Несчастный букет и счастливый пристав (гет)

Анастасия в расстроенных чувствах стояла на балконе, облокотившись на перила. Зачем-то она сказала на ужине, что они с отцом уезжают в Париж. Какой Париж, если у отца даже документов нет.

Чувство вины мучило её. Вины перед Тарасом Петровичем.

Она ведь так и не удосужилась свидеться с ним.

За разговорами с отцом она совсем позабыла о благодарности к человеку, без которого их обоих сейчас не было бы в живых. К её верному и надёжному другу, к её вечному спасителю…

С горечью вспомнила, как он отшатнулся от неё там, на лестнице…

Потом мысли её перенеслись назад во времени, когда пьяный Тарас Петрович пришёл вечером под этот балкон с нелепым букетом и приглашением на прогулку. Тогда ей было смешно, а сейчас она вспоминала это с умилением.

Как много переменилось за год…

— Анастасия Андреевна!

Она обернулась.

Внизу стоял Смолокуров.

Трезвый.

С красивым букетом в руках.

Весь какой-то нарядный и торжественный.

— Вы — как день…

— Вы давно здесь?

— Давно…

— Так а что вы там стоите? Давайте, я вам открою.

— Нет, постойте! Вернитесь на место! Вот так…

Помните, я приходил к вам однажды… С букетом… У меня тогда ещё ничего не вышло… А на этот раз я пришёл к вам… сказать, что я… что я люблю вас!

Настя растерянно молчала, а Смолокуров всё сильнее и сильнее мял в руках букет.

Любит её… А она? Что сказать, чтоб опять не оттолкнуть его?

— Тарас Петрович! Вы сейчас совсем изомнёте этот несчастный букет.

— Да и чёрт с ним!

— Нет.

Он с надеждой вскинул глаза.

— Он мне очень нравится.

— Правда?

— Да! Кидайте его сюда! — Он замешкался, снимая фуражку и прилаживая её на рукоять шашки. — Ну же!

Тарас примерился, кинул букет и Настя, легко поймав его, прижала к груди.

— Манифик, — прошептала она, улыбаясь.

— Дайте мне пять минут на сборы, — неожиданно Анастасия повернулась и побежала к двери.

Тарас обескураженно молчал. Не таких слов он ждал.

Впрочем, а чего он ждал? Он и сам не мог ответить себе на этот вопрос. Он никогда особо не понимал, что творится в голове у этой барышни из Парижа.

То она шутила, когда другие рыдали бы от отчаянья или страха. То защищала его у Виноградова со страстью влюблённой женщины, а то плакала по Коневскому. Сама просила о поцелуе тогда, когда полковник Накамура… И так холодно простилась с ним в Эльдорадо, когда он был уверен, что заслужил награду за свою преданность…

И ни разу, ни разу не подумала о нём, каково ему, когда она опять собой рискует… Хотя нет, один раз подумала. А потом снова за своё.

«Манифик»… Ага, хорошо хоть не «о-ля-ля»…

Кажется, ответного признания ждать не стоит.

Аааа, будь что будет…

Не прошло и десяти минут, как Анастасия выскочила из дверей и подбежала к приставу.

«Ну, хоть букет с собой взяла, и то дело», — подумал он.

— Тарас Петрович! А как же предложение?

Предложение? Неужели?

Сердце вдруг застучало в ушах и готово было выпрыгнуть из груди, но тут… тут он вспомнил пережитое уже однажды разочарование, тогда, в вагоне поезда, и на всякий случай сделал удивлённое лицо: — Не понял?

— Приглашения на прогулку.

Смолокуров невольно ухмыльнулся, потряс головой, но игру поддержал.

— Анастасия Андреевна! Приглашаю вас на романтическую прогулку по Васильевскому острову!

Она с улыбкой ответила: — С удовольствием! — Слегка присела и протянула ручку.

Тарас Петрович искоса посмотрел на неё с лёгким подозрением, но ручку поцеловал, а потом рассмеялся.

