Невермор Кровь и пепел (гет)

Глава 1: Поместье Аддамс

Обитель вечных сумерек

Дорога к поместью Аддамс не значилась на обычных картах — она была слишком своенравной для топографических прихотей смертных. Путь проявлялся лишь тогда, когда небо затягивало тяжелыми свинцовыми тучами, а придорожные птицы разом смолкали, предчувствуя нечто большее, чем просто грозу. По обе стороны узкого шоссе тянулись древние, скрюченные артритом деревья; их голые ветви, подобные истощенным пальцам, то и дело царапали лакированные бока шестиколесного «Кадиллака», словно пытаясь оставить автограф на его безупречной черной поверхности.

Когда впереди, подобно челюстям гигантского скелета, замаячили кованые ворота, увенчанные фамильным гербом, густой туман послушно расступился. Поместье Аддамс не просто стояло на холме — оно довлело над ним, являя собой памятник мрачному величию. Особняк был возведен из тяжелого, почти угольно-черного камня. Местные историки шепотом уверяли, что его привезли из руин заброшенного аббатства в Уэльсе — того самого, где безумные монахи якобы вызывали дьявола, надеясь, что тот поможет им обыграть саму Смерть в шахматы. Этот камень обладал пугающим свойством: в ливень он жадно впитывал влагу, но никогда не намокал, лишь покрывался тонкой испариной, словно мраморная статуя в душном склепе.

Фасад здания — асимметричный, угловатый и изломанный — напоминал лицо грешника, пережившего визит к палачу-эстету. Башни разной высоты торчали под неестественными углами, пронзая низкое брюхо облаков острыми сланцевыми шпилями. Балконы опасно нависали над невидимыми в тумане пропастями, а лепнина в виде горгулий не просто украшала карнизы — она скалилась. Если путник решался долго всматриваться в их окаменевшие морды, он мог заметить, как твари моргают — медленно, по одной, в разное время, словно перемигиваясь друг с другом за спиной у гостя. Витражные окна, похожие на немигающие глаза древнего божества, отражали лишь серую пустоту, а плющ, обвивавший стены цвета полночной сажи, больше напоминал застывшую сеть вен.

Воздух здесь был иным: плотным, неподвижным, пропитанным ароматом сырой земли, вековой пыли и едва уловимым, горько-сладким шлейфом яда мандрагоры.

Главный вход — массивные двойные двери из черного дуба — был окован железом, которое, по слухам, переплавили из оград старинного кладбища, закрытого из-за «аномальной активности». Ручки дверей, выполненные в виде сцепленных в вечном объятии скелетов, казались ледяными. Прикосновение к металлу оставляло на коже легкое, едва заметное жжение — не больно, но достаточно, чтобы гость осознал: с этого момента он больше не хозяин своей судьбы. Он — заложник этого дома.

Внутри особняк встречал гулким эхом и величественным запустением. Массивная дверь закрылась с глухим, окончательным звуком, отсекая внешний мир. Холл представлял собой симфонию теней. Стены, обитые панелями из темного дерева, казалось, активно впитывали свет немногих свечей, оставляя лишь глубокие, бархатистые провалы в углах. Огромная люстра, скованная из потемневшего железа и украшенная хрусталем, который не видел чистки столетиями, висела на толстой цепи, напоминая затаившегося под потолком паука. Каждый шаг по истертому паркету отдавался коротким, сухим стоном. Дом не просто скрипел — он ворчал, пробуждаясь от вечного покоя, и в этом ворчании слышалось предупреждение: у этой Истории острые зубы и очень длинная память.

В гостиной, где пламя в камине всегда горело странным, чуть зеленоватым оттенком, Гомес и Мортиша предавались своему ежедневному ритуалу.

Гомес Аддамс был воплощением неукротимой, почти пугающей энергии. Его невысокий, крепко сбитый силуэт в безупречном костюме в тонкую полоску постоянно находился в движении. Усы, острые, как два черных лезвия, подергивались в такт его мыслям, а в глазах горел огонь, который не смогла бы потушить ни одна буря. Он был похож на заведенную пружину, готовую в любой момент выстрелить каскадом восторженных комплиментов в адрес своей жены или звоном фехтовальных шпаг.

Мортиша же была его полной противоположностью — тихим эпицентром шторма. Её черное платье облегало фигуру, словно вторая кожа, переходя внизу в причудливые лохмотья, напоминающие щупальца осьминога. Она никогда не шла — она скользила. Её пальцы, длинные и тонкие, двигались с хирургической точностью, пока она «обезглавливала» свои любимые розы, оставляя в вазе лишь шипастые стебли.

— Cara mia, — пророкотал Гомес, перехватывая её руку, — ты видишь этот грозовой фронт над головой нашей дочери? Это лето обещает быть восхитительно невыносимым. Мортиша лишь загадочно улыбнулась, её взгляд был устремлен на лестницу, ведущую в башню. — Взгляни, Гомес, — прошептала она, и её голос прозвучал как шелест шелка по могильной плите. — Уэнсдей молчит уже три дня. Эта тишина настолько глубока, что я почти слышу, как рушатся её надежды. Это так поэтично.

Там, в своей комнате, погруженной в стерильный мрак, Уэнсдей Аддамс вела свою собственную войну. Её обитель была храмом аскетизма и меланхолии. Стены, выкрашенные в цвет грозового неба, были увешаны гравюрами с изображениями средневековых казней, а в углу замерло чучело медведя со специально искаженной, свирепой мордой.

Уэнсдей сидела за массивным дубовым столом, перед ней лежал единственный предмет, нарушавший идеальный порядок — пожелтевший клочок бумаги с загадочным посланием, полученным в конце прошлого семестра. Она была воплощением застывшего времени. В свои шестнадцать она обладала той редкой, пугающей красотой, которая встречается на портретах давно забытых предков. Её кожа, лишенная малейшего намека на загар, напоминала лепестки белой лилии, расцветшей в склепе. Две тугие косы, черные, как смоль, обрамляли лицо с острыми скулами и глазами цвета бездонных колодцев. В этих глазах не было детской наивности — лишь холодный, аналитический ум, который препарировал реальность с жестокостью патологоанатома. Она сидела идеально прямо; казалось, даже её тени было запрещено шевелиться без приказа.

Перед ней на столе лежал пожелтевший листок, ставший её персональным проклятием на всё лето. Одно-единственное слово: «Конец?» и две лаконичные буквы подписи — «А.В.».

Взгляд Уэнсдей невольно сфокусировался на пустоте, и в её памяти, словно проявленный снимок, возник образ Александра Блэка. Она отчетливо помнила его руку в тот последний день в Неверморе. На его пальце красовался массивный перстень из черненого серебра — вещь настолько древняя и тяжелая, что она, казалось, имела собственный вес в пространстве. В самом центре кольца, в окружении сплетенных, острых терниев, выделялась латинская буква «V», залитая кровяно-красной эмалью. Этот символ выглядел хищным, как клеймо, оставленное на самой плоти времени.

Связь между этим «V» на перстне Блэка и инициалами «А.В.» в записке была слишком очевидной, чтобы быть случайностью. Уэнсдей чувствовала, как внутри неё разгорается азарт охотника.

Всё лето она провела в пыльных лабиринтах семейной библиотеки, превратив каникулы в масштабное расследование. Уэнсдей перерыла сотни томов: от генеалогических древ европейской аристократии до полуистлевших дневников своих предков. Её пальцы, испачканные в вековой саже и типографской краске, перелистывали старые подшивки газет, выискивая упоминания о роде Блэков или о тайных обществах, использующих символ тернового венца. Она искала зацепку в архивах «Беладонны», в тайных записях своего отца, даже в старых атласах, где границы государств давно стерлись. Она надеялась найти хоть крупицу информации, которая объяснила бы природу силы Александра и его истинную роль в событиях, которые только начинали разворачиваться.

Но дом хранил молчание. Древние книги по некромантии и оккультизму охотно делились рецептами ядов, но упорно скрывали правду о человеке, который осмелился бросить ей этот вызов. Отсутствие ответов жгло её изнутри сильнее, чем любая физическая боль. Уэнсдей ненавидела проигрывать, а еще больше она ненавидела неизвестность.

Между часами, проведенными за архивами, Уэнсдей возвращалась к столу. Она медленно протягивала бледную руку и касалась кончиками пальцев листка с надписью «Конец?». Глаза закрывались, дыхание замедлялось. Она ждала того самого резкого, конвульсивного толчка, который вышвырнет её сознание в пучину видения..Секунда. Десять секунд. Минута. Ничего. Только тишина дома и далекий звук взрыва из подвала — это Пагсли, младший брат с вечно растрепанными волосами и неуемной тягой к разрушению, в очередной раз пытался усовершенствовать свою пороховую смесь. Уэнсдей резко отдернула руку. Все лето она повторяла это сотни раз. Находясь здесь, в поместье, она чувствовала себя запертой в вакууме. Её дар ясновидения молчал, словно насмехаясь над ё нетерпением.

— Конец... — прошептала она, и её голос в пустой комнате прозвучал как приговор. — Нет. Это только начало.

Единственным, что связывало её с внешним миром, был смартфон — устройство, которое Уэнсдей считала верхом цифровой пошлости. Однако для Вещи этот предмет стал окном в иную реальность. Поскольку Уэнсдей принципиально не прикасалась к гаджету, Вещь взял на себя роль её негласного секретаря.

Все лето телефон не смолкал. Энид Синклер заваливала их сообщениями, полными ярких эмодзи и фотографий калифорнийских закатов. Ксавьер Торп присылал наброски новых картин, в которых неизменно угадывался силуэт Уэнсдей. Был и общий чат «Беладонн», где ученики Невермора делились кадрами своих каникул.

Уэнсдей официально презирала эту суету, но Вещь имел на этот счет свое мнение. Втайне от хозяйки, пока та погружалась в чтение некрологов, он активно участвовал в жизни чата. Его пальцы с невероятной скоростью барабанили по экрану, отвечая на реплики друзей. Иногда он даже отправлял в группу фотографии: то вид из окна башни, то собственные пальцы на фоне фамильного серебра, создавая иллюзию того, что Уэнсдей всё еще «в сети».

— Напиши Энид, что её оптимизм вызывает у меня физическую тошноту, — холодно бросила Уэнсдей, заметив очередную вспышку экрана.

Вещь на мгновение замер, балансируя на краю стола, а затем послушно застучал по стеклу. Он передал её слова почти дословно, но в самом конце, скрыв экран от взгляда Уэнсдей, добавил короткое, едва заметное приветственное движение — жест, который сохранял ту хрупкую нить дружбы, которую Уэнсдей так упорно пыталась перерезать.

Гордость и тени

Неделя до начала семестра тянулась как бесконечная пытка. Уэнсдей понимала: она зашла в тупик. Все её летние изыскания в библиотеке, все попытки вызвать видение, терзая пальцами пожелтевший листок, были лишь бегом на месте. В голове, словно навязчивый шепот, всплывал голос Александра Блэка, его холодный, пронзительный тон:

«Все эти смерти, все эти шрамы на теле школы... они ложатся и на твою совесть. Твоё упрямство ослепило тебя. Если бы ты нашла в себе силы поговорить с матерью, ты бы знала о Хайдах десятилетия назад...»

Эти слова ядом разливались в мыслях. Уэнсдей ненавидела признавать чужую правоту, а правоту Блэка — особенно. Каждое утро она обещала себе, что справится сама, но каждый вечер тишина библиотеки насмехалась над ней. Идея обратиться к Мортише казалась ей актом капитуляции, признанием собственного поражения.

Наконец, когда раздражение стало почти осязаемым, Уэнсдей направилась в оранжерею. Воздух здесь был тяжелым от аромата гниющих орхидей. Мортиша стояла у высокого окна, залитого тусклым пурпурным светом закатного неба. Она методично опрыскивала ядовитым составом свои любимые плотоядные растения, и каждое движение её рук было наполнено пугающим изяществом.

Уэнсдей замерла в нескольких шагах от неё, сцепив руки за спиной так крепко, что костяшки пальцев побелели. Слова застревали в горле, словно осколки стекла.

— Я искала ответы всё лето, — начала она. Голос звучал сухо, почти механически — единственная возможность скрыть ту унизительную беспомощность, что разрывала её изнутри. — О перстне с буквой «V» в терниях... и об инициалах «А.В.».

Она сделала паузу, борясь с желанием просто развернуться и уйти. Просить было больно. Физически больно. — Ты когда-нибудь встречала такой символ? Или кого-то... с такими инициалами? — она выдавила эти вопросы, глядя не на мать, а на капли яда, стекающие по листьям.

Мортиша медленно прекратила работу. В оранжерее повисла такая плотная тишина, что было слышно, как бьется о стекло заблудившаяся ночная бабочка. Она повернулась к дочери, и в её взгляде не было торжества — лишь глубокая, печальная мудрость.

— Кровь в терниях... — Мортиша покачала гладкой головой. — Нет, Уэнсдей. Я никогда не видела этого перстня и не знаю никого из нашего круга, кто носил бы имя «А.В.».

Она сделала шаг вперед. Воздух вокруг неё всегда казался на несколько градусов холоднее. — Твои попытки вызвать видение... я чувствую их эхо по всему дому, милая. Это похоже на крик в пустоту. Будь осторожнее. Видения — это не инструмент, это часть твоего естества. Пытаясь вырвать их силой, ты лишь истощаешь себя. Ты становишься бледной тенью самой себя, а ответы... они приходят не тогда, когда мы их требуем, а тогда, когда мы готовы их принять.

В этом коротком предостережении, в мягком шелесте её голоса прозвучало нечто, что заставило Уэнсдей на мгновение опустить невидимый щит. Это была не просто забота, а признание их общей, темной природы. Но искренность пугала Уэнсдей больше, чем любая угроза. Она почувствовала, как горло перехватило от странного, колючего чувства — смеси благодарности и ярости за то, что она всё-таки оказалась здесь, в роли просительницы.

— Значит, это всё было зря, — бросила она, резко разворачиваясь. Внутри закипала новая волна злости на свое бессилие, на Блэка, на этот дом.

— Александр Блэк, — вдруг произнесла Мортиша.

Уэнсдей замерла, её плечи напряглись. — Нет, мама. Ты не слушала. Я же сказала: инициалы — «А.В.». Александр Блэк здесь ни при чем. Его фамилия начинается на «Б».

— Александр Блэк, — повторила Мортиша, но на этот раз её голос изменился. В нем появилась странная, вибрирующая нота. Она не смотрела на дочь. Её взгляд был прикован к стеклу, за которым бушевал чернильный туман.

Уэнсдей, охваченная внезапным предчувствием, подошла к окну. Её сердце, обычно бьющееся в ритме похоронного марша, пропустило удар.

Там, за коваными копьями ворот, стоял он. Свет далекой молнии на мгновение разорвал тьму, и Уэнсдей увидела его — высокий, идеально неподвижный силуэт в черном пальто. Его темные волосы казались частью самой ночи, а бледное, аристократичное лицо выглядело как маска, высеченная из мрамора. Он не двигался, просто смотрел на дом, и это спокойствие пугало больше, чем если бы он пытался выломать ворота.

— Он стоит возле наших ворот, — тихо закончила Мортиша.

Уэнсдей почувствовала, как по позвоночнику пробежал ледяной разряд. Весь воздух в оранжерее будто выкачали. Блэк не просто нашел её — он пришел туда, где она считала себя в безопасности. Лето закончилось раньше срока.

Тяжелые кованые ворота поместья, скованные ржавчиной и временем, отворились с пронзительным, душераздирающим скрипом, который эхом пронесся над спящими холмами. Александр Блэк вошел на территорию Аддамсов. Он шел по главной аллее медленно, почти торжественно. Его темный силуэт четко выделялся на фоне клубящегося тумана, а каждый шаг по гравию звучал размеренно и уверенно. Казалось, сама природа вокруг него замирала: даже хищные растения в саду не смели пошевелиться, когда он проходил мимо.

