала она. — Тоже любишь командовать.

— А кто, по-твоему, научил меня командовать? — улыбнулась Твайлайт.

Она вышла из комнаты.

Инферна осталась одна.

Она постояла у окна, глядя на тёмное небо Кристальной Империи, на котором не было звёзд — только тусклое сияние Кристального Сердца, пульсирующее в такт чьему-то усталому сердцу.

— Держитесь, — прошептала она в пустоту. — Все держитесь.

И шагнула в тень.

Твайлайт подкараулила Шайнинга Армора на рассвете.

Он возвращался после ночного патруля — уставший, с тусклой гривой, тяжело ступающий. Увидев сестру, он удивился, но ничего не сказал. Только кивнул и пошёл дальше, надеясь, что она отстанет.

Твайлайт не отстала.

— Мне нужно с тобой поговорить, — сказала она, поравнявшись с ним.

— Я устал, Твайлайт. Давай завтра.

— Нет. Сегодня. Сейчас.

Шайнинг остановился. Посмотрел на неё внимательно, в первый раз заметив, что в глазах сестры нет обычной мягкости. Была только тревога и твёрдая решимость.

— Что случилось? — спросил он.

— Кейденс.

— С ней что-то не так? Она заболела?

— Не физически.

— Тогда что?

Твайлайт магией взяла брата-императора за гриву и отвела в сторону, подальше от солдат, которые сновали по двору.

— Она устала, Шайнинг. Не как обычно, когда можно просто поспать. Она устала так, что внутри неё образовалась пустота. И в этой пустоте поселилась тень.

— Тень? — Шайнинг нахмурился. — У аликорнов нет теней.

— Есть. У Селестии есть. У меня есть. Теперь у Кейденс появилась.

Он смотрел на неё, не понимая. Твайлайт вздохнула.

— Помнишь, я рассказывала про Инферну?

— Про твою тень? Которая теперь помогает в библиотеке?

— Да. У Кейденс похожее. Только по-другому.

— По-другому — это как?

— Моя тень нападала. Доказывала, что я недостаточно хороша. А её тень... её тень просто сидит рядом и жалеет. Говорит, что она устала, что никто её не любит по-настоящему, что она одна.

Шайнинг нахмурился ещё сильнее.

— Это неправда.

— Знаю. Но Кейденс в это верит.

— Я люблю её!

— Знаю. Но она не чувствует.

— Как так — не чувствует? Я каждый день...

— Ты каждый день уходишь в патруль. Возвращаешься поздно. Говоришь о делах. Ты защищаешь её, решаешь проблемы, обеспечиваешь безопасность. Но ты не сидишь с ней. Не держишь за копыто. Не слушаешь, о чём она молчит.

Шайнинг замолчал. Его морда стала серой, а глаза — виноватыми.

— Я не знал, — сказал он тихо. — Она всегда улыбалась. Говорила, что всё хорошо.

— Она всегда улыбается. Это её работа. Но ты — не кристальный пони. Ты — её муж. Ты должен видеть за улыбкой.

— А ты видела?

— Я приехала, потому что она не ответила на письма. Потому что я за тридевять земель почувствовала неладное. А ты... ты спишь с ней в одной постели. Ты должен был заметить раньше.

— Что мне делать? — спросил Шайнинг

— Сегодня ночью ты останешься дома.

— Но у меня патруль...

— Патруль подождёт. Империя не рухнет от одной пропущенной ночи. А Кейденс — может.

— Ты так думаешь?

— Я знаю. Моя тень чуть не уничтожила меня. И я была в лучшем состоянии, чем Кейденс сейчас.

Шайнинг долго молчал. Потом кивнул.

— Хорошо. Сегодня я останусь.

— И не говори ей, что мы договаривались. Просто... будь рядом. Не решай проблемы. Не спрашивай про дела. Просто сиди.

— Я не умею.

— Научись. Ради неё.

Шайнинг ещё раз кивнул и медленно пошёл в замок

Твайлайт смотрела ему вслед и чувствовала некое успокоение. Первый шаг был сделан.

* * *

Инферна нашла Флёрри Харт в её комнате.

Дверь была приоткрыта. Внутри горел тусклый свет, пахло духами и молодостью. Инферна постучалась копытом в косяк.