— Да Ухов тогда, в первое наше знакомство, посоветовал мне вам хоть ручку поцеловать, — ответил он, прочитав вопрос в глазах Анастасии. — А я вот доселе ни разу не сподобился.

И они улыбнулись, вспомнив свою первую встречу.

— Дааа, представляю, что вы обо мне тогда подумали…

— А вы обо мне…

Посмеиваясь, Тарас предложил ей руку и они отправились гулять.

 Так и завелось. Днём Анастасия либо читала дома журналы с новостями юриспруденции, криминологии, выписываемые из Франции, делала переводы, либо проводила опыты у «любезнейшего» Карпенко. А то и вовсе сидела в участке в «их» кабинете: выслушивала новости, перечитывала старые дела, разбирала карточки. В общем, всячески приносила пользу родному седьмому участку.

 Ей даже поставили стол в кабинете пристава — чтобы сподручнее было заниматься всем этим.

 На происшествия они, как и прежде, выезжали вместе, и дела обсуждали вместе, только на задержания Смолокуров решительно отказался её брать, да она сама и не спорила, не забыв, к чему привело её последнее безрассудное непослушание.

 А свободными вечерами они с Тарасом отправлялись на прогулки, стараясь наверстать прошлое и лучше узнать друг друга. Шли куда глаза глядят, забирались во всякие неожиданные места, и про всякое у Смолокурова находилась своя история, как правило, смешная. Никогда раньше Настя не смеялась столько. А то вдруг он начинал ей рассказывать про книгу, которую прочитал недавно, радуясь, как мальчишка что она слушает его, и с восторгом изображал в лицах понравившиеся эпизоды. Всё чаще с ней он позволял себе быть не только тем уверенным в себе приставом Смолокуровым, её надеждой и опорой, но и весёлым мальчишкой, немного романтичным и очень благодарным за внимание. С ней не надо было стыдиться этого, она знала его и смелость, и серьёзность, и надёжность. С ней можно было побыть и другим.

Увидев на столе Анастасии книгу стихов так понравившихся ей символистов, влёт выучил несколько. Голос у него, когда он хотел, был низкий, бархатный, было чудесно, стоя где-нибудь на мосту, прижаться к нему спиной, чтобы держал он крепко-крепко обеими руками, глядеть на вечернюю Неву в огнях и слушать его мурлыкающий голос, читающий что-то про жаждущего странника или бунтующего демона, и ощущать его дыхание на своей коже.

Анастасия же рассказывала о своей парижской жизни, о чужеземных нравах и обычаях, о том, что пишут о России в тамошних газетах. Тарас только хмыкал и качал головой. Надо же, вроде умные люди, а глупости всякие про нас сочиняют. Когда ему надоедали эти рассказы, он утаскивал Анастасию в какую-нибудь подворотню, целоваться.

Через пару месяцев он вновь решился завести разговор о своих чувствах. Будто в книжке, встал на колено, позвал замуж. Как Коневский когда-то… Сердце вдруг защемило. Ах, Дмитрий Алексеевич, Дмитрий Алексеевич, что же вы натворили…

— Вы застали меня врасплох, Тарас Петрович… Я пока не могу дать вам согласие…

— Это оттого, что у меня нет манер и образования?

— Да причём здесь это, Тарас Петрович! — возмущённо ответила она. — Если вы захотите, всё у вас будет! Всё будет…- повторила она.

— Вы совсем меня не любите, Анастасия Андреевна? — сложив брови домиком, Тарас жалостливо глядел на неё своими серыми, круглыми, как у ребёнка, глазами. — Совсем-совсем не любите?

— Я… я не уверена что люблю вас так, как надо… Я… Я уже ошиблась однажды… Я должна убедиться что мы с вами вместе не только из-за общего нашего дела...

Больше таких разговоров Тарас не заводил. Изредка лишь ловила она на себе его тоскливый взгляд и прятала глаза. Да поцелуи его становились всё жарче, а голова от них кружилась всё сильнее.