Дойдя до массивной дубовой двери, он не стал искать звонок. Тяжелый удар дверного молотка заставил Ларча прервать свое величественное бездействие. Огромный дворецкий медленно, со стоном петель, отворил дубовую дверь. На пороге, в ореоле ночного тумана, стоял Александр Блэк.

Гомес, услышав шум, мгновенно оказался в холле. Его глаза азартно блеснули, когда он узнал гостя.

— О, я помню вас, юноша! — Гомес широко развел руки, словно приветствуя саму тьму. — Вы тот самый Блэк. Александр Блэк. Директор Уимс отзывалась о вас как о... — Гомес на мгновение запнулся, подбирая достаточно острое слово, — ...как о самом многообещающем образце добродетели в Неверморе.

Александр вежливо улыбнулся. Его лицо было бледным и спокойным, как маска. — Именно так, мистер Аддамс. Я одноклассник Уэнсдей. Решил заехать к вам в гости, раз уж был неподалеку. Вы ведь не против нежданных гостей в такой... атмосферный вечер?

— Против? — Гомес рассмеялся, и этот смех эхом отразился от высокого потолка. — Мы обожаем неожиданности, особенно те, что приходят из тумана без предупреждения. Заходите же, не стойте на пороге.

В этот момент на лестнице показались Мортиша и Уэнсдей. Они спускались синхронно, словно две тени, скользящие по стене.

— Дорогая, ты помнишь этого мальчика? — восторженно воскликнул Гомес, обращаясь к супруге. — Александр Блэк почтил нас своим присутствием!

— Да, — Мортиша остановилась на середине лестницы. Её взгляд, тяжелый и проницательный, замер на фигуре юноши. — Сложно забыть кого-то с настолько... безупречно выглаженной совестью. Приветствую вас в нашем скромном склепе, Александр.

Блэк чуть склонил голову, демонстрируя идеальную выправку. Когда его взгляд переместился на Уэнсдей, стоявшую чуть позади матери, его лицо осталось непроницаемым.

«— Здравствуй, Уэнсдей», — произнес он. Голос звучал ровно, но вопрос, который последовал далее, ударил её сильнее, чем она ожидала: — Как прошло твое лето? Надеюсь, оно было достаточно безрадостным?

Уэнсдей замерла на последней ступени. Она мгновенно уловила скрытую в его тоне усмешку, тонкую, почти невидимую издевку. Он знал. Каким-то образом он знал, что всё её лето превратилось в бесплодную попытку разгадать его тайну. Он знал о её бессилии, о молчании её видений и о пыльных стопках книг, которые так и не дали ответа.

Её взгляд инстинктивно скользнул по его рукам. Она искала тот самый перстень из черненого серебра с кровавой буквой «V», который врезался ей в память. Но пальцы Александра были пусты. На его руках не было ни одного украшения, только бледная кожа и безупречные манжеты. Отсутствие кольца обескураживало еще больше, чем его наличие — словно он намеренно стер единственную улику, которая у неё была.

— Мое лето было наполнено тишиной и пылью старых архивов, Александр, — холодно ответила она, скрестив руки на груди. — Но ты здесь явно не для того, чтобы проявлять вежливость. Что изменилось с нашей последней встречи?

— Ужин будет готов через пятнадцать минут, — пропела Мортиша, бросив на Ларча многозначительный взгляд. — Кузен Итт как раз прислал нам свежих болотных слизней, и повару нужно время, чтобы они перестали сопротивляться.

Александр, чье лицо в тусклом свете холла казалось высеченным из слоновой кости, слегка поклонился. — В таком случае, мистер Аддамс, не будете ли вы против небольшой экскурсии? Поместье Аддамс — легендарное место среди тех, кто ценит... правильную архитектуру.

— Экскурсия! — Гомес восторженно хлопнул в ладоши. — Какое благородное любопытство!

— Поместье было заложено еще в те времена, когда охота на ведьм считалась приличным воскресным хобби! — восторженно вещал Гомес, размахивая руками. — Вот здесь, под этим гобеленом, находится потайной ход, ведущий прямиком в болото. Идеально для внезапного исчезновения или избавления от навязчивых налоговых инспекторов!

Александр шел рядом с Гомесом, сохраняя безупречную осанку. Его движения были пугающе точными. Когда они проходили мимо рыцарских доспехов, которые внезапно замахнулись секирой (любимая ловушка Гомеса для проверки реакции гостей), Блэк даже не вздрогнул. Он просто сделал едва заметный шаг в сторону, ровно настолько, чтобы лезвие прошло в паре миллиметров от его плеча, не задев ткани пальто.

— Впечатляющая механика, мистер Аддамс, — спокойно заметил Александр, бросив короткий взгляд на застрявшую в полу сталь. — Полагаю, пятнадцатый век?

— Шестнадцатый! — просиял Гомес. — Реставрация после небольшого пожара в инквизиции.

Мортиша скользила с другой стороны от Блэка, её глаза внимательно следили за его реакцией на «семейные реликвии». — А здесь у нас галерея предков, — она указала на длинный ряд портретов, с которых на гостя смотрели лица одно мрачнее другого. — Мой кузен Игнатиус. Был так привязан к своей жене, что после её смерти решил составить ей компанию... в том же гробу. Буквально через два часа.

Блэк остановился перед одним из портретов, внимательно изучая мазки масла. — Настоящая преданность редко встречается в наши дни, — ответил он, и в его голосе прозвучала странная серьезность. — В наше время люди предпочитают сжигать мосты, а не ложиться в одну могилу.

В этот момент пол под их ногами ощутимо вздрогнул. Издалека, из самых глубин подвала, донесся приглушенный, раскатистый взрыв, за которым последовал звон разбитого стекла.

— О, не обращайте внимания, — отмахнулся Гомес, когда люстра над их головами жалобно звякнула. — Это Пагсли. Мальчик пытается создать вакуумную бомбу, которая не разрушает стены, а просто высасывает из комнаты весь кислород. Талантливое дитя!

Уэнсдей шла позади, чувствуя, как внутри неё нарастает раздражение. Она ждала, что Блэк выдаст себя хоть чем-то. В Неверморе он был мастером скрытых манипуляций, и сейчас она была уверена: его руки вот-вот потянутся к карману, чтобы оставить жучок или датчик. Она буквально видела в своем воображении, как он расставляет сеть камер, чтобы изучить их быт.

Словно прочитав её мысли, Александр внезапно остановился в темном углу коридора. Он медленно, демонстративно завел руки за спину, переплетая пальцы. Его ладони были пусты и открыты, а сам жест словно говорил: «Смотри, Уэнсдей, я не трогаю твои стены».

Она замерла, её глаза сузились. Этот жест бесил её больше, чем любая открытая угроза. Он не просто знал, что она за ним следит — он наслаждался её подозрительностью, превращая её бдительность в бессмысленную паранойю.

«— Ваша система безопасности... поэтична», — произнес Блэк, поворачиваясь к Гомесу, но его взгляд на долю секунды метнулся к Уэнсдей. — Однако она рассчитана на тех, кто хочет войти силой. Те, кто несет в себе пустоту, проходят сквозь такие стены, не задевая ни одной нити.

— Остроумно! — воскликнул Гомес, хлопая гостя по плечу (от чего Александр даже не пошатнулся). — У этого юноши есть вкус к метафорам, Мортиша!

— И к тайнам, мон шер, — добавила Мортиша, сузив глаза.

Внизу снова раздался гул гонга, на этот раз более настойчивый.

— Ужин! — провозгласил Гомес. — Идемте, Александр. Вас ждет наше гостеприимство, а Ларча — новые шрамы после готовки сегодняшнего блюда.

Столовая поместья Аддамс напоминала склеп, переоборудованный под пиршественный зал. Длинный дубовый стол, освещенный черными свечами, казался бесконечным в полумраке. В центре стола, на огромном серебряном блюде, покоилось нечто, напоминающее гигантского осьминога в густом багровом соусе. Щупальца всё еще лениво подергивались, словно протестуя против своего кулинарного предназначения.

За столом уже сидел Пагсли, чей вид был весьма потрепанным после экспериментов в подвале: одна бровь отсутствовала, а на щеке красовалось свежее пятно от сажи. Рядом на своей подставке замер Вещь, нервно постукивая указательным пальцем по скатерти.

Когда Александр вошел в зал, Гомес указал ему на почетное место. — Прошу вас, Александр! Сегодня у нас «Сюрприз из бездны». Надеюсь, вы не боитесь еды, которая способна дать сдачи?

Уэнсдей села напротив гостя, ожидая увидеть на его лице хоть тень брезгливости. Но Блэк лишь взглянул на стол и едва заметно приподнял бровь. Перед каждым гостем вместо обычных столовых приборов лежали стерильные хирургические инструменты: скальпели, зажимы и острые расширители.

— Оригинальный подход к сервировке, — спокойно заметил Александр.

Он взял скальпель. Его движения были настолько уверенными и отточенными, что Гомес на мгновение застыл с зажимом в руке. Блэк вскрыл плотную кожу «сюрприза» одним точным движением, не пролив ни капли лишнего соуса, словно проводил операцию на сердце. Он орудовал инструментами с такой легкостью и изяществом, будто ужинал в Букингемском дворце, а не препарировал монстра в доме Аддамсов.

Уэнсдей чувствовала, как внутри всё закипает. Он не просто вписывался в их мир — он доминировал в нем, оставаясь при этом вызывающе «чистым».

— Великолепно! — воскликнул Гомес, в восторге вонзая свой зажим в щупальце. — Посмотрите на эту технику! Мортиша, у парня руки палача с душой эстета!

Мортиша, грациозно потягивая вино цвета венозной крови, не сводила глаз с гостя. — Расскажите, Александр, что еще, помимо анатомии, привлекло ваше внимание в нашем доме?

Александр отложил скальпель и промокнул губы черной салфеткой. Его движения были пугающе размеренными.

— Ваша галерея предков весьма... поучительна, миссис Аддамс. Но меня заинтересовала одна картина в дальнем крыле. На ней была запечатлена молодая Мортиша рядом с девушкой, поразительно на неё похожей. Внизу была подпись: «Мортиша и Офелия».

В столовой внезапно стало так тихо, что слышно было лишь сердитое шипение свечей. Пагсли перестал жевать, застыв с открытым ртом, а Вещь плотно прижался к скатерти, перестав постукивать пальцами. Имя Офелии редко произносилось в этих стенах, оно было окутано густым туманом семейного отчуждения.

— Офелия... — Александр посмотрел прямо в глаза Мортише, его взгляд был лишен тепла, но полон холодного интереса. — Это ваша сестра? У неё был весьма... специфический венок из цветов. Кажется, она предпочитала безумие обычному семейному уюту?

Мортиша медленно поставила бокал на стол. Её бледные пальцы чуть сильнее, чем следовало, сжали тонкую ножку из богемского хрусталя. На мгновение её вечно спокойное лицо превратилось в застывшую маску.

— У вас острый глаз, Александр. И опасное любопытство, — её голос стал холодным и звенящим, как лед под ногами. — Офелия — часть нашего прошлого, которую мы предпочитаем хранить за закрытыми дверями.

Уэнсдей ждала, что он продолжит давить, что начнет выспрашивать подробности её исчезновения или безумия, но Александр лишь едва заметно склонил голову, принимая её ответ.

— Понимаю. Семьи без тайн — это как склепы без привидений: скучно и пусто, — спокойно произнес он.

К удивлению всех присутствующих, он не стал развивать эту тему. С абсолютным спокойствием и явным аппетитом Блэк вернулся к своей еде. Он мастерски отсек кусок «сюрприза из бездны», демонстрируя безупречную технику владения скальпелем, и продолжил ужинать так, словно секунду назад не затронул тему, способную разрушить покой поместья.

Уэнсдей сжала рукоять своего инструмента так, что металл жалобно скрипнул. Она не сводила глаз с его лица. Его внезапное отступление разозлило её еще больше, чем сам вопрос. Она поняла: имя Офелии не было упомянуто из праздного любопытства. Александр не был тем, кто тратит слова впустую. Это был зондаж, проверка границ, или, что вероятнее всего, тонкое напоминание о том, что он знает о роде Аддамсов гораздо больше, чем полагается однокласснику из «правильной» семьи.

Он ел с удовольствием, его аура оставалась всё такой же пустой и стерильной, а Уэнсдей чувствовала, как в её голове начинают складываться новые, еще более тревожные вопросы. Почему именно Офелия? Какую связь он видит между её безумием и тем, что происходит сейчас?

Блэк поднял взгляд и наткнулся на буравящий взор Уэнсдей. Он лишь загадочно улыбнулся одними уголками губ, словно подтверждая её догадку: игра только началась, и он уже ведет в счете.

Ужин подошел к концу в странной, почти осязаемой тишине. Когда Ларч начал убирать пустые блюда, Александр поднялся со своего места. Его движения были безупречны, как и в начале вечера.

«— Благодарю за гостеприимство, мистер и миссис Аддамс», — произнес он, слегка поклонившись. — И прошу прощения, если за столом я затронул темы, которые у вас не принято тревожить. Моё любопытство иногда обгоняет моё воспитание.

Гомес, уже закуривающий свою любимую сигару, выпустил кольцо густого дыма. — Пустяки, юноша! В этом доме мы ценим тех, кто умеет копать глубоко. Приходите еще, когда захотите препарировать не только нашу еду, но и наши нервы!

Александр перевел взгляд на Уэнсдей. — Не будешь ли ты так любезна проводить меня до ворот? Ночь на ваших землях кажется... обманчивой.

Уэнсдей молча встала и направилась к выходу. Она чувствовала на себе озабоченный взгляд матери, но не обернулась.

Они вышли из дома в объятия сырого, липкого тумана. Пока они шли по длинной гравийной аллее, Уэнсдей была натянута как струна. Она ждала, что сейчас, наедине, он наконец раскроет карты. Объяснит про «А.В.», про перстень, про то, зачем он пришел на самом деле. Но Блэк молчал. Он шел рядом, заложив руки за спину, и казалось, его вполне устраивал лишь хруст камней под ногами и отдаленное уханье совы.

Эта тишина давила на Уэнсдей сильнее, чем любой допрос. Она уже открыла рот, чтобы самой потребовать объяснений, но они как раз достигли кованых ворот.

Александр остановился и медленно повернулся к ней. Туман клубился вокруг него, скрывая всё, кроме его бледного лица и пронзительных глаз.

«— Ты провела всё лето в поисках, Уэнсдей», — произнес он, и в его голосе не было и тени прежней светской вежливости. Чтобы найти ответы, которые тебе так нужны, не нужны библиотеки и старые газеты. У тебя уже всё есть для этого. Всё, что тебе нужно, всегда было при тебе.

Уэнсдей нахмурилась, делая шаг к нему. — Это очередная загадка, Александр? Мое терпение на исходе.

— Это не загадка, это факт, — он на мгновение задержал взгляд на её руках, словно видел невидимые нити, связывающие её с её даром. — До встречи в Неверморе, Уэнсдей. Постарайся не потерять то, что делает тебя собой, пока мы не увидимся снова.

Он шагнул за ворота и мгновенно растворился в белесой пелене тумана, словно его и не было. Уэнсдей осталась стоять одна у холодных прутьев ограды. В её голове эхом отдавались его последние слова. «У тебя для этого всё есть».

Она непроизвольно сжала кулаки, чувствуя, как внутри ворочается холодная, темная ярость. Он ушел, оставив её с еще большим количеством вопросов, чем было до его прихода. Но где-то в глубине сознания, там, где затаились её замолчавшие видения, что-то едва заметно дрогнуло.

Уэнсдей еще несколько минут стояла у ворот, вглядываясь в пустоту тумана, поглотившего Александра. Воздух казался наэлектризованным, а тишина — неестественно тяжелой. Наконец, она резко развернулась и направилась обратно к дому.

Внутри всё вернулось в привычное русло безумия. В гостиной Гомес и Мортиша предавались своему вечернему ритуалу: они кружились в медленном, страстном танце под звуки старого граммофона, который хрипел старинное танго. Гомес то и дело перехватывал руку жены, чтобы поцеловать её до локтя, а Мортиша смотрела на него с той нежной отрешенностью, которая бы напугала любого обычного человека.