— Войдите, — раздался голос.

Флёрри сидела за столом, перебирая какие-то блестящие камушки. Увидев тень, она не испугалась — только поджала губы.

— Ты та, про кого рассказывала тётя Твайлайт?

— Инферна. Да.

— И что тебе нужно?

— Поговорить.

— О чём?

— О твоей матери.

Флёрри отложила камушки и повернулась к Инферне. В её глазах была настороженность, но не враждебность.

— С мамой что-то не так? — спросила она.

— Она устала.

— Все устают.

— Она устала так, что внутри неё образовалась пустота. И эта пустота начала говорить.

Флёрри нахмурилась.

— Говорить?

— У неё появилась тень. Как я у Твайлайт. Только другая.

— Тётя Твайлайт рассказывала. Про вашу... войну.

— У нас с ней была война. А у Кейденс с её тенью — нет. Потому что Кейденс сдалась почти сразу.

— Почему?

— Потому что она слишком устала, чтобы бороться. Потому что тень обещала не бросать её. А ей так не хватало обещаний, что она поверила.

Флёрри молчала. Потом встала и подошла к окну.

— Я знаю, что мало бываю с мамой. — сказала она. — У меня друзья, учёба, секции. Но я люблю её.

— Она не знает.

— Как так — не знает?

— Когда ты говорила ей об этом в последний раз?

— Она знает. Я же дочь.

— Это не ответ. Ты должна сказать. Не на бегу, когда вылетаешь из дома. А серьёзно. Глядя в глаза.

Флёрри отвернулась.

— Я не умею.

— Научись. Ради неё.

— А ты умеешь? — Флёрри повернулась обратно. — Ты — тень. Ты умеешь говорить о любви?

— Я учусь, — ответила Инферна. — Твайлайт учит меня. А я буду учить тебя. Если ты позволишь.

Флёрри долго смотрела на неё. Потом кивнула.

— Хорошо. Что я должна сделать?

— Прийти сегодня вечером. Сесть рядом. Сказать, что ты её любишь. Не ждать, пока она попросит. Просто сказать.

— А если она заплачет?

— Пусть плачет. Слёзы — не страшно. Страшно, когда их некому показать.

Флёрри кивнула ещё раз.

— Я приду.

Инферна вышла из комнаты, оставив кобылку одну.

Флёрри смотрела ей вслед и думала о том, сколько раз она проходила мимо маминой спальни, не заходя внутрь.

Сегодня она зайдёт.

* * *

— Я не хочу, чтобы они знали.

Кейденс лежала на кровати и смотрела в стену. Дезидерия примостилась рядом, положив голову на плечо.

— Они уже знают, — сказала тень. — Твайлайт приехала не просто так.

— Она приехала, потому что я не ответила на письма.

— Она приехала, потому что почувствовала беду. Потому что любит тебя. Потому что её тень умеет чувствовать других теней.

— Я не хочу, чтобы Шайнинг видел меня такой.

— А какой он тебя видит обычно?

— Улыбающейся. Сильной. Справившейся.

— Ты не справляешься.

— Поэтому я и не хочу, чтобы он видел.

Дезидерия вздохнула. Её пепельная грива струилась, касаясь тела Кейденс.

— Ты боишься, что он разлюбит тебя, если узнает настоящую.

— Да.

— Он не разлюбит. Он просто испугается. Сначала. Потом привыкнет. Потом начнёт помогать.

— А если нет?

— Я останусь. Мы с тобой. Я никогда не уйду.

Кейденс повернула морду и посмотрела на тень. В глазах Дезидерии не было насмешки. Была только тихая, бесконечная усталость.

— Ты тоже устала, — сказала Кейденс.

— Да. Я — это ты. Я устала так же.

— Прости.

— Не надо. Мы справимся. Вместе.

Они замолчали. Где-то в коридоре послышались шаги.

— Тш-ш-ш, — прошептала Дезидерия. — Кто-то идёт.

— Шайнинг?

— Нет. Флёрри.

Кейденс выпрямилась, поправила гриву и натянула улыбку.

В дверь постучали.

— Мам? — голос Флёрри был тихим, почти несмелым. — Можно войти?