Так вот и осень перевалила за середину, наступил ноябрь с его заморозками и дождями.

Ожидая пристава и урядников с очередного задержания, Анастасия сидела в кабинете, когда услышала их шаги в коридоре. Тарас, необыкновенно бледный, тяжело зашёл в кабинет в сопровождении неизменных Ухова и Перетрухина, и медленно проговорил, обращаясь к ней:

— Анастасия Андреевна… Не могли бы вы выйти? Извините, разговор не при вас.

Удивлённо поглядев на пристава, Анастасия, однако, спорить не стала, вышла в коридор и присела на скамейку.

— Ааах, братцы, а ну-ка, поглядите, что там у меня, — проговорил Смолокуров, снимая шапку и шинель.

— Тарас Петрович, да тут всё в крови! — ахнул Перетрухин.

Анастасия спокойно ожидала окончания разговора, зная, что потом Тарас всё равно ей всё расскажет, как вдруг услышала испуганный возглас Ухова:

— Тарас Петрович, что с вами?!

Вбежав обратно в кабинет, она увидела без движения лежащего на диване Тараса и растерянных урядников.

Сказать, что она испугалась — ничего не сказать. Ноги сами подогнулись и она опустилась на колени перед диваном. В ужасе приблизила лицо к губам Тараса. Дышит! Живой! Господи, благодарю тебя, Господи! Заставляя свой голос не дрожать слишком сильно, она спросила:

— Что… Что случилось, Василий?

— Да вот, во время задержания Сеньки Кривого побежал Тарас Петрович за ним, а тот на него поленницу дров скинул. Сеньку-то мы повязали, да Тарас Петровичу, видать, прилетело всё же.

Анастасия взяла себя в руки.

— Филимон, срочно бегите за доктором! — она чиркнула пару строчек на листочке. — Вот адрес. Живо!

— А вы, Василий, — оборотясь к Ухову, велела она, — несите таз с водой да полотенце какое.

Сама же быстро достала из ридикюля нюхательную соль и поднесла её к носу пристава.

Тот вдохнул, закашлялся и открыл глаза. Глядя вокруг пустым взглядом, он с трудом наконец увидел её:

— Анастасия… Андревна… Вы как здесь… Где Филимон… Василий…

— Здесь, здесь я, Тарас Петрович, — ответил Ухов, занося таз с водой.

Анастасия вскочила, стянула с пристава мундир, аккуратно промокнула кровь с шеи, лёгкими движениями ощупала голову. Вроде всё цело, но пусть доктор посмотрит как следует.

— Тарас Петрович, сколько пальцев? — спросила она его, повторно опускаясь перед ним на колени и показывая два пальца.

Он попытался сосредоточиться, таращась на её руку.

— Три… Четыре… Нет, три… Аааааа, считайте сами! — и закрыл глаза. — Голова болит, — раздражённо отмахнулся он.

Наконец, прибыл доктор в сопровождении Перетрухина. Он также ощупал голову Смолокурова, успокаивающе похлопал девушку по руке: — Анастасия Андреевна, дорогая, не волнуйтесь, всё в порядке. Кость цела, шапка смягчила удар. Там только небольшое рассечение, крови много, но ничего страшного, само затянется.

— Голубчик! — позвал доктор пристава. — Голубчик!

— А! — Тарас нехотя открыл глаза.

— Мутит вас?

— Нет, только голова болит и кружится немного.

— Скажите, сколько видите? — доктор поднёс к глазам Смолокурова руку с двумя вытянутыми пальцами.

— Да отстаньте вы от меня с вашими пальцами! — возмутился Тарас и закрыл глаза обратно.

— Три. Или четыре, — ответила за него Анастасия. — Сотрясение, я полагаю?

— Сотрясение, — согласно кивнул головой доктор. — Ну что ж, прописываю вашему Тарасу Петровичу покой и сон. Никаких движений, полный постельный режим три-четыре дня как минимум. Анастасия Андреевна, голубушка, вы уж проследите за этим, это важно.