— Этот юноша... — прошептал Гомес, не прерывая танца, когда Уэнсдей проходила мимо. — У него хватка как у голодного питона, кара миа.

— И сердце как ледник, мон шер, — отозвалась Мортиша, провожая дочь взглядом. — Наша тучка нашла достойного противника для своих интеллектуальных пыток.

Уэнсдей проигнорировала их, не проронив ни слова. Она поднялась в свою комнату и плотно закрыла дверь, погружаясь в привычный мрак. Села за стол, глядя на пустой лист бумаги. Слова Блэка «У тебя для этого всё есть» крутились в голове, как навязчивая мелодия. Она перебирала в уме всё, что было у неё в руках: записку, знания о Хайдах, свою родословную... Но что-то всё равно ускользало.

Вещь, запрыгнув на стол, вопросительно застучал пальцами по дереву, привлекая её внимание. Он всё еще сжимал смартфон, который за вечер успел разрядиться наполовину.

— Вещь, — холодно произнесла Уэнсдей, не поворачивая головы. — Напиши в этот нелепый чат «Беладонн».

Вещь замер, ожидая диктовки. Его указательный палец застыл над экраном.

— Сообщи им, что Александр Блэк только что покинул поместье Аддамс. Напиши, что он был моим гостем.

Вещь быстро застрочил по клавишам. Он понимал: это сообщение произведет эффект разорвавшейся бомбы среди её одноклассников. Уэнсдей Аддамс, которая ненавидела социальные контакты, не просто приняла гостя, а приняла самого загадочного и «идеального» ученика школы в своем семейном гнезде.

— Пусть гадают, зачем он здесь был, — добавила она, глядя в окно на луну, едва проглядывающую сквозь тучи. — Если он хотел игры, он её получит.

Она знала, что через несколько минут телефон Вещи взорвется от уведомлений, вопросов Ксавьера и восклицательных знаков Энид. Но это её не волновало. Она впервые за всё лето почувствовала, что тупик исчез. Впереди была дорога в Невермор, и на этот раз она знала точно: тишины больше не будет.

Глава 2: Обратно в бездну

Свинцовый путь

Черный «Кадиллак» 1939 года, похожий на огромного лакированного жука-гробовщика, бесшумно плыл по извилистой колее, ведущей прочь от поместья. За рулем, неподвижный и монументальный, как скала, сидел Ларч. Его огромные руки в безупречных белых перчатках едва касались рулевого колеса, а пустые, затуманенные глаза отражали лишь бесконечную серую ленту дороги. Время от времени он издавал низкий, вибрирующий стон, который служил ему вместо гудка, заставляя ворон врассыпную взлетать с придорожных камней.

В салоне пахло старой кожей, формалином и тонкими духами Мортиши. Гомес и Мортиша сидели впереди, переплетя пальцы. Гомес, в своем классическом костюме в полоску, сегодня выглядел на удивление сосредоточенным; он то и дело потирал рукоять своей трости, в то время как Мортиша, чье лицо в профиль казалось вырезанным из драгоценной кости, задумчиво смотрела на пролетающие мимо сухие пустоши.

На заднем сиденье Пагсли вел свою собственную тихую войну. Он методично проверял содержимое массивного медного чемодана, набитого динамитными шашками, склянками с фосфором и запчастями для своих механических монстров. Мальчик выглядел сосредоточенным: в этом году он твердо решил, что лаборатория алхимии в Неверморе должна быть перестроена по его чертежам.

Уэнсдей сидела у противоположного окна, окутанная холодом своего молчания. Её взгляд был прикован к пейзажу за стеклом — чахлые деревья, затянутые паутиной, и небо цвета сырого бетона идеально гармонировали с её настроением. На её коленях неподвижно лежал Вещь.

Смартфон в его руках был единственным ярким пятном в этом царстве монохрома. Вещь всё еще переваривал события прошлой ночи. Как только Уэнсдей отдала приказ написать в чат «Беладонн», экран превратился в поле боя. Весь вечер и половину ночи телефон не переставал содрогаться.

Уэнсдей помнила, как в комнате поместья вспыхивали уведомления, которые Вещь демонстрировал ей с немым восторгом. Энид буквально взорвала сеть: её сообщения состояли из капслока, радужных эмодзи, сменяющихся черепами, и аудиосообщений, в которых она то визжала от восторга, то требовала немедленных объяснений. Ксавьер прислал лаконичное, но пропитанное скрытой ревностью: «Надеюсь, он не перепутал твой дом с музеем восковых фигур». Даже Бьянка не удержалась от колкости, намекая, что визит Блэка — это либо начало апокалипсиса, либо очень изощренная шутка.

Сама Уэнсдей не ответила ни на одно сообщение. Она наслаждалась созданным хаосом, чувствуя, как её короткое послание отравило покой «Беладонн».

— Ты слишком спокойна для того, кто только что бросил в муравейник зажженную спичку, дорогая, — не оборачиваясь, произнесла Мортиша. Её голос был тихим, как шелест сухих листьев.

— Спички — это для Пагсли, мама, — ответила Уэнсдей, глядя на то, как Ларч сворачивает на дорогу к лесу Иерихона. — Я бросила туда нечто более токсичное. Информацию.

— Блэки — непростая династия, Уэнсдей, — Гомес наконец подал голос, и в его тоне не было привычного веселья. — У них есть традиция: приходить без приглашения и уходить, оставляя после себя пепелище. Если этот мальчик решил навестить тебя летом, значит, он уже наметил твою позицию на своей шахматной доске.

Уэнсдей сжала пальцы на подлокотнике. Воспоминание о пустых руках Александра, на которых не было перстня, кольнуло её мозг. Он спрятал символ, но оставил слова. «У тебя для этого всё есть».

Впереди, сквозь густую чащу вековых сосен, показались острые шпили Невермора. Школа выглядела как огромный готический скелет, ожидающий своих жертв. Ларч издал особенно долгий, печальный стон.

— Мы на месте, — сухо констатировала Уэнсдей. — Вещь, убери это устройство. В Неверморе нам понадобятся не экраны, а все пять чувств. И, возможно, одно шестое, если оно соизволит проснуться.

Спектакль на ступенях Невермора

Двор академии Невермор в день приезда напоминал не то разворошенный муравейник, не то ожившую иллюстрацию к трактату о потусторонних мирах. Воздух, густой и влажный, был пропитан запахом озона, старого камня и горьких духов. Тишину горного ущелья разрезали хлопки тяжелых автомобильных дверей и вскрики. Сирены Иерихона, высокомерно поправляя шелковые шарфы, выгружали чемоданы из лакированных лимузинов; меховые оборотни сбивались в шумные стаи, наполняя двор гортанным лаем и нервным смехом. Горгульи на карнизах, покрытые многовековым мхом, казались застывшими судьями, бесстрастно взирающими на этот ежегодный хаос.

В этот пестрый шум, словно лезвие гильотины в мягкий воск, вошел черный «Кадиллак» Аддамсов. Машина двигалась так бесшумно и неотвратимо, что толпа невольно расступалась, а смех затихал, сменяясь почтительным шепотом.

Ларч, чья монументальная фигура казалась вытесанной из той же скалы, что и фундамент школы, вышел первым. Его утробный, похожий на стон из глубин склепа звук заставил ближайшую группу оборотней мгновенно присмиреть. Он торжественно распахнул заднюю дверь.

Первым на гравий спрыгнул Пагсли. С массивным медным чемоданом, из которого доносилось зловещее тиканье и писк, он выглядел как маленький заговорщик. Мальчик тут же опустился на колени у корней векового, больного дуба, выискивая в земле особо ядовитых насекомых для своих новых опытов.

За ним на свет появилась Уэнсдей. Её черное пальто казалось поглощающей свет дырой в пространстве. На её плече, нервно перебирая пальцами, устроился Вещь — он ловко сканировал толпу, словно радар, ища угрозы.

Наконец, из салона вышли Гомес и Мортиша. Они напоминали чету монархов, только что покинувших бал в фамильном склепе. Мортиша в облегающем платье, шлейф которого напоминал живые тени, и Гомес, поправляющий манжеты с хищной, азартной улыбкой.

Директор Лариса Уимс уже ждала их на верхних ступенях. Её высокая фигура в безупречном сером костюме была воплощением строгого порядка. Но Уэнсдей смотрела не на неё.

Рядом с директором стояла девушка — ледяное видение. Водопад ослепительно белых волос контрастировал с темной формой, а кожа была настолько бледной, что казалась прозрачной. Её черты лица были выточены из мрамора древним мастером. В огромных льдисто-серых глазах застыла осознанная, глубокая меланхолия. Она напоминала фарфоровую статуэтку, которую случайно оставили на морозе.

В этот момент, плавно огибая толпу, к Аддамсам направился Александр Блэк.

— Мистер Аддамс, миссис Аддамс, — произнес он, и его голос был подобен бархату, скрывающему сталь. — Ваше прибытие всегда превращает этот унылый двор в подобие приличного кладбища перед грозой.

Он склонил голову перед Мортишей. Гомес, чей взгляд уже азартно блестел, сделал шаг вперед.

— Александр! Мой юный любитель стерильности! — воскликнул Гомес. — Глядя на ваш безупречный вид, я чувствую непреодолимое желание немедленно испачкаться в сырой земле или вызвать вас на дуэль на ржавых спицах. Ваше присутствие здесь — как глоток свежего формалина в жаркий полдень. Бодрит и лишает воли к жизни!

Александр вежливо и холодно улыбнулся, но в этот момент он случайно поднял взгляд к лестнице — туда, где стояла белокурая незнакомка.

Вакуум

Мир вокруг внезапно потерял звук. Шум толпы и крики птиц превратились в неразличимый гул. В ту секунду, когда взгляд Александра встретился с глазами девушки на ступенях, его маска безупречного аристократа не просто дрогнула — она пошла трещинами.

Его зрачки на долю секунды сузились, превратившись в две острые точки, а пальцы, заложенные за спину, судорожно сжались, сминая ткань пиджака. В его лице промелькнуло нечто немыслимое для Александра Блэка: чистый, неприкрытый шок, смешанный с узнаванием, которое он тут же попытался загнать в самую глубину сознания. Он не произнес ни слова, но его дыхание на мгновение сбилось.

Анна Вайт вздрогнула так сильно, что её фарфоровая бледность сменилась мертвенной серостью. Она не просто узнала его — она выглядела как человек, увидевший призрак своего самого страшного греха. Её пальцы впились в лямку сумки с такой силой, что костяшки побелели. Между ними возникло напряжение такой плотности, что казалось, протяни руку — и воздух ударит током. Она смотрела на него снизу вверх, и в этом взгляде Уэнсдей прочитала не страх, а обреченную покорность судьбе.

Директор Уимс, чья интуиция была отточена годами, мгновенно почувствовала, что воздух между подростками наэлектризован до предела. Она сделала шаг вперед, мягко положив руку на плечо Анны.

— Александр, я вижу, вы уже обратили внимание на нашу новую ученицу, — голос Уимс звучал бодро, но в нем проскальзывали предупреждающие нотки. — Это Анна Вайт. Она перевелась к нам по программе обмена. Я как раз собиралась представить вас...

Александр не сводил глаз с Анны. Его взгляд был подобен хирургическому скальпелю — холодный и безжалостный. Он не подал виду, что они знакомы, но тишина, которую он выдержал перед ответом, была красноречивее любых признаний. Наконец, он медленно повернул голову к Гомесу и Мортише, и на его лице снова расцвела та самая вежливая, пустая улыбка.

— Прошу меня простить, мистер Аддамс, миссис Аддамс. Моё удивление было... несколько несдержанным. Редко встретишь в Неверморе лица столь... выразительной меланхолии.

Он сделал паузу, и его взгляд на долю секунды метнулся к Уэнсдей.

«— Кажется, этот учебный год будет не просто полезным», — произнес он с едва уловимой зловещей ноткой. — Он будет смертельно интересным.

Гомес Аддамс, наблюдавший за сценой с видом знатока, дегустирующего редкий яд, издал тихий восторженный вздох.

— О, Мортиша, любовь моя! — воскликнул он, хватая жену за руку. — Ты слышишь этот тон? Эта изысканная жажда грядущей катастрофы! Александр, вы превзошли мои ожидания. Сказать «смертельно интересно» в присутствии двух Аддамсов и девушки, которая выглядит как ожившее проклятие — это поэзия!

Мортиша грациозно склонила голову, не сводя проницательного взгляда с побледневшей Анны.

— Наслаждайся этим предчувствием, Александр, — тихо пропела она. — Но помни: когда интерес становится смертельным, выживает лишь тот, кто умеет дышать в пустоте.

Александр еще раз коротко поклонился родителям Уэнсдей, полностью проигнорировав саму девушку, и стремительно развернулся. Он не просто ушел — он отступил, как полководец, которому нужно срочно пересмотреть план сражения.

Директор Уимс профессионально и быстро взяла ситуацию под контроль, не давая наэлектризованному воздуху окончательно искрить.

— Мистер и миссис Аддамс, я полагаю, нам стоит продолжить в моем кабинете, — её голос звучал мягко, но уверенно. — Нужно завершить оформление последних бумаг. Тем более что в этом году Невермор принимает не одну, а сразу две «жемчужины» вашей семьи.

Она взглянула на Пагсли, который в этот момент пытался запихнуть в чемодан особенно крупного слизня.

— Пагсли будет жить в Калибан-холле, — добавила Уимс, и на её губах промелькнула ностальгическая улыбка. — В той самой комнате, которую когда-то занимал ты, Гомес.

Гомес Аддамс замер. Его глаза расширились, а рука, поправлявшая ус, на мгновение дрогнула. — Калибан-холл... — прошептал он, и его голос наполнился благоговейным трепетом. — Мортиша, любовь моя, ты слышишь? Моя старая берлога! Там всё еще должен пахнуть сыростью тот угол, где я упражнялся в метании ножей, и, надеюсь, пятна от моих алхимических опытов на потолке так и не вывели.

— Это легендарное место, дорогой, — Мортиша коснулась его плеча, её взгляд был полон нежности. — Идеальное место для первых шагов Пагсли в искусстве хаоса.

— Его соседом будет Юджин Оттингер, — продолжила Уимс, жестом приглашая их следовать за собой. — Мальчик тихий, увлекается пчелами. Думаю, они найдут общий язык.

Пагсли заметно оживился. Тихий сосед с тысячами жалящих насекомых звучал как лучший подарок на новоселье.

— Ларисса, — Гомес азартно блеснул глазами, — если вы позволите, я сам провожу сына и покажу ему те тайные скрипучие половицы, о которых не знает даже школьный завхоз. Это мой отцовский долг! Пока моя несравненная Мортиша будет заниматься скучной бюрократией.

— Разумеется, Гомес. Я пришлю за вами, когда бумаги будут готовы, — Уимс кивнула и повернулась к белокурой девушке, которая всё это время стояла неподвижно, как тень. — Мисс Вайт, вам также необходимо пройти в кабинет для получения расписания и ключей.

Мортиша, Уимс и Анна направились к главному входу. Анна шла чуть позади, её походка была бесшумной, а взгляд — опущенным в пол. Мортиша, чья интуиция редко ошибалась, то и дело бросала на девушку проницательные взгляды, словно пытаясь считать информацию с её ауры, которая казалась ей подозрительно знакомой.

Гомес же, схватив Пагсли за плечо и прихватив его тикающий чемодан, с восторженным возгласом направился в сторону жилых корпусов. — Идем, сын мой! Я покажу тебе место, где я впервые узнал, что такое настоящая, неразбавленная меланхолия и как правильно затачивать шпагу о подоконник!

Уэнсдей осталась на ступенях одна. Вещь на её плече вопросительно поскреб ногтем по ткани. Она посмотрела вслед отцу, затем на закрывающиеся двери школы, за которыми скрылась Анна Вайт.