— Да, конечно.

Дверь открылась. Флёрри вошла, остановилась на пороге, посмотрела на мать.

— Ты не спишь.

— Не сплю.

— Я могу... сесть рядом?

Кейденс удивилась. Флёрри редко просилась просто посидеть.

— Садись.

Флёрри подошла, села на край кровати, взяла мать за копыто.

— Тётя Твайлайт сказала, что ты устала, — начала она. — Не так, как обычно, а очень сильно.

— Я в порядке, — улыбка Кейденс дрогнула.

— Не в порядке. Я же вижу. Я просто делала вид, что не замечаю. Прости.

Кейденс моргнула. Слёзы навернулись на глаза.

— Флёрри...

— Я люблю тебя, мама.

Флёрри обняла её. Крепко, по-детски, забыв, что она уже взрослая. Кейденс замерла на секунду, а потом разрыдалась. В голос, как тогда, в лесу, рыдала маленькая пегаска, которую нашли чужие пони.

— Тш-ш-ш, — шептала Флёрри, гладя мать по гриве. — Тш-ш-ш. Я здесь. Я никуда не уйду.

Дезидерия сидела в углу и смотрела на них. Её глаза были мокрыми.

— Ну вот, — прошептала она. — А ты боялась.

Никто её не услышал.

Но Кейденс показалось, что внутри стало чуть теплее.

Шайнинг Армор шёл медленно, думая о том, что скажет. Всю дорогу он репетировал речь, но слова рассыпались. Твайлайт была права: он не умел говорить о чувствах. Он умел защищать, оберегать, решать проблемы. Но сидеть рядом и молчать — этому его не учили.

Он толкнул дверь спальни и замер.

Кейденс сидела на кровати, обхватив себя крыльями и смотрела в окно. Рядом, в углу, маячила полупрозрачная фигура, которую Шайнинг увидел впервые.

Дезидерия.

Она не пряталась. Смотрела на него своими пепельными глазами, и в этом взгляде не было угрозы. Было только ожидание.

— Кейденс, — позвал Шайнинг.

Она обернулась, увидела его и попыталась улыбнуться. Улыбка вышла кривой, жалкой, совсем не похожей на ту, ослепительную, которой она встречала делегации. Грива Кейденс была растрёпана, глаза красные, на щеках — мокрые дорожки от слёз.

Шайнинг подошёл к кровати, сел рядом. Кейденс инстинктивно отодвинулась, но он положил копыто ей на плечо и не дал уйти.

— Не надо, — сказал он. — Не уходи.

— Я никуда не ухожу.

— Уходишь. Внутрь. В ту пустоту, где тебя никто не достанет.

Кейденс замерла.

— Ты заметил, — прошептала она.

— Нет. Твайлайт показала.

— Значит, ты не сам.

— Не сам. Но я здесь. Потому что хочу понять.

— Понять — что?

— Почему ты молчала. Почему не сказала. Почему позволяла мне думать, что всё хорошо.

Кейденс опустила голову. Слёзы снова потекли по щекам.

— Потому что я боялась, — сказала она. — Что ты увидишь, какая я на самом деле. Уставшая. Сломленная. Неспособная сиять каждый день.

— Я это видел. Просто не придавал значения. Думал — ты устала, выспишься, пройдёт.

— Не прошло.

— Я понял.

Они замолчали. Шайнинг обнял её, притянул к себе. Кейденс уткнулась носом ему в гриву и заплакала. Не тихо, как обычно, когда боялась, что кто-то услышит. А снова в голос, как тогда, в лесу, маленькая напуганная пегаска.

— Я так устала, — прошептала она. — Так устала.

— Знаю, — ответил Шайнинг. — Я рядом.

— Ты всегда рядом. Но я не чувствую. Пустота внутри.

— Я заполню.

— Как?

— Не знаю. Но попробую.

Дезидерия смотрела на них из угла. С её гривы летел серый невесомый пепел сгоревшей надежды, глаза были влажными.

— Это правильно, — прошептала она. — Так правильно.

Она шагнула в тень и исчезла, оставив их одних.

Шайнинг не видел её. Он смотрел только на Кейденс.