И вот, я вам напишу название, купите в аптеке вот этого снотворного, оно лёгонькое, в небольшом количестве воды развести и давайте его больному минут через двадцать как проснётся. От греха подальше, пусть спит, а то будет рваться обратно в участок на работу.

Опять отрядив Филимона, теперь уже в аптеку, Анастасия в сопровождении верного Ухова и ещё одного урядника повели пристава в его квартиру.

Пока те снимали со Смолокурова шинель и усаживали на кушетку, она быстренько расстелила кровать, а потом принялась стаскивать с Тараса сапоги.

Он сначала было запротестовал, но потом вдруг замолчал, лишь посмотрел на неё со странной улыбкой и ласково провёл рукой по её волосам. Увидевший эту сцену Ухов довольно усмехнулся в усы.

Наконец, стянув с него сапоги, а затем и штаны (чего стесняться, чай, не в первый раз видит его в исподнем), повела к кровати.

— Пойдёмте, Тарас Петрович, надо лечь.

— Пойдёмте. Вы со мной? — Он хихикнул. — Простите, не смог удержаться.

Анастасия уложила Тараса в кровать, поправила подушку, подоткнула одеяло, чмокнула в щёку. — Постарайтесь заснуть.

Потом увидела лежащую на тумбочке книгу. Жюль Верн, «Восемьдесят тысяч вёрст под водой».

— Это вы читаете? — поинтересовалась Анастасия.

— Ага… Весьма увлекательное чтиво…

— Весьма, — согласилась она. — Вам почитать?

— Нет… Не сейчас… — Тарас закрыл глаза. — Голова болит… Лучше просто посидите со мной.

Анастасия присела рядом на край кровати. Тарас взял её ладонь, приложил ко лбу: — Вот так.

Урядники меж тем хлопотали по дому — Ухов растапливал печку, второй урядник самовар. Наконец, дрова в печке затрещали, самовар на кухне запыхтел.

Прибыл Перетрухин с лекарством.

— Спасибо, Филимон, вы можете идти. И вы тоже, — повернулась она к другому уряднику. Те распрощались и ушли.

— Анастасия Андревна! — обратился к ней Ухов. — Вы проследите за печкой? Мне тоже идти надо. А завтра утром я приду, подежурю. А вы, как дрова прогорят, закройте вьюшку. И будете свободны.

— Хорошо, Василий, — согласно кивнула она.

И, продолжая сидеть рядом с Тарасом, взяла книгу и погрузилась в чтение, изредка прерываясь, чтобы подбросить дрова в печку.

Прошла пара часов, за окном совсем стемнело, и буквы уже были почти не видны в царившем в комнате полумраке. Даже зажжённая Уховым перед уходом керосиновая лампа не могла развеять темноту. А включать электрическую она не хотела, чтобы не побеспокоить больного. Она отложила книгу, открыла дверцу печки, помешала кочергой дрова и, убедившись что они полностью прогорели, задвинула заслонку. Огляделась вокруг, словно ища себе ещё занятия, прислушалась. Тарас спал, слышалось только его мерное сопение.

Настя сходила на кухню. Налила воды в кувшин из подостывшего уже самовара, принесла в комнату. Поставила. Аккуратно сложила снятое с кровати покрывало. Заметила его штаны — повесила на спинку стула. Отнесла в прихожую сапоги.

Ещё раз огляделась и нехотя сделала несколько шагов к двери. Глубоко вздохнула.

— Ну что ж, и мне пора.

Накинула пальто и вышла из квартиры.

И чем дальше отходила она, тем сильнее тянуло её обратно. Вспомнила тот ужас, что охватил её, когда она не услышала его дыхания. Да как она вообще могла его оставить?

Ну нет, так нельзя. Решительно остановившись, она достала из сумочки карандаш и листок, и чиркнула на нём пару строчек. Оглянувшись по сторонам, Анастасия заметила дворника и подошла к нему.

— Любезный, знаете ли вы дом графа Семагина?