— Юджин и Пагсли — это взрывоопасная смесь, Вещь, — холодно произнесла Уэнсдей. — Но меня больше беспокоит то, что мама смотрит на эту «снежную королеву» так, будто видит в ней не ученицу, а привидение из собственного прошлого.

Цифровой апокалипсис и тени прошлого

Уэнсдей проводила взглядом отца и брата. Гомес, размахивая руками, что-то увлеченно объяснял Пагсли, указывая на старые горгульи Калибан-холла. Как только их фигуры исчезли за поворотом, Уэнсдей едва заметно шевельнула плечом.

— Вещь, ты знаешь, что делать, — прошептала она. — Кабинет директора. Вентиляция или карниз. Мне нужно каждое слово, сказанное под тем потолком. Особенно то, что скажет она.

Вещь коротким щелчком пальцев подтвердил приказ и бесшумно соскользнул в густую тень плюща, ползущего по стене замка. Не успела Уэнсдей сделать и десяти шагов, как тишина была разорвана на части.

— УЭНСДЕЙ!!!

Через толпу, распихивая сонных вампиров и недовольных сирен, неслась Энид Синклер. Её розовый берет мелькал в толпе, как сигнальный огонь в штормовом море. Она затормозила перед Уэнсдей так резко, что гравий брызнул на туфли Аддамс.

— О боже! Ты здесь! Наконец-то! — Энид выглядела так, будто внутри неё взорвалась радужная петарда. — Уэнсдей, ты обязана мне всё рассказать! Мой телефон чуть не сгорел! Твое сообщение в чате... Блэк в твоем доме?! Весь чат «Белладонны» стоял на ушах! Ксавьер даже не выходил из сети полночи, я видела, что он постоянно «печатает», но так ничего и не отправил. Это был просто цифровой апокалипсис!

Уэнсдей медленно моргнула, её лицо оставалось неподвижным, как плита склепа. — Энид, твоя вокальная частота способна вызвать самопроизвольный аборт у летучих мышей. Дыши.

В этот момент толпа учеников расступилась, и к ним быстрым шагом подошел Ксавьер Торп. Следом за ним, лениво поправляя шапку и стараясь не встречаться взглядом с Уэнсдей, плелся Аякс. Ксавьер выглядел так, будто не спал неделю: под глазами залегли тяжелые тени, а во взгляде читалась смесь тревоги и затаенной обиды.

— Привет, — произнес Ксавьер, и его голос звучал натянуто, как струна. — Вижу, лето у тебя прошло куда интереснее, чем ты описывала в своих скупых письмах. Блэк в поместье Аддамс? Это твой новый уровень «держать врагов поближе»? Или он просто решил проверить, насколько гостеприимны твои гильотины?

Уэнсдей скрестила руки на груди, игнорируя колкость. — Ксавьер. Александр пришел без приглашения. И ушел, оставив после себя гораздо больше вопросов, чем планировал. Например, почему его появление в школе совпало с приездом «снежной королевы», которая сейчас сидит в кабинете Уимс вместе с моей матерью.

Ксавьер на мгновение замолчал, его челюсть сжалась. Он посмотрел в сторону главного входа, куда ушли Мортиша и Анна. — Ты про новенькую, Анну Вайт? — подал голос Аякс, нервно поправляя шапку. — Весь интернет-форум школы уже гудит. Говорят, она из какой-то очень старой и очень закрытой семьи. На неё даже вампиры смотрят с опаской.

— Старые семьи обычно прячут самые грязные секреты, — отрезала Уэнсдей. Она перевела взгляд на Ксавьера. — Тебя что-то беспокоит больше, чем просто визит Александра в моё поместье, Торп. Твои рисунки снова оживают по ночам?

Ксавьер отвел взгляд, его пальцы нервно сжали лямку рюкзака. — Мои рисунки — это меньшая из проблем, Уэнсдей. Просто... когда Блэк появляется там, где его не ждут, всегда проливается кровь. Или открываются двери, которые должны были оставаться запертыми навсегда.

Энид проводила Ксавьера и Аякса взглядом, а затем мгновенно развернулась к Уэнсдей. Её глаза сияли от нетерпения.

— Окей, парни ушли. А теперь — выкладывай всё! — Энид едва не подпрыгивала. — Кто эта Анна и почему Блэк выглядел так, будто увидел привидение? У него даже челюсть на секунду дрогнула!

Они поднимались по широкой винтовой лестнице. Холодный сквозняк завывал в узких окнах-бойницах, пахнуло старым камнем. Энид практически бежала впереди, то и дело оборачиваясь. Уэнсдей же поднималась размеренно, и каждый её шаг по каменным ступеням звучал как удар метронома, отсчитывающего время до начала бури.

В комнате «Офелия-Холл» воцарился полумрак. Уэнсдей встала у своей печатной машинки, глядя в окно.

— Моё лето началось не с тишины, а с предчувствия катастрофы, — начала Уэнсдей, не оборачиваясь. Голос её был ровным, но в нем слышался скрежет металла. — Ты помнишь тот день в июне? Когда все грузили вещи. Я возвращалась за машинкой и столкнулась с Блэком. На его руке красовался массивный перстень. Черненое серебро, сплетенные тернии и латинская «V», залитая эмалью цвета запекшейся крови. Это было не украшение, Энид. Это было клеймо.

Уэнсдей сжала кулаки так сильно, что костяшки побелели.

— В тот же день я нашла в каретке машинки лист. «КОНЕЦ?» — и подпись «А. В.». Острые буквы, как шипы на том самом кольце.

— О боже мой! — Энид вскочила, её когти непроизвольно выскочили. — Красная «V»? Но у него фамилия Блэк! Откуда там «V»? Это как загадка внутри загадки!

В комнате было непривычно тихо без Вещи, чье место на столе пустовало. Уэнсдей продолжала, и её голос стал ниже:

— Я провела три месяца в аду, Энид. В аду собственного бессилия. Я перерыла сотни родословных, пытаясь найти связь между Блэком и этой буквой. Но мой дар предал меня. Видения превратились в бесполезный белый шум. Это было унизительно — осознавать, что он оставил мне вызов, а я не способна даже расшифровать подпись. Я чувствовала себя слепым котенком в лабиринте, который построил этот аристократ.

Энид притихла, пораженная силой ненависти в голосе подруги. Она никогда не видела Уэнсдей такой... уязвленной.

— А потом он явился в наше поместье, — Уэнсдей медленно повернулась, и её глаза блеснули холодным огнем. — Он пил чай с моими родителями... Но когда он протянул руку к чашке, я увидела: кольца нет. Палец был пуст. Он снял его намеренно, Энид. Он приехал к нам домой, чтобы издеваться, заставляя меня сомневаться в собственной памяти. Он дразнил меня в моем же доме, демонстрируя свою «чистоту».

— Он буквально играл с тобой в кошки-мышки! — выдохнула Энид.

Уэнсдей снова подошла к окну. — Он думал, что сломал меня. Но сегодня маятник качнулся обратно. Когда эта новенькая, Анна Вайт, появилась на ступенях... я видела его лицо. В ту секунду, когда их взгляды встретились, Александр перестал быть скучающим кукловодом. Он не произнес ни слова, но застыл так, будто по его жилам пустили жидкий азот. Это не было просто узнавание. Это была встреча двух выживших в катастрофе, которые надеялись больше никогда не видеть друг друга.

— А она? — прошептала Энид. — Она тоже его узнала?

— Она выглядела так, будто увидела своего палача, восставшего из могилы. Побледнела до синевы и просто замерла. Александр приехал в мой дом, чтобы убедиться, что я слепа, но сегодня он сам обнаружил, что его главная слабость уже ждет его в Неверморе.

Уэнсдей медленно подошла к печатной машинке и вставила чистый лист. Резкий звук каретки прозвучал как взвод затвора.

— Он сказал, что у меня уже «всё есть». Теперь я понимаю: он имел в виду её. Анна Вайт — это и есть мой ответ. Ключ к его кольцу и к тому издевательскому «КОНЦУ?». Если Блэк — это хищник, который всё лето играл со мной, то Анна — это добыча, которая знает, где у хищника находится сердце. И я намерена его вырезать.

Глава 7: Незваный сожитель

Пока Уэнсдей и Энид поднимались в «Офелия-холл», Ксавьер и Аякс молча шли по коридорам мужского корпуса. Аякс выглядел потерянным — новости о Блэке в поместье Аддамсов и ледяная аура новенькой явно выбили его из колеи.

— Ладно, чувак, увидимся на ужине, — бросил Аякс, останавливаясь у своей двери. — Надеюсь, этот год не закончится чьими-то похоронами в первую же неделю.

Ксавьер лишь хмуро кивнул. Он чувствовал странное беспокойство, которое нарастало с каждым шагом по длинному коридору. Подойдя ближе к своей двери, он замер: створка была приоткрыта. Изнутри лился мягкий свет, и слышался тихий шорох бумаги.

Ксавьер резко толкнул дверь и замер на пороге. Его мольберты были отодвинуты к стене, освобождая место для массивного антикварного сундука из темного дерева. У окна, спиной к нему, стоял Александр Блэк. Он медленно перелистывал один из альбомов Ксавьера, словно проверяя качество его работ.

Услышав шаги, Александр медленно повернулся. На его лице играла та самая вежливая, пустая улыбка, которая так бесила Уэнсдей.

— Привет, Ксавьер, — произнес он, закрывая альбом. — Кажется, в этом году мы будем делить не только секреты клуба, но и жилплощадь. Я твой новый сосед.

Ксавьер почувствовал, как внутри закипает глухая ярость, смешанная с недоумением. — Какого черта, Блэк? Ты должен был жить в отдельном крыле для старшекурсников. Кто это разрешил?

Александр прошел в центр комнаты, по-хозяйски поправляя воротник. — Директор Уимс. Видишь ли, для всех это сплошные плюсы. Директору будет спокойнее, если «идеальный ученик» будет под присмотром героя, спасшего школу. Она считает, что твое положительное влияние поможет мне... адаптироваться.

Александр подошел к Ксавьеру вплотную, и его голос стал тише, приобретая опасную глубину: — К тому же, это решит проблему Уэнсдей. Она перестанет тратить время на шпионаж за мной через окна и замочные скважины, потому что теперь это будет бессмысленно — ведь я всегда на виду у её верного рыцаря. Согласись, так гораздо веселее.

Ксавьер сжал кулаки, глядя на то, как Блэк раскладывает свои вещи. — Ты думаешь, я буду за тобой приглядывать? Я не твоя нянька.

— Нет, ты мой союзник по «Белладонне», — Александр вдруг замер и вытащил из кармана телефон. — Да, кстати, Ксавьер. Я заметил маленькое недоразумение. Почему-то вы забыли добавить меня в свой новый закрытый чат клуба.

Ксавьер похолодел. Этот чат был создан специально, чтобы обсуждать подозрительное поведение Блэка в обход него самого.

— Хм, ну ничего страшного, — Александр усмехнулся, глядя в экран. — Я уже исправил эту досадную ошибку. Проверь уведомления.

В кармане Ксавьера телефон коротко завибрировал.

[Система]: Пользователь Alexander_Black добавлен в группу «Belladonna_Secret».

Александр прошел к своей кровати и сел, сложив ногу на ногу. — Теперь мы действительно одна команда. Не так ли, сосед?

Опаловая чистота

Кабинет Лариссы Уимс в этот предгрозовой час превратился в театральные подмостки для теней. Высокие стрельчатые окна впускали скудный, сероватый свет, который разбивался о массивную дубовую мебель и стеллажи, заставленные редкими артефактами. В воздухе стоял сложный аромат: сухая лаванда, старый пергамент и едва уловимая нотка озона — предвестник бури. На столе директора, среди стопок личных дел, возвышалась пишущая машинка, чей стальной блеск напоминал оскал.

Вещь, затаившись в тени тяжелой бархатной портьеры, практически слился с темным деревом подоконника.

Напротив Лариссы, в кресле с высокой спинкой, сидела Анна Вайт. Но сейчас в ней не было ни капли того оцепенения, что охватило её у ворот. Она сидела с безупречной осанкой, сложив на коленях бледные ладони. На её губах играла мягкая, светящаяся улыбка, а белые волосы в полумраке казались нимбом, сотканным из лунного света.

Мортиша Аддамс, расположившаяся в соседнем кресле, медленно — со своейственной ей грацией хищного растения — повернула голову к девушке. Её взгляд, темный и проницательный, замер на лице Анны.

— Вы мне кого-то напоминаете, мисс Вайт, — пропела Мортиша, и её голос был подобен звуку виолончели в пустом склепе. — От вас исходит поразительная, почти пугающая чистота. Знаете, в нашем мире такая белизна часто служит фоном для самых изысканных трагедий. Это восхитительно.

Анна склонила голову, ни на секунду, не теряя своего благостного вида. — Благодарю, миссис Аддамс. Я считаю, что порядок в мыслях так же важен, как и порядок в поступках.

Мортиша перевела взгляд на Лариссу Уимс, и в её глазах вспыхнул опасный огонек. — Ларисса, дорогая, береги эту девочку. Она кажется такой... нетронутой. Словно свежевыпавший снег на забытом кладбище. Было бы крайне печально, если бы этот снег слишком быстро начал таять.

В этот момент массивная дубовая дверь распахнулась с таким грохотом, будто в неё ударило пушечное ядро. В кабинет ворвался Гомес. Он выглядел так, словно только что искупался в фонтане молодости, смешанном с пороховой гарью.

— Ларисса! Мортиша, солнце моего затмения! — Гомес подлетел к жене, осыпая её руку страстными поцелуями. — Калибан-холл — это истинный шедевр упадка! Я обнаружил в подвалах ту самую плесень, которую мы соскребали для опытов в семьдесят девятом! Она всё еще жива, Мортиша! Она узнала меня по запаху!

Гомес резко обернулся, его взгляд упал на Анну, которая вежливо поднялась навстречу гостю. Аддамс-старший замер на полуслове, его глаза расширились от восторга. Он обошел девушку по кругу, словно оценивая редкий сорт ядовитого гриба.

— Клянусь всеми проклятиями моих предков! — выдохнул Гомес, театрально прижав руку к сердцу. — Ты была права, любовь моя. Поразительная чистота! Молодая леди, вы выглядите настолько стерильно, что рядом с вами мне хочется немедленно извиниться за то, что я дышу.

Он прищурился, и в его взгляде мелькнуло мимолетное сравнение. — Вы поразительно напоминаете нашего идеального гостя — Александра Блэка. У вас та же пугающая манера выглядеть безупречно в мире, который так и жаждет облить нас грязью. Вы двое — как пара шахматных фигур из слоновой кости, случайно оказавшихся в коробке с битым стеклом.

Анна улыбнулась еще шире, и эта улыбка была настолько идеальной, что Вещь на подоконнике непроизвольно сжал пальцы в кулак. — Мистер Блэк — достойный пример для подражания. Я рада, что произвожу на вас такое впечатление.

— О, это не просто впечатление, милочка, это предчувствие! — Гомес просиял, поворачиваясь к директору. — Ларисса, этот год обещает быть великолепным! Столько скрытого льда в одном здании... Я уже чувствую, как замерзает воздух!

Вещь понял: Гомес и Мортиша очарованы этой чистотой, но именно эта «стерильность» станет для Уэнсдей красной тряпкой. Пора было возвращаться и докладывать, что «враг» уже начал вербовать союзников в самом сердце семьи Аддамс.

В кабинете директора разговор подошел к концу. Мортиша плавно поднялась с кресла, и её черное платье потекло по полу, словно живое масляное пятно.

— Пойдем, Гомес. Нам пора оставить мисс Вайт наедине с её новым будущим, — Мортиша бросила последний, глубокий взгляд на Анну, в котором читалось странное, почти научное любопытство.

Гомес еще раз отвесил Анне изысканный поклон, его глаза азартно блеснули, и супруги Аддамс покинули кабинет. Как только за ними закрылась тяжелая дверь, Вещь не стал ждать ни секунды. Он сорвался с подоконника и, перебирая пальцами с невероятной скоростью, бросился по карнизам и водосточным трубам в сторону Офелия-холла. Ему нужно было успеть к Уэнсдей до того, как родители покинут территорию школы.