— Кто это был в углу? — спросил он, когда Кейденс немного успокоилась.

— Моя тень, — ответила она. — Дезидерия.

— Она… она страшная.

— Нет. Она просто устала. Как и я.

— Она враг?

— Нет. Она — часть меня. Та, которую я прятала.

Шайнинг помолчал. Потом спросил:

— Её можно прогнать?

— Не знаю. Твайлайт свою не прогнала. Она подружилась.

— И ты хочешь подружиться?

— Я хочу, чтобы она перестала плакать. Тогда, может быть, я тоже перестану.

Шайнинг кивнул. Не понял, но принял.

— Я помогу, — сказал он. — Чем смогу.

— Просто будь рядом, — попросила Кейденс. — Не решай проблемы. Не говори, что всё наладится. Просто будь.

— Я буду, — пообещал Шайнинг.

Они сидели обнявшись, и тишина была громче слов.

* * *

Ночью Кейденс спала спокойно. Впервые за долгое время.

Шайнинг не спал. Он смотрел на жену, на её растрёпанную гриву, на припухшие веки, на то, как она поджимает копыта во сне, словно пытается защититься от чего-то.

— Дезидерия, — позвал он тихо.

Тень выступила из угла.

— Ты меня видишь? — спросила она.

— Да.

— И не боишься?

— Боюсь. Но Кейденс сказала, что ты не враг.

— Я не враг. Я — её боль.

— Тогда уходи. Не мучай её.

— Я не могу уйти. Я — часть её. Но я могу замолчать. Если она будет не одна.

— Она не одна. Я здесь.

Дезидерия посмотрела на него долгим взглядом.

— Ты должен доказать, — сказала она. — Не словами. Делом.

— Я докажу.

— Посмотрим.

Она растаяла.

Шайнинг остался в темноте, слушая дыхание спящей жены.

Он не знал, как доказывать любовь делом. Но он знал одно: завтра он снова не пойдет в патруль. И послезавтра. И через неделю. Империя не рухнет. А Кейденс — может.

Он не собирался этого допустить.

* * *

Утром Кейденс проснулась от того, что кто-то гладил её по гриве.

— Шайнинг? — прошептала она.

— Я, — ответил он. — Не пугайся.

— Ты не ушёл?

— Нет. Сегодня я дома.

Кейденс села, протёрла глаза.

— Но патруль…

— Я всё же вспомнил, что я — Император, и отдал соответствующий приказ капитану стражи. Он возглавит патруль как положено.

Кейденс смотрела на него, и в её глазах постепенно проступало что-то, чего Шайнинг не видел давно. Не улыбка. Не благодарность. Просто удивление и робкая, осторожная надежда.

— Ты правда останешься?

— На весь день.

— А завтра?

— Если понадобится — и завтра.

Кейденс прижалась к нему. Шайнинг обнял её и почувствовал, как внутри неё что-то оттаивает. Медленно, по чуть-чуть, но оттаивает.

Дезидерия стояла в углу и смотрела. Она не улыбалась — тени не умеют улыбаться. Но её глаза стали чуть светлее.

— Ну вот, — прошептала она. — А ты боялась.

Твайлайт прожила в Кристальной империи двенадцать дней.

Она не считала их с самого начала. Просто проснулась утром после разговора с Шайнингом и поняла, что уезжать сегодня не получится. Заглянув утром в императорскую спальню, она увидела, что Кейденс спит, уткнувшись носом в плечо мужа, и выглядит спокойнее, чем за всё время пребывания Твайлайт. Будить её, чтобы попрощаться, было бы жестоко.

— Останемся, — сказала Инферна. Она стояла у окна и смотрела на кристальные шпили, которые искрились в лучах восходящего солнца. — Она ещё не готова.

— Я знаю, — кивнула Твайлайт. — Ещё немного.

— На сколько?

— Неделя. Или две. Посмотрим.

Инферна не спорила. Она чувствовала то же самое. Дезидерия стала тише, но не исчезла. Она по-прежнему была рядом, по-прежнему смотрела на Кейденс своими пепельными глазами, но больше не шептала отраву. Она ждала.

* * *

День первый.