— Отчего ж не знаю? Знаю, конечно.

— Не могли бы вы отнести туда вот эту записку? — и она протянула дворнику листок и рубль, вынутый заранее из кошелька.

— Отчего же не доставить, тем более за такое вознаграждение, — с улыбкой ответил тот и отправился к дому графа.

А Анастасия облегчённо вздохнула и повернула обратно к дому пристава.

И только когда рука её коснулась перил, уверенность покинула девушку. Медленно поднялась она по ступеням, и, наконец, решившись, отворила двери и вошла обратно.

Что это? Может, ей просто показалось?

Услышав шум в прихожей, Тарас дёрнулся и уткнулся лицом в подушку.

Голова болит…

Не от боли он плакал… Не от боли…

Стоя во мраке на пороге его маленькой комнатки и глядя на его вздрагивающую спину, она вдруг физически ощутила всё его одиночество. Такая жалость, такая нежность переполнили её…

Скинув ботиночки и пальто прямо на пол, Анастасия подбежала к кровати, легла рядом, обняла, прижалась щекою к его щеке.

Тарас замер, боясь пошевелиться, только непроизвольно всхлипнул.

— Поплачьте, Тарас Петрович, поплачьте, — ласково она погладила его по голове. — Легче будет.

— Не будет, — глухо отозвался он и ещё пару раз хлюпнул носом.

Дождавшись пока он успокоится, она потёрлась носом об его щёку.

— Вы всё ещё хотите взять меня в жёны?

— Да! — моментально и бодрым голосом отозвался Тарас. — Когда?

— Как только вы будете здоровы.

— Я уже здоров! — он дёрнулся чтобы вскочить, но голова закружилась и он упал обратно в подушку.

— Ну Тарас Петрович, ну куда вы! В церкви ведь долгонько стоять придётся, вот конфуз-то будет, коли жених грохнется перед алтарём.

— Об этом я и не подумал, — счастливым голосом ответил Тарас.

— Как всегда, — тут же поддела она его. Он лишь тихонько рассмеялся.

— …И потом, вам надо будет получить согласие на брак от вашего начальства. Вашим родителям телеграмму дать, чтобы приехали на свадьбу. Урядникам время, чтоб жёнам наряды на венчание купили. Да батюшке моему и Семагиным время, чтоб в себя пришли, — продолжала перечислять она ему то, что предстояло сделать перед свадьбой.

Тарас засопел и согласно закивал.

После недолгого молчания он промолвил: — Тогда я спать.

— Погодите, Тарас Петрович, я покрывало возьму, укроюсь.

— Возьмите одеяло, — тут же заботливо предложил он.

— Нет, нет, не беспокойтесь, я не замёрзну.

Она накрылась покрывалом и примостилась рядом.

Анастасия уже думала что он уснул, но спустя некоторое время Тарас повернулся на спину, нашёл её руку, положил себе на грудь. Начал нежно гладить пальцы и тыльную сторону ладони.

— Анастасия Андреевна…

— Что, Тарас Петрович?

— А где мы будем венчаться?

— Это уж вы мне ска́жете. Где-нибудь здесь, на Васильевском острове?

— Я бы хотел, чтобы там красиво было…и своды высокие… — мечтательно проговорил он. — И чтобы хор пел, словно ангелы… Чтобы батюшка с матушкой ахнули.

Его дыхание стало неровным. Рука скользнула вверх по её локтю, плечу, шее, запуталась в волосах. Вздохнул глубоко. Сглотнул. Облизал губы. Хриплым и низким голосом произнёс:

— Анастасия Андреевна…

— Да, я слушаю.

— Батюшку с матушкой надо будет найти куда поселить. Сюда никак нельзя…

— Придумаем что-нибудь, — мягко возвращая его руку назад и накрывая её своей, ответила она. — Не беспокойтесь.

— Анастасия Андреевна…

— Так, вот что. — Настя вскочила, плеснула в стакан воды из кувшина, развела снотворное и протянула приставу. — Выпейте, Тарас Петрович. А то ж вы так и не уснёте, пока я рядом.