В комнате Уэнсдей и Энид воздух всё еще вибрировал от признаний Аддамс. Уэнсдей только что закончила фразу о том, что использует Анну как ключ, чтобы выпотрошить Блэка. В комнате повисла тяжелая, почти торжественная тишина.

Внезапно два телефона на тумбочках синхронно издали резкий, пронзительный звук уведомления.

Уэнсдей даже не повела бровью. Она презирала эти звуки, считая их цифровым мусором. Но Энид, для которой телефон был продолжением руки, мгновенно схватила гаджет.

Её глаза округлились. Она перечитала сообщение один раз, затем второй.

— О... мой... бог... — выдохнула Энид. Она резко прижала свободную руку ко рту, и в этот момент из её пальцев с сухим щелчком выскочили острые когти, пропоров розовый чехол телефона.

— Что там, Энид? Очередной апокалипсис в мире косметики? — холодно осведомилась Уэнсдей.

— Хуже, — голос Энид дрожал. — Уэнсдей, посмотри в чат «Белладонны». В тот самый... закрытый.

Уэнсдей нехотя подошла и взглянула на экран, который Энид дрожащими руками держала перед её лицом.

На дисплее светилось системное сообщение в их самом сокровенном цифровом пространстве:

[System]: Пользователь Alexander_Black добавлен в группу «Belladonna_Secret».

Уэнсдей смотрела на строку текста, и её взгляд становился всё холоднее. Это был не просто взлом. Это был сигнал: «Я вижу вас. Я слышу вас. Я здесь».

Напряжение в комнате стало почти физически ощутимым, но его разорвал резкий, утробный и бесконечно печальный гудок «Кадиллака», донесшийся со двора. Ларч звал их. Родители были готовы к отъезду.

Уэнсдей молча развернулась к выходу. В этот момент в окно запрыгнул Вещь, он был на взводе и сразу начал активно жестикулировать, пытаясь передать увиденное в кабинете Уимс.

— Позже, Вещь, — отрезала Уэнсдей, не замедляя шага. — Сначала я должна попрощаться с матерью и отцом.

Она вышла из комнаты, оставив Энид в оцепенении смотреть на экран телефона, где в списке участников секретного чата теперь красовалось имя того, от кого они пытались скрыться.

Тень «Кадиллака»

Двор Невермора стремительно тонул в сумерках. Тяжелый, влажный туман выползал из окрестных лесов, обволакивая колеса «Кадиллака» и превращая его в призрачный корабль, застывший в океане серой гальки. Ларч стоял у открытой двери, неподвижный и монументальный; его утробный вздох сливался с шумом ветра в кронах вековых сосен.

Уэнсдей и Пагсли стояли плечом к плечу. Брат выглядел непривычно собранным — атмосфера Калибан-холла, пропитанная рассказами отца, уже начала оседать на его плечах невидимым грузом фамильной гордости.

Гомес Аддамс подошел к сыну, его силуэт в тумане казался воплощением неукротимой энергии. Он положил тяжелые ладони на плечи Пагсли и заглянул ему в глаза с такой гордостью, будто отправлял его на дуэль за честь рода.

— Мой маленький разрушитель, — голос Гомеса вибрировал. — Помни: стены Калибан-холла крепки, но твоя воля должна быть крепче. Если почувствуешь, что мир вокруг становится слишком ярким и жизнерадостным — взорви его. Не разочаруй предков, которые ковали наше имя в огне и крови.

Пагсли серьезно кивнул, крепче сжимая ручку своего тикающего медного чемодана. Затем Гомес повернулся к Уэнсдей. Его взгляд смягчился, став по-отечески мрачным. — Уэнсдей, моя маленькая тучка... — он коснулся её щеки холодными пальцами. — Я вижу, как в твоих глазах разгорается пожар. Береги его. В этой школе много теней, но ты — та, кто заставляет эти тени дрожать.

Мортиша подошла к дочери со свойственной ей бесшумной грацией. Её черное платье казалось частью самого тумана. Она нежно, но твердо взяла Уэнсдей за плечи, и в этом жесте было гораздо больше тепла, чем Мортиша позволяла себе проявлять на людях.

— Уэнсдей, — тихо произнесла она, и её голос прорезал тишину двора. — Я знаю, что твои видения замолчали. Но тишина — это не всегда пустота. Иногда это затишье перед бурей.

Она чуть наклонилась к лицу дочери, и в её глазах отразилась глубокая, почти осязаемая забота.

— Не пытайся вызвать их силой. Не истощай себя, охотясь за образами, которые не хотят являться. Твой дар — это дикий зверь; если ты начнешь его загонять, он может обернуться против тебя. Обещай мне, что не будешь изнурять свой разум. В этом году у тебя есть Пагсли — приглядывай за ним. Это поможет тебе не утонуть в собственных мыслях.

Уэнсдей хранила молчание, но её взгляд на долю секунды смягчился. Она едва заметно кивнула, принимая это материнское напутствие как негласный договор.

— Вещь, — Мортиша перевела взгляд на руку, замершую на плече дочери. — Приглядывай за ними обоими. Если случится нечто по-настоящему ужасное... наслаждайся этим моментом.

Ларч издал финальный, протяжный стон, который эхом отозвался от стен академии. Гомес и Мортиша грациозно скользнули в салон автомобиля. Тяжелая дверь закрылась с глухим, окончательным звуком.

«Кадиллак» медленно тронулся с места. Красные габаритные огни вспыхнули в тумане, как глаза пробудившегося зверя, и через мгновение машина растворилась в серой мгле, оставив после себя лишь запах жженой резины и горький аромат озона.

Уэнсдей и Пагсли стояли в абсолютной тишине, провожая взглядом пустоту, где только что был их дом. Наконец, они синхронно развернулись и направились к массивным дверям академии, скрываясь в тенях коридоров Невермора.

Территория раздора

Уэнсдей проводила Пагсли до поворота в мужское крыло, коротко кивнув ему на прощание — Аддамсы не нуждались в долгих церемониях. Убедившись, что брат скрылся за тяжелыми дубовыми дверями Калибан-холла, она развернулась и направилась в сторону «Офелия-холла». Ей нужно было забрать Энид: совместный ужин в первый день был ритуалом, который помогал Уэнсдей сохранять видимость нормальности, а Энид — не впасть в истерику от переизбытка эмоций.

Она шла по длинному галерейному переходу, где витражи отбрасывали на пол длинные кроваво-красные тени. Внезапно из тени одной из колонн шагнул Ксавьер.

Он выглядел так, будто только что столкнулся с привидением, причем крайне недружелюбным. Лицо его было бледным, а челюсти плотно сжаты.

— Уэнсдей, — он преградил ей путь, и его голос звучал так, будто он с трудом сдерживает крик.

Уэнсдей остановилась, не меняя выражения лица. Вещь на её плече настороженно приподнялся, чувствуя вибрацию тревоги, исходящую от Торпа.

— Ксавьер. Твой вид говорит о том, что-либо твои картины начали критиковать твою технику, либо случилось нечто по-настоящему раздражающее.

— Раздражающее? — Ксавьер невесело усмехнулся и провел рукой по волосам. — Это мягко сказано. У меня новый сосед. Директор Уимс решила, что мне крайне необходимо «присматривать» за Александром Блэком. Он уже разложил свои вещи в моей комнате, Уэнсдей. Прямо сейчас он сидит на моей кровати и просматривает мои эскизы, как будто это утренние газеты.

Глаза Уэнсдей слегка сузились. Это был мастерский ход: Блэк не просто поселился в школе, он занял позицию, с которой мог контролировать самое близкое окружение Уэнсдей.

— Он оккупировал твою комнату, чтобы лишить меня глаз и ушей, — монотонно произнесла она. — Он знает, что ты будешь докладывать мне о каждом его шаге, и собирается кормить нас той информацией, которую выберет сам.

— Это еще не всё, — Ксавьер вытащил телефон и едва не ткнул им в лицо Уэнсдей. — Он взломал Belladonna_Secret. Он не просто добавился туда, он сделал это с моего аккаунта или через какой-то обходной путь. Он издевается над нами, Уэнсдей. Он в самом центре нашего круга, и теперь каждое наше слово — это его достояние.

Уэнсдей посмотрела на экран телефона Ксавьера, где в списке участников чата хищно светилось имя Александра. В её голове уже начали выстраиваться цепочки ответных действий.

— Он думает, что, войдя в клетку, он стал хозяином зоопарка, — голос Уэнсдей стал ледяным. — Но он забыл, что в этой клетке заперты не только мы, но и он сам. Если он хочет, чтобы мы смотрели на него — мы будем смотреть. Так пристально, что его маска начнет плавиться.

— Что ты собираешься делать? — спросил Ксавьер, глядя на её неподвижное лицо.

— То, что я умею лучше всего, — отрезала Уэнсдей. — Искать слабые места. Иди в столовую, Ксавьер. Веди себя так, будто его присутствие — лишь досадное насекомое на твоем холсте. Я заберу Энид, и мы встретимся там. Сегодня на ужине будет подан не только пудинг, но и первое официальное объявление войны.

Она прошла мимо него, даже не обернувшись, оставив Ксавьера наедине с его гневом и предчувствием катастрофы, которая теперь дышала ему в затылок в его собственной комнате.

Ужин под прицелом

По пути в столовую Уэнсдей коротко пересказала Энид новость о «подселении» Блэка к Ксавьеру. Энид выглядела так, будто её ударили током, но Уэнсдей пресекла поток её возмущений ледяным взглядом.

— Энид, мне нужно, чтобы ты говорила. Много. О чем угодно. Заполни тишину своим летом, иначе я начну слышать, как тикают мысли Блэка, — приказала Уэнсдей.

Энид, словно пытаясь заполнить мрачную тишину, которую создавала вокруг себя Уэнсдей, заговорила со скоростью пулемета.

— О, Уэнсдей, ты не представляешь, какое это было лето! — Энид едва не подпрыгивала, размахивая руками, её разноцветные ногти мелькали в полумраке коридора. — Аякс приезжал ко мне на целую неделю! Мама была в ужасе, она всё время проверяла, не превратился ли он в камень прямо в гостевой спальне. Но всё было так романтично... Мы даже устроили пикник под луной. Он стал гораздо увереннее, представляешь? И в этом году я планирую, что «Белладонна» станет не просто секретным обществом, а настоящим сердцем школы! Мы устроим вечеринки, мы объединим всех изгоев... Ты же мне поможешь? Ну, хотя бы не будешь мешать?

Как только они переступили порог столовой, гул сотен голосов мгновенно изменил тональность. Шепот пополз по залу, как змея по сухой траве. — Гляди, это они... — донеслось со стороны стола сирен. — Те самые, что уложили Хайда и Крэкстоуна... — вторили им вампиры. Ученики провожали их взглядами, полными благоговейного страха и любопытства. Статус «героев школы» висел на плечах Уэнсдей как тяжелый склеп, который она была бы рада заколотить.

Но за столом «Белладонны» царила иная атмосфера. Здесь не было восхищения — только густое, липкое напряжение. Бьянка сидела, скрестив руки на груди, её глаза-льдинки были прикованы к Александру. Кент и Дивина обменивались короткими тревожными взглядами, то и дело поглядывая на свои телефоны. Уведомление о вступлении Блэка в чат Belladonna_Secret превратило их закрытый клуб в прозрачный аквариум, за которым теперь наблюдал хищник.

Ксавьер сидел рядом с Александром, и расстояние между ними казалось наэлектризованным. Ксавьер с таким остервенением кромсал ножом кусок мяса, будто это была шея соседа. Александр же сохранял пугающее спокойствие; он медленно пил чай, и в каждом его движении сквозило торжество хозяина положения.

В углу Уэнсдей заметила Пагсли и Юджина. Два изгоя, они нашли друг друга: Пагсли что-то увлеченно объяснял, чертя вилкой по скатерти схему, а Юджин с явным восторгом кивал, поправляя очки.

Энид, следуя плану, приземлилась рядом с Аяксом, звонко поцеловав его в щеку. Горгона густо покраснел, спрятав лицо в тарелке.

Внезапно тяжелые дубовые двери столовой распахнулись. В зал вошла Йоко Танака. Она шла развязной походкой, но всё внимание было приковано к её спутнице.

Анна Вайт.

Она была похожа на фарфоровую статуэтку, ожившую в руках безумного мастера. Форма Невермора сидела на ней так, будто была создана из самого ночного эфира. Её кожа была пугающе бледной, почти прозрачной, а белые волосы струились по плечам, напоминая застывший водопад. В её чертах не было ничего отталкивающего — напротив, она излучала тепло и странную, притягательную чистоту, которая казалась здесь, в мрачном зале, чем-то инородным. Она была прекрасна той опасной красотой, которая заставляет путников идти на свет болотных огней.

— Народ, внимание! — громко объявила Йоко, подводя Анну к столу. — Это Анна. Она с Севера, и я решила, что ей нужно наше общество.

Уэнсдей замерла, впившись взглядом в Александра. Она не видела улыбки Анны в кабинете директора, но теперь, глядя на них двоих, она кожей чувствовала обман.

Александр медленно поднялся. Его выправка была безупречна, как у дуэлянта перед выстрелом. Он вежливо склонил голову, и на его лице расцвела ослепительная, идеально выверенная улыбка.

— Добро пожаловать в нашу скромную обитель, мисс Вайт, — произнес он. Его голос обволакивал, как дорогой бархат. — Должен признать, Йоко права. Ваше присутствие добавляет этому залу того света, которого нам так не хватало после заката. Вы выглядите... безупречно.

Анна посмотрела на него в упор. Её взгляд был прямым и глубоким, в нем не было ни капли той тени, что мелькнула у ворот. Она ответила ему такой же вежливой, лучезарной и абсолютно пустой улыбкой.

— Благодарю за столь лестный прием, мистер Блэк, — её голос был чистым, как звон хрусталя. — Надеюсь, я не сильно нарушу ваш... сложившийся порядок.

За столом воцарилась тишина, которую можно было резать ножом. Бьянка Барклай едва заметно прищурилась, переводя взгляд с одного «идеального» лица на другое. Уэнсдей же чувствовала, как внутри всё сжимается от ярости. Они стояли друг против друга — два мастера маскировки, чья взаимная вежливость была лишь способом удержать палец на спусковом крючке. Их «чистота» была фальшивкой, за которой скрывалась бездна, и Уэнсдей была единственной, кто это видел.

Маскарад безупречности

Анна Вайт вписалась в компанию «Белладонны» с пугающей легкостью. Она сидела, чуть подавшись вперед, и с неподдельным восторгом слушала рассказы ребят. Оказалось, она приехала из небольшого северного поселения, затерянного среди фьордов.

— Там так холодно, что даже мысли замерзают, не успев вылететь из головы, — весело смеялась она, и её смех колокольчиком рассыпался по залу. — Поэтому в Неверморе мне кажется, что я попала в тропики!

Александр Блэк вел себя как идеальный джентльмен и душа компании. Он непринужденно поддерживал разговор, вставлял остроумные замечания и улыбался именно тогда, когда этого требовал этикет. Он выглядел абсолютно расслабленным, словно не он час назад взломал секретный чат и не он был причиной летних кошмаров Уэнсдей.

Уэнсдей сидела неподвижно, её пальцы на вилке побелели. Она видела этот идеально отрепетированный спектакль. Каждая улыбка Блэка, каждый восторженный вздох Анны — всё это было слишком безупречно, чтобы быть правдой.

— Уэнсдей, — Анна внезапно повернулась к ней, её глаза сияли. По эмоциональному фону она сейчас напоминала Энид в её лучшие (или худшие, с точки зрения Уэнсдей) моменты. — Расскажи, как ты это сделала? Весь Север гудит о том, как ты одолела Крэкстоуна. Каково это — стоять лицом к лицу с ожившим проклятием? Это было страшно или ты сразу знала, куда бить?

За столом воцарилась тишина. Бьянка, Ксавьер и остальные замерли, ожидая ответа.