Они завтракали втроём — Кейденс, Шайнинг и Твайлайт. Флёрри чуть присоединилась позже, села рядом с матерью и весь завтрак держала её за копыто. Кейденс не отпускала.

— Ты сегодня не идёшь на встречи? — спросила Флёрри.

— Твайлайт всё перенесла, — ответила Кейденс.

— И завтра?

— И завтра.

Флёрри кивнула и улыбнулась. Впервые за долгое время — без напряжения, без желания убежать по своим делам.

* * *

День третий.

Кейденс впервые вышла в город без официального повода. Просто прогуляться. Твайлайт пошла с ней, Инферна тенью скользила сзади. Кристальные пони кланялись, улыбались, но никто не останавливал. Никто не задавал вопросов о налогах и торговых соглашениях.

— Странно, — сказала Кейденс. — Я привыкла, что ко мне всё время подходят.

— Сегодня не подходят, — ответила Твайлайт. — Потому что ты не при исполнении. Ты просто Кейденс.

— Просто Кейденс.

— Да.

Она попробовала это имя на вкус. Оно оказалось незнакомым.

* * *

День пятый.

Дезидерия заговорила первой.

— Ты стала спокойнее, — сказала она, когда Кейденс сидела на балконе и смотрела на закат.

— Может быть, — ответила Кейденс.

— Ты меньше вздрагиваешь, когда я появляюсь.

— Привыкла.

— Или приняла.

Кейденс повернулась к ней.

— А ты? Ты изменилась.

— Я — это ты. Если ты меняешься, меняюсь и я.

— Ты больше не шепчешь гадости.

— Потому что ты больше не веришь в них.

Кейденс помолчала. Потом протянула копыто и коснулась щеки Дезидерии.

— Ты холодная, — сказала она.

— Я тень. Тени холодные.

— Но ты не пугаешь.

— Я не хочу пугать. Я хочу, чтобы ты была счастлива.

— Даже если для этого тебе придётся исчезнуть?

Дезидерия покачала головой.

— Я не исчезну. Я буду с тобой. Просто перестану быть единственной.

* * *

День восьмой.

Кристальное Сердце перестало мигать.

Турмалин заметил это первым и прибежал во дворец с докладом. Кейденс выслушала его, кивнула и не стала спрашивать, что именно изменилось. Она знала: пустота перестала расти. И Сердце отреагировало.

— Это вы, Ваше Высочество, — сказал Турмалин. — Ваша любовь снова сияет в полную силу.

— Нет, — ответила Кейденс. — Не моя.

— А чья же?

— Всех. Моей семьи, моих подданных, моей тени.

Турмалин не понял, но спорить не стал.

* * *

День десятый.

Твайлайт получила письмо от Спайка. Он скучал, жаловался, что дракон не может жить без нормального питания, и просил вернуться. Твайлайт прочитала, улыбнулась и отложила письмо в сторону.

— Уезжаем? — спросила Инферна.

— Нет. Ещё рано.

— Когда рано пройдёт?

— Когда Кейденс сможет сама справляться с Дезидерией. Без нашей поддержки.

— Она уже почти справляется.

— Почти — не считается.

Инферна вздохнула, но спорить не стала.

* * *

День двенадцатый.

Кейденс проснулась раньше будильника. Сама, без привычки — просто потому, что выспалась. Шайнинг лежал рядом, положив копыто ей на живот. В углу комнаты, на стуле, сидела Твайлайт с чашкой чая.

— Ты здесь? — удивилась Кейденс.

— Я здесь. И сегодня у меня для тебя новость.

— Какую?

— Мы с Инферной уезжаем завтра.

Кейденс села. Глаза её расширились.

— Так скоро?

— Двенадцать дней, Кейденс. Спайк уже звонил три раза, угрожает поджечь библиотеку.

— Но я ещё не...

— Ты готова. — Твайлайт поставила чашку и подошла к кровати. — Посмотри на себя. Ты спишь по ночам. Ты ешь по утрам. Ты выходишь в город без охраны. Кристальное Сердце перестало мигать. Шайнинг живёт с тобой — впервые за десять лет. Флёрри приходит к тебе каждый вечер. Дезидерия молчит или говорит только хорошее. Ты готова.

Кейденс хотела возразить, но не нашла слов.