— Не усну, — согласно подтвердил Тарас и взял стакан.

Настя присела на кровать, сочувственно коснулась его руки и просительно произнесла:

— Вы так долго ждали меня. Потерпите ещё чуть-чуть…

Он виновато отвёл глаза, потом приподнялся на локте, залпом выпил лекарство, поставил стакан на тумбочку. Отвернулся от Анастасии, обхватил подушку, спрятав под неё руки.

Анастасия даже растрогалась тем, как искренне он распереживался, вновь легла рядом и обняла его поверх одеяла.

— Всё, теперь я точно спать. — Тарас, чувствуя, что засыпает, пододвинулся поближе к Насте, свернулся калачиком, взял её ладонь, прижал ко лбу. Вздохнул глубоко. — Ох, хорошо-то как.

Так и застал их Ухов, рано поутру пришедший проведать своего начальника. Громко топоча зашёл в комнату и с удивлением воззрился на спящих. Топот его сапог разбудил Анастасию.

— Анаста… — зычным голосом начал вопрошать Ухов, но она тут же приложила палец к губам.

— Анастасия Андревна, — перешёл он на шёпот. — Вы что же, здесь всю ночь пробыли?

— Да, Василий, всю ночь, — потягиваясь и опуская ноги на пол так же шёпотом отвечала она ему.

— Ну, теперь-то Тарас Петрович точно должен будет на вас жениться!

— Непременно, Василий, непременно, — счастливо улыбнулась ему Анастасия. — Покупайте жене новое платье.

— Зачем это? — удивлённо спросил Ухов.

— На нашу свадьбу.

Анастасия начала собираться домой. Домой? Домой она вернётся вечером. Поправила несколько растрепавшуюся причёску.

— Василий, смотрите, вот лекарство. Разведёте один порошок на четверть стакана воды, вода вот, в кувшине, со вчера осталась. Как Тарас Петрович проснётся, дадите ему немного времени спустя, пусть спит, выздоравливает.

Да, и посмотрите, печка, наверно, уже остыла, протопите немного, — так, негромко давая указания, она продолжала собираться. Сняла с вешалки поднятое Уховым пальто, оделась, обулась.

— Я пошла, вечером вернусь.

Ухов с довольной ухмылкой покачал головой вслед закрывшейся двери.

Затем сходил за дровами и стал растапливать печку заново. Разделавшись с печкой, вскипятил по новой самовар, заварил себе чаю. Подкинул дрова. Присел на кушетку в ожидании пробуждения пристава и незаметно задремал.

Часа через два Тарас проснулся. На душе, как пишут в этих ваших книжках, отчего-то было светло и радостно. Пробежался глазами по комнате, увидел дремавшего на кушетке Ухова.

— Василий… Васииилииий!

— Аааа? — встрепенулся тот.

— Давно ты здесь?

— Давно. Вот, печку почти протопил.

Пристав разочарованно вздохнул.

— Это что же, мне всё приснилось что ли…

— Никак нет, Тарас Петрович, не приснилось! — бойко выпалил Ухов.

— В смысле?

— Анастасия Андревна сказали что пошли переоденутся, а вернутся к вечеру. Платье велели жене новое купить. — с лукавой улыбкой добавил он.

Смолокуров закрыл глаза.

— Тарас Петрович!

— А?

— Анастасия Андревна велели… лекарство вам надо принять.

— Какое лекарство?

— Снотворное.

— Так я и так долго спал, — тихо отвечал пристав.

— Ничего не знаю! Анастасия Андревна велели!

— Ну раз велели, — вздохнул Тарас, — давай твоё снотворное.

Приняв лекарство, он вновь задремал.

— Василий, — уже в полусне позвал он опять Ухова.

— Что, Тарас Петрович?

— Спасибо тебе…

— За что? — искренне удивился урядник.

— За барышню… Коли б не ты, так и ловил бы я всё своих синичек…