— Я не испытываю страха перед историческим мусором, — ледяным тоном ответила Уэнсдей. — Я лишь очистила территорию от того, что должно было сгнить еще три столетия назад.

— Потрясающе! — выдохнула Анна, искренне восхищенная. — Такая выдержка... Я бы, наверное, просто превратилась в ледяную статую от ужаса.

В этот момент Вещь, который до этого скромно сидел под столом, решил выбраться и проверить, не осталось ли на тарелке Уэнсдей чего-нибудь интересного. Он ловко запрыгнул на край стола, перебирая пальцами по скатерти.

Энид втянула воздух, ожидая криков или обморока, но Анна лишь всплеснула руками. — О! — она с нежностью посмотрела на руку. — Какой миленький Аддамс! У него такие аккуратные швы... Можно?

Она протянула тонкий палец и легонько погладила Вещь по фаланге. Вещь, явно сбитый с толку таким приемом, замер, а затем озадаченно пошевелил пальцами в ответ. Уэнсдей почувствовала, что её сейчас стошнит радугой. Слово «миленький» в отношении их семьи звучало как смертный приговор.

Но ужин не успел закончиться мирно.

В углу столовой, где Юджин и Пагсли о чем-то увлеченно спорили, нарастало странное жужжание.

— Смотри, Юджин, — донесся голос Пагсли, полный научного азарта. — Если соединить клеммы здесь, импульс будет не просто громким, он будет... убедительным.

ГРААА-ХХХ!

Оглушительный взрыв сотряс стены столовой. Огромное облако густого серого дыма с запахом серы и жженой карамели мгновенно накрыло соседние столы. Послышался звон разбитой посуды и крики испуганных вампиров.

Когда дым начал немного рассеиваться, все увидели Пагсли и Юджина — оба были покрыты тонким слоем сажи, их волосы стояли дыбом, но на лицах сияли абсолютно одинаковые, восторженные улыбки.

— Упс, — невозмутимо произнес Пагсли, вытирая лицо рукавом. — Кажется, конденсатор был лишним.

Директор Уимс медленно поднялась со своего места. Её лицо не предвещало ничего хорошего.

Уэнсдей перевела взгляд на Александра и Анну. Они оба сидели так же безупречно, как и до взрыва. Ни одна капля соуса не упала на их форму, ни один волосок не выбился из прически. Они переглянулись — на долю секунды — и в этом взгляде Уэнсдей наконец увидела то, что искала: холодную, расчетливую оценку ситуации.

Цифровой парадокс и тени в каретке

Уэнсдей и Энид вернулись в «Офелия-холл» в тягостном молчании. Энид всё еще оттирала с розового рукава пятнышко сажи — «подарок» от эксперимента Пагсли, — а Уэнсдей шла так быстро, что её косы едва не свистели в воздухе.

Как только дверь в комнату захлопнулась, Уэнсдей резко повернулась к Вещи, который уже ждал её на столе, нервно перебирая пальцами.

— Говори, — приказала она. — Каждое слово, каждый жест. Что они обсуждали в кабинете Уимс, пока я была занята выслушиванием басен Блэка?

Вещь начал стремительно жестикулировать. Он описал обстановку, холодность Уимс и то, как Анна Вайт вошла в роль невинной овечки. Но когда он дошел до момента появления Гомеса и Мортиши, его движения стали более медленными. Он показал, как Гомес кружил вокруг Анны, как Мортиша сравнивала её чистоту с «изысканной трагедией» и как оба родителя признали её идеальное сходство с Александром.

— «Поразительная чистота»? — Уэнсдей повторила слова матери, и её голос прозвучал как хруст кости. — Они сравнивали их? Считали их одинаково безупречными?

Она со свистом выдохнула и отвернулась к окну. Вещь виновато опустил указательный палец. Уэнсдей чувствовала, как внутри всё сжимается. Её родители купились на эту театральную постановку. Или, что еще хуже, они видели что-то, чего не видела она.

— Это возмутительно, — прошипела она. — Видимо, белизна Анны Вайт просто ослепила их.

Тем временем на другой половине комнаты Энид полностью выпала из реальности. Она растянулась на своей яркой кровати, уткнувшись в телефон. Её лицо подсвечивалось розовым экраном, а на губах блуждала мечтательная улыбка.

— Ого, Уэнсдей, ты только посмотри, что Аякс пишет! — Энид хихикнула. — Он говорит, что после взрыва Пагсли все в мужском корпусе только и обсуждают, что твоя семья — это «ходячий хаос». Я ответила, что сплю с открытым глазом!

Уэнсдей даже не повернула головы. — Энид, твой цифровой флирт сейчас неуместен. Блэк в вашем чате. Он видит всё.

— Ой, да ладно тебе! — Энид на мгновение оторвалась от переписки. — Блэк молчит. Ксавьер написал, что Александр сейчас распаковывает винил и делает вид, что нас не существует. Может, он просто странный аристократ, который хочет вписаться?

Уэнсдей медленно повернулась к подруге. Её глаза были холодными. — Он не хочет вписаться, Энид. Он хочет, чтобы мы расслабились. А Анна Вайт... она — идеальный белый шум. Чистота не бывает естественной. И я соскребу эту белизну, даже если мне придется использовать скальпель.

Уэнсдей подошла к своей печатной машинке и резко вставила чистый лист, собираясь выпустить поток мыслей на бумагу. Но не успела она ударить по клавишам, как тишину разорвал вскрик.

Энид подпрыгнула на кровати, выронив телефон. Тот глухо ударился о ковер, но она даже не заметила этого. Она смотрела на Уэнсдей широко раскрытыми, полными внезапного осознания глазами.

— Уэнсдей... — голос Энид сорвался на шепот. Она начала нервно оглядываться по сторонам, будто стены комнаты могли их подслушивать. — Подожди. Ты сказала... инициалы «А. В.». На том листке в июне. «КОНЕЦ? А. В.».

Она сглотнула, её лицо побледнело. — Но «А. В.»... это же Анна Вайт! Но... — Энид задрожала, — Уэнсдей, её же не было в прошлом учебном году! Она приехала только сегодня, мы все это видели! Она никак не могла оставить тебе это послание в июне. Её физически здесь не было!

Уэнсдей замерла, её пальцы зависли над клавишами «Q» и «W». В комнате повисла такая мертвая тишина, что было слышно, как бьется сердце Энид.

Логическая ловушка захлопнулась. Если Анна — это «А. В.», значит, она была в Неверморе задолго до своего официального перевода. Или кто-то другой играл её именем еще три месяца назад.

Глава: В тени ночных лепестков

Осознание, брошенное Энид в тишине «Офелия-холл», застыло в воздухе липким, невидимым туманом. Уэнсдей смотрела на свои пальцы, замершие над клавишами печатной машинки. «А. В.». Анна Вайт. Имя, которое не должно было существовать в стенах Невермора три месяца назад, теперь жгло бумагу невидимым пламенем.

— Время теорий исчерпано, Энид, — чеканно произнесла Уэнсдей. Её голос прозвучал как удар метронома в пустом склепе. — Пора переходить к анатомии. Собирайся. Полночь требует присутствия.

Путь к тайному залу библиотеки пролегал через коридоры, затянутые паутиной теней. Потайной спуск встретил их запахом вековой пыли и холодного камня. Подземелье «Белладонны» в этот час выглядело особенно зловеще: факелы в кованых держателях нервно подрагивали, бросая на грубые стены длинные, ломаные тени, которые казались живыми участниками собрания.

В центре зала, за массивным дубовым столом, испещренным шрамами от ножей, уже собрался костяк общества. Бьянка Барклей стояла, оперевшись на край стола; свет пламени золотил её сиреневую чешую на шее. Йоко, скрытая за темными очками, лениво перебирала карты, но её бледные пальцы двигались слишком резко. Кент и Дивина застыли в тени колонн, а Аякс нервно крутил в руках край своей шапки.

Последним в круг света вошел Ксавье. Его лицо казалось высеченным из мела. Он был один. Все головы синхронно повернулись к нему, ожидая увидеть за его спиной высокую фигуру, но дверной проем оставался пуст.

— А где твой новый теневой напарник? — с нескрываемым ядом спросила Бьянка. — Мы полагали, что «Темный Принц» теперь сопровождает тебя даже в самых интимных кошмарах.

Ксавье не успел ответить. Тишину подземелья разорвал многоголосый, сухой хор вибраций. Телефоны в карманах «беладонцев» одновременно ожили, как испуганные насекомые. Энид с дрожью выхватила свой смартфон.

— Это... сообщение в «Belladonna Secret», — прошептала она. — От Александра.

На дисплее высветилось:

«Даю вам возможность пообсуждать меня без моего участия».

Следом вспыхнуло системное уведомление:

«Пользователь Александр Блэк изменил имя на: Темный Принц Невермора».

— Он?.. — Энид едва сдерживала слезы, её лицо подсветилось мертвенным неоном экрана. — Только я... только в закрытом чате этим летом, я в шутку использовала это имя. Это значит, он знает всё, о чем мы переписывались! Каждое слово...

— Он не в мыслях, Энид. Он в системе, которую вы сами создали, — холодно отозвалась Уэнсдей. Она вышла в центр круга, и её тень накрыла стол, погасив блеск в глазах Бьянки.

Бьянка раздраженно тряхнула головой, пытаясь сбросить оцепенение. — Довольно мистики. Йоко, ты делишь комнату с этой девицей. Анна Вайт — она такая же «стерильная» аномалия, как и Блэк?

Йоко поправила очки, её голос звучал отстраненно: — Она на удивление... обычная. Светлая, добрая. Помогла мне разобрать вещи, угостила травяным чаем. Если она и скрывает под кроватью скелеты, то они, должно быть, тщательно вымыты.

— Обычная? — голос Уэнсдей прозвучал как удар хирургического скальпеля о цинковый стол. — В этом мире нет ничего «обычного», что носило бы имя Анны Вайт.

Уэнсдей обвела присутствующих взглядом патологоанатома.

— В мой последний день в школе, в июне, я видела на пальце Александра Блэка перстень: кованый терновый венец и буква «V». И в тот же самый час в каретке моей печатной машинки материализовалась записка: «КОНЕЦ? А. В.». Летом, когда он без приглашения ворвался в тишину нашего поместья, кольцо исчезло. Он стирал улики. Но сегодня... сегодня их маски разбились.

Она сделала паузу, и в этой тишине отчетливо было слышно, как в глубине подземелья падает капля воды.

— Когда они встретились на ступенях, воздух между ними стал плотным, как формалин. Я видела, как безупречный аристократизм Блэка осыпался пылью. Его зрачки выдали шок, который не скрыть ни за какими манерами. А Анна... она выглядела как осужденный, встретивший своего палача. Это не знакомство двух новеньких. Это воссоединение двух призраков, которые когда-то сожгли свой мир дотла.

Ксавье подошел ближе. — И каков наш план?

— Мы разделимся, — произнесла Уэнсдей, глядя в темноту коридора. — Вы продолжите изображать общество «Белладонны» и понаблюдаете за Анной. Её «доброта» — это тонкая корка льда на глубоком омуте. Изучайте трещины. А я... я попробую реанимировать свои видения. Если Блэк заблокировал мне путь к будущему, значит, я найду способ прорваться к его прошлому.

Она развернулась и пошла прочь из зала. Тень Уэнсдей скользила по камням, медленно растворяясь в непроглядном мраке подземелья.

Глава: Чёрный ритуал и цифровой занавес

Вернувшись в «Офелия-холл», Энид не стала включать свет. Розовое сияние её смартфона в темноте комнаты казалось тревожным сигналом бедствия. Она сидела на кровати, поджав ноги, и её пальцы лихорадочно летали по экрану.

— Я должна это убрать, Уэнсдей... — бормотала она, и её голос дрожал от подступающей истерики. — Если он видит это сейчас, он увидит и то, что я писала в июле. Весь этот бред про «Принца»... Это слишком личное. Слишком унизительно.

Энид быстро прокручивала бесконечную ленту чата, пока не нашла те самые сообщения. Вот оно. Июль, три часа ночи, её признания о том, как загадочно выглядит Блэк на тех немногих фото, что ей удалось найти. Она зажала пальцем сообщение, ожидая привычное меню, но вместо кнопки «Удалить» на экране возникло системное окно, холодное и серое:

«Действие заблокировано администратором сервера».

— Что?.. — Энид попробовала еще раз. Затем другое сообщение. Результат был тот же. — Уэнсдей! Он закрыл доступ. Я не могу удалить ни одного слова! Он... он словно зацементировал эту переписку. Теперь это не чат, это досье.

Уэнсдей не ответила. Она даже не повернулась. В центре комнаты, на свободном от пестрых ковров участке пола, она методично расставляла тяжелые черные свечи. Вещь помогал ей, ловко перебегая от одной свечи к другой и выравнивая их по идеальному кругу. Запах застывшего воска и горькой полыни начал вытеснять привычный аромат девичьей комнаты.

— Оставь технику в покое, Энид, — глухо произнесла Уэнсдей. — Ты пытаешься стереть следы на песке, когда за тобой наблюдают со спутника. Это бессмысленно.

Уэнсдей села в центр круга, скрестив ноги. В её руках был тот самый клочок бумаги из печатной машинки: «КОНЕЦ? А. В.». Бумага была сухой и желтоватой, как кожа мертвеца. Она закрыла глаза, стараясь вызвать внутри ту самую искру, которая обычно бросала её в пучину видений.

Она вызвала в памяти образ перстня: терновый венец, впивающийся в металл. Затем — лицо Александра, его сузившиеся зрачки на ступенях Невермора. И, наконец, Анну. Её белизну, её «обреченную покорность». Уэнсдей заставила себя прочувствовать тот электрический разряд, что прошел между ними

Она ждала удара. Ждала, что реальность расколется, обнажая прошлое.

Прошла минута. Пять минут. Свечи горели ровно, их пламя даже не колыхалось. Пустота. Глухая, издевательская тишина внутри сознания.

— Ничего, — прошептала Уэнсдей, и в её голосе впервые прорезалась нотка истинного отчаяния. — Мои видения... они не просто молчат. Они словно наткнулись на стену.

— Уэнсдей? — голос Энид прозвучал странно, в нем не было привычной суетливости, только чистый, первобытный страх.

Уэнсдей медленно открыла глаза. Она всё еще сидела в кругу свечей, сжимая записку.

— Что такое, Энид? Я же сказала — ритуал не сработал.

— Твое лицо... — Энид медленно сползла с кровати, указывая дрожащим пальцем на подругу. — Уэнсдей, что это у тебя на лице?

Уэнсдей нахмурилась и коснулась щеки. Пальцы ощутили странную, неестественную влагу. Она поднесла руку к свету свечи. Жидкость была густой, вязкой и абсолютно черной, как типографская краска или старая кровь.

Из её глаз, не переставая, медленно стекали две угольно-черные струи. Это не были слезы боли или печали. Это была тьма, которая не нашла выхода в видении и теперь просачивалась сквозь неё, отравляя саму оболочку.

— Похоже, — произнесла Уэнсдей, глядя на свои испачканные пальцы с пугающим спокойствием, — Блэк не просто заблокировал чат. Он заблокировал меня.

Черные слезы продолжали капать на записку «КОНЕЦ?», медленно растворяя буквы «А. В.».

Глава: Искусство быть безупречной

Сентябрь в Неверморе окончательно сбросил маску гостеприимства. Утро встретило учеников низким, свинцовым небом, которое, казалось, цеплялось за острые шпили академии. Мелкий, колючий дождь превратил внутренний двор в лабиринт из луж и скользкой гальки. Воздух в коридорах стал тяжелым, пахнущим сырым камнем и старым деревом, а сквозняки гуляли под сводами, заставляя пламя факелов в нишах испуганно дрожать.

Для Уэнсдей это утро началось с запаха гари и привкуса железа на губах. Ночные черные слезы оставили едва заметные, темные ореолы вокруг глаз, которые она не стала скрывать — они лишь подчеркивали её мертвенную бледность. Школьная рутина поглотила академию, но в этой рутине Анна Вайт сияла, как инородное тело.