— Я боюсь, — сказала она. — Что без тебя всё вернётся.

— Не вернётся. Потому что теперь ты знаешь, что делать.

— Знаю?

— Да. Ты знаешь. Просто не веришь в себя.

Дезидерия выступила из тени, подошла к кровати и села рядом с Кейденс.

— Твайлайт права, — сказала она. — Ты справишься. Я помогу. Я больше не враг.

Кейденс переводила взгляд с одной на другую. Потом протянула копыто и коснулась копыта Твайлайт.

— Спасибо, — прошептала она.

— Не за что.

— Я не прощаюсь. Ты приезжай.

— Обязательно.

Они обнялись. Крепко, по-семейному, как тогда, давно, когда Кейденс только стала няней маленькой Твайлайт.

* * *

Результат.

Двенадцать дней. Никто не считал их с точностью до часов, но каждый день приносил что-то своё, и к финалу Кейденс стала другой.

Она больше не пыталась быть идеальной.

Она не бросила улыбаться, но улыбка перестала быть маской.

Она научилась говорить «я устала» и не чувствовать вины.

Она приняла Дезидерию.

Не как врага, которого терпят.

Не как болезнь, которую лечат.

А как часть себя. Уставшую. Грустную. Ту, которая много лет плакала в подушку, потому что никто не слышал.

Кристальные пони заметили перемену не сразу. Но через месяц они поняли, что принцесса светит иначе. Теплее. Без надрыва.

Кристальное Сердце перестало тускнеть.

А Дезидерия... Дезидерия осталась. Но теперь она сидела в углу не как сочувствующий жалетель, а как молчаливый сторож. Иногда она шептала: «Ты устала, отдохни». Иногда просто сидела и смотрела в окно.

Кейденс больше не боялась её.

— Ты изменилась, — сказала она однажды.

— Я — это ты, — ответила Дезидерия. — Ты стала спокойнее. И я стала спокойнее.

— Мы подружились?

— Мы перестали враждовать. Это первый шаг.

Кейденс кивнула и протянула копыто. Дезидерия прильнула к нему свей холодной щекой. В этом не было ни жалости, ни угрозы. Была только усталость и принятие.

— Двенадцать дней, — прошептала Дезидерия. — А казалось — целая жизнь.

— Для нас с тобой — так и есть, — ответила Кейденс. — Мы же одно целое.

Тень не ответила. Только придвинулась ближе.

Прошло три месяца.

Кейденс стояла на балконе дворца и смотрела на город. Кристальные пони переливались в лучах полуденного солнца, Кристальное Сердце сияло ровно и тепло, над шпилями кружили редкие облака. Всё было как всегда и совсем иначе.

Дезидерия сидела на перилах, свесив копыта, и смотрела туда же.

— Ты сегодня спокойна, — сказала тень.

— Я сегодня счастлива, — ответила Кейденс.

— Это одно и то же?

— Нет. Но сегодня — совпало.

Она улыбнулась. Не той улыбкой, которую надевала для подданных, а настоящей, тёплой, чуть грустной. Дезидерия кивнула, принимая эту улыбку как подарок.

Шайнинг Армор вышел из спальни, на ходу застёгивая доспехи.

— Ты давно уже не патрулируешь, — сказала Кейденс.

— Я сопровождаю тебя на церемонию. Это важнее.

— С каких пор церемонии стали важнее патруля?

— С тех пор, как я понял, что ты важнее всего.

Кейденс подошла, прижалась к мужу, положила голову ему на плечо.

— Ты изменился, — сказала она.

— Ты изменила.

Они немного постояли молча, и тишина была не пустой, а полной.

Флёрри Харт встретила их внизу, в вестибюле.

— Мам, ты готова? — спросила она.

— Да.

— Точно? А то у тебя грива торчит.

Она подошла, поправила непослушный локон, поцеловала мать в щёку.

— Люблю тебя, — сказала она.

— Я знаю, — ответила Кейденс. — Ты говоришь это каждый день.

— Потому что это правда.

— Я тоже тебя люблю.

Они вышли на улицу.

* * *

Кристальные пони ждали.

Площадь была заполнена. Тысячи полупрозрачных фигур, переливающихся розовым, голубым, золотым. Они смотрели на свою принцессу и видели её впервые. Не идеальную правительницу, которая всегда улыбается и никогда не устаёт. А живую. С морщинками у глаз. С тёплым, но не ослепительным светом.

Кейденс поднялась на трибуну.

— Сегодня я хочу сказать вам спасибо, — начала она. — Не за послушание. Не за налоги. Не за порядок. А за то, что вы есть. За то, что вы терпели меня, когда я сама себя не терпела. За то, что вы ждали, когда я снова научусь сиять.

Она перевела дух.

— Я уставала. Я боялась. Я думала, что если перестану быть идеальной, вы перестанете меня любить. А вы... вы не заметили разницы. Или заметили, но ничего не сказали. Просто продолжали жить и улыбаться. И ваши улыбки грели меня, даже когда я не хотела греться.

Кристальные пони молчали. Они не привыкли к таким речам.

— Я не буду обещать, что больше никогда не устану, — продолжала Кейденс. — Я не буду обещать, что всегда буду сиять в полную силу. Но я обещаю, что буду честной. С вами. С собой. С тенью, которая всегда рядом.

Она обернулась. Дезидерия стояла в трёх шагах, почти невидимая. Только Кейденс видела её. И те, кто знал.

— Я люблю вас, — сказала Кейденс. — Просто так. Не за то, что вы подданные. А за то, что вы — моя семья.

Площадь взорвалась аплодисментами.

Дезидерия, стоящая за спиной Кейденс, впервые улыбнулась. Не уголками губ, а по-настоящему.

— Спасибо, — прошептала она.

Кейденс не ответила. Но внутри неё стало теплее.

* * *

Вечером того же дня Твайлайт получила письмо.

«Дорогая Твайлайт.

У нас всё хорошо. Кристальное Сердце сияет. Шайнинг пользуется полномочиями Императора в полной мере — я не просила, он сам. Флёрри приходит каждый вечер перед сном, и мы просто сидим молча. Это лучше любых слов.

Дезидерия почти не говорит. Иногда шепчет: «Ты устала, отдохни». Иногда молчит сутками. Я привыкла. Она — часть меня. Уютная, как старая шаль.

Спасибо, что приехала. Спасибо, что не бросила. Спасибо, что верила в меня, когда я не верила.

Приезжайте с Инферной. Мы соскучились.

Твоя Кейденс».

Твайлайт перечитала письмо дважды, потом отложила в сторону.

— Они справились, — сказала она.

— Мы тоже справились, — ответила Инферна из угла. — И мы, и они. И Люми с Луной. Все справились.

— Потому что не бросили друг друга.

— Потому что тени — это тоже часть нас.

Твайлайт кивнула и посмотрела в окно.

За окном заканчивался день, и небо было удивительно красивым — розовым, золотым, сиреневым.

— Знаешь, чего я хочу? — спросила она.

— Чего?

— Чтобы этот момент никогда не кончался.

— Не кончится, — пообещала Инферна. — Мы запомним его.

— И будем возвращаться?

— Каждый раз, когда станет трудно.

Твайлайт улыбнулась и закрыла глаза.

* * *

А в Кристальной Империи, в спальне принцессы, Кейденс сидела на подоконнике и смотрела на звёзды.

Дезидерия примостилась рядом, положив голову на плечо.

— Ты сегодня хорошо говорила, — отметила тень.

— Спасибо.

— Я горжусь тобой.

— Я тобой тоже.

Они замолчали.

Где-то внизу, на площади, Кристальное Сердце пульсировало тёплым светом — в такт сердцам тех, кто его питал.

— Знаешь, — сказала Кейденс, — а ведь я не хотела бы, чтобы ты исчезала.

— Я знаю.

— Ты — напоминание. О том, что я могу устать. Имею право устать. И что это не делает меня хуже.

— Я — это ты, — ответила Дезидерия. — А ты не хуже.

Кейденс обняла свою тень. Та была холодной, но в этом холоде чувствовалось тепло.

— Спасибо, — прошептала Кейденс.

— Не за что, — ответила Дезидерия. — Мы же одно целое.

За окном сияли звёзды.

Кристальная Империя спала.

И всё было хорошо.