На Ботанике, в душной оранжерее, где капли дождя оглушительно барабанили по стеклянному куполу, атмосфера изменилась. После исчезновения мисс Торнхилл кафедру занял новый профессор — доктор Сильванус. Это был сухой, невероятно высокий мужчина с кожей, напоминающей кору старого вяза, и тонкими, вечно испачканными в земле пальцами. Он не любил лишних слов, предпочитая слушать шелест листьев, а не болтовню учеников.

Пока остальные ребята с опаской обходили стороной плюющуюся кактусовую лозу, Анна подошла к ней и мягко коснулась колючего стебля. Растение, обычно готовое откусить палец любому, внезапно затихло и почти ласково обвилось вокруг её запястья. Даже доктор Сильванус оторвался от своих записей, одобрительно приподняв кустистую бровь.

— Им просто не хватает немного внимания, — лучезарно улыбнулась Анна профессору, поглаживая ядовитые шипы так, словно это была шерсть котенка.

Уэнсдей, стоявшая у соседнего верстака, наблюдала за этим через пелену усталости. Её собственные руки всё еще подрагивали после ночного ритуала, а внутри зияла пустота — её дар молчал. Она видела, как Анна ловко орудует садовыми ножницами. Её движения были выверенными, артистичными. Она словно знала анатомию каждого сорняка в этом зале. Или, что вероятнее, она знала, как заставить их подчиняться.

На перемене в коридорах Анна стала центром притяжения. Она не просто влилась в коллектив — она его возглавила, не прилагая к этому никаких усилий. Энид буквально светилась рядом с ней, полностью забыв о ночном ужасе с заблокированным чатом. Магия присутствия Анны действовала на оборотня как успокоительное.

Они шли под руку, и их смех колокольчиком разлетался по мрачным сводам.

— ...И тогда Аякс просто окаменел от неловкости! — хихикала Энид, активно жестикулируя. — Представляешь, он пытался приготовить мне сюрприз, но в итоге перепутал специи!

— О, это так мило, Энид, — Анна сочувственно сжала её ладонь. Голос её был мягким, как бархат, и в нем не было ни капли той ледяной тоски, которую Уэнсдей видела на ступенях. — Мужчины такие неуклюжие, когда пытаются быть романтиками. Но ведь именно за это мы их и ценим, правда? Кстати, этот оттенок лака просто идеально подчеркивает твой темперамент.

Уэнсдей, идущая в паре шагов позади, чувствовала, как её скулы сводит от этой патоки. Анна знала всё: последние сплетни о сиренах, тонкости отношений оборотней и даже то, какой парфюм предпочитает Йоко. Она была «своей» для каждого. Идеальный фасад, за которым не было видно ни одной трещины.

Но Уэнсдей помнила черные слезы на своих щеках. Она знала, что за этой «безупречностью» скрывается нечто, способное сломать саму суть провидца.

Внезапно Анна остановилась и обернулась. Её взгляд встретился со взглядом Уэнсдей. На секунду маска доброты соскользнула, обнажая ту самую «обреченную покорность», а затем Анна сделала шаг к Аддамс.

— Уэнсдей, дорогая, — тихо произнесла она, так, чтобы Энид не слышала. — Ты выглядишь... неважно. Плохо спалось? Знаешь, иногда ночные тени оставляют слишком глубокие следы. Не стоит пытаться смотреть туда, где свет уже выгорел.

Она протянула руку, словно хотела коснуться плеча Уэнсдей, но та резко отступила.

— Мои тени — это моя забота, Вайт, — прошипела Уэнсдей. — Лучше следи за своими. Твой «белый шум» начинает давать помехи.

Анна лишь загадочно улыбнулась и, вновь подхватив Энид под руку, скрылась в толпе учеников, оставив Уэнсдей в окружении холодного сквозняка и запаха травяного чая, который теперь казался ей запахом опасности.

Глава: Шахматы на задних партах

В классе Истории Изгоев стояла сонная, давящая духота. Тяжелые шторы были задернуты, чтобы отсечь серый шум дождя, и в полумраке кабинета скрип перьев напоминал копошение насекомых под корой старого дерева. Где-то на задних рядах приглушенно перешептывались сирены, их голоса сливались в монотонный гул, усыпляющий бдительность.

Уэнсдей сидела за своей партой, прямая и неподвижная, словно надгробный памятник. Ночные черные слезы оставили после себя жжение в уголках глаз, и каждый звук казался ей слишком резким. Рядом с ней, нарушая её личное пространство, устроилась Анна. От неё исходил аромат ледяной мяты и чего-то приторно-сладкого — запах, который Уэнсдей теперь ассоциировала с опасностью более явной, чем яд мандрагоры.

Двери класса открылись без единого скрипа, впустив струю холодного, влажного воздуха. Вошел Александр Блэк. Капли дождя на его темных плечах блестели в свете ламп, как рассыпанные алмазы. Он выглядел, как всегда, безупречно: идеально выглаженная форма, уверенный, почти хищный взгляд. Проходя к своему месту, он одаривал девушек, которые провожали его восторженными вздохами, мягкой, едва уловимой улыбкой. Эта улыбка была его главным оружием — от неё ученицы начинали краснеть и прятать глаза, не замечая льда в глубине его зрачков. Блэк сел в тени задних рядов, мгновенно растворившись в интерьере, но Уэнсдей кожей чувствовала его взгляд, направленный в затылок.

Анна наклонилась к Уэнсдей, понизив голос до доверительного шепота. В этом движении было столько фальшивой близости, что Уэнсдей едва подавила желание достать нож.

— Знаешь, Уэнсдей, я слышала, ты не очень жалуешь новичков, — произнесла Анна, и её голос был подобен шелку, скользящему по лезвию. — Но я правда хочу, чтобы мы поладили. Энид столько о тебе рассказывала... Ты кажешься мне такой глубокой. Как озеро, скованное льдом.

Уэнсдей медленно, с механической точностью повернула к ней голову. Её глаза, всё еще воспаленные после ритуала, были похожи на два черных провала.

— Озера, скованные льдом, часто скрывают трупы тех, кто пытался проверить их глубину, Анна, — ответила она голосом, лишенным интонаций.

Анна ни на секунду не смутилась. Напротив, она мягко рассмеялась, и этот смех был полон такого искреннего дружелюбия, что оно само по себе казалось извращением.

— Остроумно. Александр... он тоже кажется мне человеком со специфическим вкусом. Наверное, в этой школе только вы двое по-настоящему выделяетесь из толпы.

— Ты едва его знаешь, — отрезала Уэнсдей, чувствуя, как внутри ворочается холодное подозрение. Анна упомянула его так легко, словно они не пытались уничтожить друг друга взглядами на ступенях.

— Иногда достаточно одного взгляда, чтобы понять масштаб личности, — Анна улыбнулась еще шире, и в её взгляде на миг блеснул острый интеллект, который она так тщательно прятала за разговорами о лаках и парфюме. — Мы ведь обе понимаем, что этот учебный год не будет скучным, не так ли? У каждого из нас есть свои секреты, Уэнсдей. И свои... методы их хранения.

В этот момент учитель постучал по столу, призывая к тишине, и класс погрузился в лекцию о восстаниях девятнадцатого века. Но Уэнсдей уже не слушала. Она знала: Анна Вайт начала свою игру. И первый ход был сделан не на доске, а прямо здесь, в зоне её досягаемости.

Глава: Вкус стерильного холода

Звонок с урока Истории Изгоев прозвучал как избавление. Уэнсдей первой покинула класс, не дожидаясь, пока Анна снова попытается затянуть её в сети своих «искренних» бесед. Тяжелые дубовые двери столовой распахнулись, впуская её в гул сотен голосов. Шум отражался от высоких готических сводов, сливаясь в монотонный гул, который Уэнсдей обычно находила терпимым лишь в малых дозах. Сегодня же он казался ей особенно навязчивым, словно белый шум, призванный скрыть нечто важное.

За длинным столом «Белладонны» сегодня был полный сбор. Бьянка с непроницаемым видом королевы что-то холодно выговаривала Кенту, который виновато ковырял вилкой салат. Дивина и Йоко о чем-то негромко переговаривались, время от времени бросая короткие, оценивающие взгляды на Анну. Последняя сидела между Энид и Аяксом; Энид увлеченно показывала ей что-то в телефоне, а Аякс, судя по его расслабленной позе, уже вполне привык к присутствию новой «солнечной» подруги. Ксавье сидел чуть в отдалении, выглядя еще более бледным, чем утром — его кисти рук были испачканы углем, а взгляд блуждал где-то вне этого зала.

А в центре этого круга, словно неподвижная ось вращения, замер Александр Блэк. Он смотрел в свою чашку чая с видом скучающего божества, полностью игнорируя суету вокруг. От него веяло таким спокойствием, что казалось, пространство вокруг его стула замерзало.

Уэнсдей не торопилась занимать свое место. Она плавно, словно тень, свернула к дальнему углу, где за маленьким круглым столиком обосновались Пагсли и Юджин. После вчерашнего «перформанса» с конденсатором Директор Уимс назначила им неделю исправительных работ под надзором доктора Сильвануса. Оба выглядели слегка помятыми, с пятнами земли на форме, но в глазах у них горел огонь фанатичного исследования, который Уэнсдей знала слишком хорошо.

Они сидели, низко склонившись над тарелками, их губы едва шевелились, обмениваясь формулами смерти. — ...если использовать пыльцу плотоядного плюща вместо серы... — шептал Юджин, поправляя очки. — ...тогда детонация будет бесшумной, но липкой, — так же тихо отозвался Пагсли, не поднимая глаз от пюре.

Уэнсдей остановилась рядом, накрыв их заговорщическое собрание своей темной фигурой. Вещь на её плече настороженно приподнял указательный палец, сканируя зал.

— Надеюсь, ваша следующая демонстрация не превратит это крыло школы в пыль, — произнесла она вместо приветствия. — Мать будет разочарована, если ей пришлют Пагсли в почтовом конверте.

Брат вскинул на неё восторженный взгляд, а Юджин поправил очки, которые после работы в оранжерее постоянно сползали на кончик носа.

— Юджин, — тихо произнесла она, заставляя его отвлечься от схемы, которую он чертил на засаленной салфетке. — Давай вернемся к тому вечеру в лесу. Когда Хайд на тебя напал.

Юджин вздрогнул. Шрам на его лице, оставленный когтями монстра, кажется, даже потемнел от воспоминаний. Пагсли перестал жевать, почуяв перемену в настроении сестры.

— Я помню Хайда, — глухо отозвался Юджин. — Его невозможно забыть. Тот запах гнили и рык... Но, Уэнсдей, перед тем как он прыгнул, произошло нечто странное. Лес словно вымер. Птицы замолчали одновременно. И туман... он не наползал, он просто возник из ниоткуда. Холодный, почти осязаемый.

Уэнсдей наклонилась ближе, её голос стал едва слышным шелестом. — Кроме Хайда. Ты видел кого-то еще? Тень? Человека, который стоял достаточно далеко, чтобы монстр его не тронул, но достаточно близко, чтобы наблюдать?

Юджин нахмурился, мучительно восстанавливая хронологию тех кровавых секунд. — Там был кто-то... Позже. Когда я уже не мог пошевелиться, а мир вокруг начал гаснуть. Я слышал шаги. Очень спокойные. Не бег медиков, не тяжелую походку Хайда. Кто-то подошел совсем близко. И этот запах...

— Какой запах, Юджин? — вкрадчиво спросила она.

— Стерильность. Знаешь, как пахнет в лаборатории, где нет ни пылинки? Очень чистый, химический холод. Этот кто-то просто стоял надо мной. Я не мог открыть глаза, но я чувствовал взгляд. Он был... тяжелым. А потом я провалился в темноту и очнулся уже в больнице спустя недели.

Уэнсдей медленно выпрямилась. Её взгляд невольно метнулся к центральному столу, где Александр Блэк всё так же изучал свой чай.

— Он наблюдал за твоей смертью, — заключила она. — Или проверял, насколько ты живуч.

— Если хочешь, мы можем испытать на нем «жужжащую артиллерию», — предложил Пагсли, его глаза хищно блеснули. — Юджин сказал, что пчелы могут нести не только заряды, но и маячки.

— Не сейчас, — отрезала Уэнсдей. — Александр Блэк чувствует чужое внимание кожей. Продолжайте свои «ботанические изыскания». Если нам повезет, Сильванус настолько увлечен своими корнями, что не заметит, как вы соберете в его оранжерее нечто по-настоящему взрывоопасное.

Она развернулась и направилась к столу «Белладонны». Анна заметила её приближение и радостно замахала рукой, приглашая сесть рядом, сияя своей безупречной, фарфоровой улыбкой. Уэнсдей шла, глядя прямо в затылок Александра Блэка. Она чувствовала, как «стерильный холод», о котором говорил Юджин, начинает заполнять и этот зал, превращая обед в препарирование реальности.

Глава: Кольцо из белого шелка

После обеда школа погрузилась в зыбкие сумерки вечерних дополнительных занятий. Уэнсдей, игнорируя шумные компании в коридорах, направилась к мастерской Ксавье. Дождь снаружи усилился, превращая замок в серую крепость, отрезанную от остального мира стеной воды. Коридоры, ведущие к художественному крылу, казались бесконечными, а эхо её собственных шагов — слишком громким.

Она вошла в мастерскую бесшумно, словно сквозняк. Ксавье стоял перед огромным холстом, подсвеченным лишь парой тусклых ламп, чье мигание создавало иллюзию движения на полотне. Чёрный туман на картине казался живым, он клубился и выплескивался за края подрамника. Уэнсдей подошла ближе, всматриваясь в хаос мазков, которые так пугающе точно напоминали описание Юджина.

— Юджин видел это, Ксавье, — тихо произнесла она, и её голос утонул в шуме дождя за окном. — Тот же туман, тот же холод. И того, кто стоял в центре, наблюдая за его агонией.

Ксавье резко обернулся. Его лицо за день еще больше осунулось, а под глазами залегли такие глубокие тени, будто он сам пытался превратиться в один из своих эскизов.

— Я не могу это закончить, Уэнсдей. Каждый раз, когда я пытаюсь прорисовать лицо фигуры в центре, у меня ломаются кисти. Словно эта пустота... она обладает волей и не хочет, чтобы её видели. Блэк за стеной в нашей комнате просто сидит и молчит, но я чувствую, как его мысли просачиваются сквозь камни прямо в мои сны. Он препарирует моё сознание, Аддамс.

— Тогда перестань рисовать его мысли. Начни рисовать свои страхи, — посоветовала Уэнсдей, её взгляд скользнул по его дрожащим рукам. — Страх — более честный натурщик.

Она уже собиралась уходить, чувствуя, что мастерская перестала быть безопасным местом, когда тяжелая дверь со скрипом отворилась. Резкий сквозняк ворвался внутрь, заставив развешенные по стенам эскизы зашелестеть, словно крылья испуганных птиц.

В проеме стояла Анна Вайт. На ней был наброшен легкий кардиган поверх школьной формы, а в руках она сжимала новенький набор кистей и чистый альбом. В полумраке мастерской её белые волосы казались почти фосфоресцирующими, создавая ореол вокруг головы. Она замерла, широко раскрыв глаза и прижав альбом к груди.

— Ой! — выдохнула она, и на её лице отразилось безупречно сыгранное замешательство, за которым последовала понимающая, чуть лукавая улыбка. — Простите! Я совсем не хотела помешать вашей... романтической встрече.

Ксавье густо покраснел и резко отступил от холста, едва не опрокинув банку со скипидаром. — Это не... мы просто... — начал он, запинаясь, но Анна мягко перебила его, сделав уверенный шаг внутрь.

— Всё в порядке, Ксавье. Я понимаю. Директор Уимс сказала, что мне нужно выбрать внеклассное занятие, и я подумала, что рисование — это самый прекрасный способ выразить душу. Она направила меня к тебе, сказала, что ты лучший художник в Неверморе.

Она прошла в центр комнаты, обводя взглядом хаотичное нагромождение холстов. Уэнсдей стояла неподвижно, её взгляд был прикован к Анне. Она кожей чувствовала, что этот визит был спланирован так же тщательно, как и захват комнаты Александром.

— Какая... необычная атмосфера, — Анна остановилась перед картиной Ксавье, той самой, с черным туманом. Она долго всматривалась в него, и на мгновение её привычная маска «милой подруги» погасла, сменившись выражением глубокой, почти профессиональной оценки холодного хищника. — Столько тьмы в одном месте. Ксавье, это... сильно. Но разве тебе не хочется добавить сюда хоть немного света? Просто чтобы видеть, что именно ты пытаешься спрятать?

— Тьма самодостаточна, — ледяным тоном произнесла Уэнсдей, подходя ближе. — Ей не нужны декорации из солнечных лучей, чтобы быть реальной.

— Возможно, — Анна обернулась к ней, и её глаза в полумраке блеснули сталью. — Но в полной темноте легче всего потерять саму себя, Уэнсдей. Разве ты не боишься, что однажды туман перестанет быть просто краской на холсте и начнет диктовать тебе свои условия?

Она снова лучезарно улыбнулась и протянула Ксавье альбом. — Ну, так что, учитель? Найдется место для еще одной ученицы, или я действительно прервала нечто важное?

Ксавье посмотрел на Уэнсдей, ища поддержки, но та лишь молча развернулась к выходу. Она поняла ход Анны: та пришла не учиться. Она пришла оккупировать пространство, лишить Уэнсдей возможности говорить с единственным союзником без свидетелей.

Уэнсдей вышла под проливной дождь, чувствуя, как холодные капли обжигают лицо, смешиваясь с остатками ночных черных слез. С одной стороны — Александр Блэк, захвативший быт Ксавье. С другой — Анна Вайт, вошедшая в его искусство.

Кольцо сжималось, и оно было цвета безупречного белого шелка.

Глава: Розовая логика и дефекты химии

Уэнсдей вошла в комнату в тот момент, когда дождь на улице окончательно потерял всякое приличие, превратившись в яростный шторм. С её черного пальто на пол стекали струйки ледяной воды, оставляя за ней след, похожий на чернильную дорожку. Лицо её напоминало посмертную маску — настолько оно было застывшим, бледным и хранящим отпечаток того бессилия, которое она испытала в мастерской.

Энид, как обычно, представляла собой полную противоположность этому готическому трауру. Она уютно устроилась на своей половине комнаты, лежа на животе и болтая ногами в пушистых носках. Подсветка её телефона отражалась в глазах, пока она быстро строчила очередное сообщение Аяксу. Увидев вошедшую подругу, Энид приподняла одну бровь, оценивая масштаб «мокрого бедствия».

— Ты выглядишь так, будто только что выкопала кого-то очень разочарованного своим воскрешением, — заметила она, не отрываясь от экрана.

Уэнсдей проигнорировала шпильку, методично расстегивая пуговицы промокшего пальто. Её движения были резкими, почти механическими. Она подошла к своей «стене улик», где среди газетных вырезок уже красовались наброски Вещи и те самые, вызывающие зуд под кожей, инициалы «А. В.».

— Ситуация становится критической, — произнесла Уэнсдей, глядя на пустую карточку рядом с именем Александра Блэка. — Ксавье теряет рассудок. Его видения материализуются в виде густого черного тумана, который буквально пожирает его холсты. Он уверен, что Блэк не просто спит за стеной, а транслирует этот хаос ему прямо в мозг.

— Оу, бедный Ксавье... — Энид на мгновение оторвалась от телефона, в её голосе промелькнула мимолетная жалость. — Он всегда был слишком чувствительным.

— Это не чувствительность, это методичная психическая атака, — отрезала Уэнсдей. — Но это лишь часть проблемы. Только что в мастерскую явилась Анна Вайт. Она выбрала рисование как внеклассное занятие и буквально вломилась туда, заявив, что не хочет мешать нашей «романтической встрече».

Уэнсдей сбросила пальто на спинку стула, её скулы остро очертились в тусклом свете ламп.

— Она метит территорию, Энид. Она лишила меня доступа к Ксавье как к источнику информации, превратив его студию в свой филиал «солнечного света». Это стратегический захват и изоляция свидетеля.

Энид медленно отложила телефон на подушку. Она присела на кровати, и на её лице медленно, как проявляющееся фото, расплылась хитрая, почти победная улыбка.

— Подожди... — Энид подалась вперед. — Дай мне это переварить. Ты пришла к Ксавье. Вы были там одни, в полумраке, среди красок и тайн... И тут входит Анна — красивая, милая, безупречная Анна — и застает вас двоих. И ты сейчас так... эм... интенсивно злишься на то, что она там осталась?

— Я злюсь на то, что мой единственный информатор теперь под её круглосуточным надзором! — вспыхнула Уэнсдей, чьи пальцы судорожно сжались в кулаки.

Энид издала протяжный, многозначительный звук «М-м-м-м», который Уэнсдей ненавидела больше, чем поп-музыку.

— Похоже, Уэнсдей Аддамс... ревнует? — Энид хихикнула, прикрыв рот ладошкой, её глаза заискрились азартом. — О мой бог, это оно! Ты ревнуешь Ксавье к Анне! Поэтому она тебя так бесит. Не потому что она «шпионка», а потому что она перехватила внимание твоего главного фаната!

Уэнсдей медленно повернулась к подруге. Если бы взглядом можно было расщеплять атомы на составляющие, от Энид осталось бы только розовое облако пыли.

— Твоя способность превращать серьезное расследование в дешевый любовный роман для домохозяек достойна патологоанатомического исследования, Энид, — прошипела Уэнсдей. — Ревность — это химический дефект, свойственный слабым и неуравновешенным умам. Я говорю о безопасности школы и о том, что эти двое — Анна и Александр — ведут партию, правил которой мы не знаем.

— Ну конечно, конечно, — Энид снова схватила телефон, её пальцы зашевелились по экрану с удвоенной скоростью. — Так я и напишу Аяксу. «Уэнсдей в ярости, потому что новенькая переключила внимание художника на себя». Это же просто социальная бомба, Уэнсдей!

Уэнсдей со свистом выдохнула, подавляя желание запустить в телефон подруги чем-нибудь тяжелым. Она подошла к своей печатной машинке и с силой вставила чистый лист. Гулкий щелчок каретки прозвучал как выстрел.

— Пиши что хочешь. Но когда этот «солнечный свет» начнет выжигать тебе сетчатку, не надейся, что я предложу тебе повязку на глаза.

Она с силой ударила по клавишам, наполняя комнату агрессивным стрекотом. «Объект Анна Вайт: использует тактику социального доминирования для изоляции ключевых целей... Под подозрением: использование Ксавье Торпа в качестве ментального проводника для манипуляций Александра Блэка...»

Глава: Архитектура манипуляций

Прошла неделя, и Невермор, казалось, окончательно капитулировал перед очарованием Анны Вайт. Школьная рутина вошла в ту стадию, когда даже самые странные вещи становятся привычными, впитываясь в камни академии. По утрам коридоры наполнялись запахом сырого камня и крепкого кофе, а за высокими готическими окнами кружил всё тот же бесконечный серый туман, скрывающий очертания леса.

Коридоры старого корпуса в этот час напоминали внутренности уснувшего чудовища: холодные, гулкие и пропитанные ароматом вековой пыли. Уэнсдей Аддамс передвигалась по ним с грацией призрака, чьи шаги не тревожили даже самую чуткую пыль на паркете. Её мысли, упорядоченные и острые, как хирургические инструменты, были сосредоточены на Анне Вайт. В биографии этой девушки зияли пустоты, которые Уэнсдей намеревалась заполнить, чего бы ей это ни стоило — даже если бы пришлось вскрыть саму реальность.

Путь привел её к массивной дубовой двери мастерской Ксавье Торпа. Дверь была слегка приоткрыта, выпуская в коридор тонкую полоску тусклого света, пахнущую разбавителем для красок и старой тревогой. Уэнсдей замерла, вжавшись в нишу стены. Её черное пальто слилось с густыми тенями, превращая её в невидимого, лишенного дыхания наблюдателя.

Изнутри донесся голос Ксавье — ломкий, пропитанный тем сортом беспокойства, которое обычно предшествует либо великому свершению, либо катастрофе.

— Ты уверена, что это сработает? — спросил он, и Уэнсдей услышала сухой шорох холста. — Она не из тех, кто ценит обычные жесты. Цветы, пустые разговоры... это для неё как белый шум. Она просто пройдет мимо, не заметив.

— Поверь мне, — отозвался мягкий, обволакивающий голос Анны. В её интонациях слышалась странная, почти материнская уверенность, от которой у Уэнсдей потяжелели веки. — Ей не нужны жесты, Ксавье. Ей нужна твоя внутренняя опора. Твоя непоколебимость. Если ты позволишь себе хотя бы тень колебания, она почувствует это, как акула чувствует кровь, и просто раздавит тебя.

Уэнсдей прищурилась в темноте. «Раздавит». Это определение ей почти понравилось — оно было точным, если бы не контекст, ускользающий от её понимания.

— Ты должен доказать ей, что ты — её достойный партнер, а не просто очередной фанат, застывший в немом восторге, — продолжала Анна. По звуку легких шагов Уэнсдей поняла, что девушка расхаживает по мастерской, изучая работы Ксавье. — Сила притягивает силу. Ты должен стать для неё загадкой, которую ей захочется разгадать, а не открытой книгой на скучном языке.

— Но Блэк... — в голосе Ксавье прорезалась глухая неприязнь, смешанная с бессилием. — Этот парень постоянно крутится рядом. Он как тень, которую невозможно прогнать. Он молчит, но его присутствие перекрывает кислород.

Наступила короткая пауза. Уэнсдей затаила дыхание, ощущая, как внутри зашевелилось холодное, колючее любопытство.

— Забудь о Блэке, — голос Анны стал чуть суше, в нем промелькнул металл. — Александр — это стихия, с которой бесполезно бороться в лоб. Сосредоточься на ней. Только на ней. Я помогу тебе подобрать идеальный момент. Всё должно произойти так, чтобы у неё не осталось выбора, кроме как признать твою значимость.

Уэнсдей почувствовала, как по затылку пробежал знакомый холодок. «Подобрать момент», «не осталось выбора»... В её сознании, привыкшем искать во всём двойное дно, эти слова сложились в пугающую картину. Это не было похоже на дружеский совет. Это звучало как инструктаж перед захватом цели или планирование чего-то необратимого.

Она не видела лица Анны в этот миг, но могла поклясться, что та улыбается — той самой безупречной улыбкой, которая скрывает бездну. Уэнсдей не знала, что за стенами мастерской Анна Вайт всего лишь пытается вылепить из Ксавье того, кто сможет выдержать ледяной напор Аддамс. Для Уэнсдей это был сигнал к началу новой охоты.

Она бесшумно оттолкнулась от стены и исчезла в глубине коридора прежде, чем разговор внутри сменил тему. Если Анна Вайт решила играть в кукловода, она выбрала самого опасного зрителя в этом театре теней. И Уэнсдей не собиралась ждать, пока занавес поднимется.

Глава: Театр приманок

Тихо развернувшись и оставив позади мастерскую, наполненную шепотами Анны, Уэнсдей направилась во внутренний двор. Ей нужно было вдохнуть холодного воздуха, очищенного от запаха разбавителей и чужих амбиций.

Там её уже ждала Энид. Дождь почти стих, превратившись в едва уловимую морось, оставив после себя лишь тяжелую влажность и запах прелой листвы, поднимающийся от старых камней. Они стояли у каменной балюстрады, когда из главного входа вышла та самая пара, чья динамика теперь напоминала Уэнсдей сложный механизм с невидимыми шестеренками.

Ксавье и Анна шли в сторону библиотеки. Ксавье нёс её альбом для рисования, и в его походке появилась забытая уверенность. Заметив Уэнсдей, он на мгновение замедлил шаг и тепло улыбнулся ей — не той виноватой, затравленной улыбкой, что раньше, а открыто и дружелюбно, как человек, который наконец нашел твердую почву под ногами.

— Привет, Уэнсдей! Энид! — кивнул он, проходя мимо.

Анна, шедшая рядом, грациозно поправила кардиган и тоже кивнула девочкам, сияя своей безупречной, фарфоровой улыбкой. В её облике не было ни капли того жесткого кукловода, которого Уэнсдей слышала за дверью мастерской всего несколько минут назад.

Но в этот самый момент, когда Ксавье увлеченно рассказывал Анне о какой-то новой технике грунтовки, Анна едва заметно повернула голову. На ступенях школы, прислонившись к массивной колонне, затененной выступом крыши, стоял Александр Блэк. Он лениво листал старую книгу в потертом кожаном переплете, казалось, полностью погруженный в чтение.

Анна посмотрела прямо на него. Это был короткий, острый, почти вызывающий взгляд, лишенный всякого дружелюбия. В нём читалось холодное любопытство экспериментатора: «Ну и как долго ты сможешь сохранять это равнодушие? Заденет ли это тебя, Александр?» Она явно искала трещину в его безупречном фасаде, ждала вспышки ревности или хотя бы недовольного жеста, который подтвердил бы, что он всё еще человек, а не ледяная статуя.

Блэк, почувствовав этот взгляд, медленно перелистнул страницу. Бумага сухо зашуршала в тишине двора. Он не поднял головы, не шевельнулся, но уголок его губ едва заметно дрогнул в тени. Он знал, что на него смотрят. Он знал, что Анна использует Ксавье как приманку, как живой щит или разменную монету. И он продолжал играть роль скучающего зрителя, доводя её этим до безмолвного, скрытого за улыбкой бешенства.

После этой безмолвной дуэли во дворе в воздухе Невермора словно натянулась невидимая струна. Уэнсдей чувствовала это кожей — то самое затишье, которое всегда предшествует удару молнии. Энид всё ещё что-то щебетала про «исцеление Ксавье» и про то, как «Анна хорошо на него влияет», но её голос доносился до Уэнсдей словно сквозь слой ваты.

Уэнсдей провожала взглядом уходящую пару, думая о том, что в этой школе стало слишком много декораций и слишком мало правды. Анна Вайт была белым шумом, за которым скрывался крик. Александр Блэк был пустотой, которая этот крик поглощала. А Ксавье... Ксавье был всего лишь холстом, на котором они оба пытались написать свою версию финала.

— Идем, Энид, — прервала она восторги подруги. — Наблюдать за чужой дрессировкой становится утомительно. Нам нужно подготовить собственные ловушки.

Школьная рутина следующих дней напоминала Уэнсдей медленное погружение в болото, затянутое ряской фальшивого благополучия. Анна Вайт окончательно оккупировала социальное пространство академии. Её смех слышался в каждом коридоре, её советы по ботанике обсуждали даже угрюмые оборотни, а Ксавье... Ксавье превратился в её личную тень, добровольно запертую в золоченой клетке её внимания.

Александр Блэк же оставался монолитом. Он появлялся на занятиях вовремя, его ответы были пугающе точными, а его молчание — абсолютным. Он больше не смотрел на Уэнсдей. Он просто присутствовал, как гравитация, незаметно, но неотвратимо подчиняя себе всё вокруг.

Для Уэнсдей эта тишина была невыносима. Её дар, её единственное оружие, был заблокирован «стерильным холодом», который теперь ощущался как физическая преграда внутри её черепа.

Вечером четверга, когда небо над Невермором налилось цветом застарелого синяка, Уэнсдей снова начала приготовления.

— Ты с ума сошла, — прошептала Энид, наблюдая, как Уэнсдей расставляет на полу не свечи, а чаши с ледяной водой и солью, выстраивая геометрически выверенный контур. — Ты видела себя после прошлого раза? Твои глаза неделю были красными, а подушку пришлось сжечь, потому что чёрные пятна не отстирывались!

— Прошлый раз я пыталась постучать в дверь, — холодно отозвалась Уэнсдей, доставая из шкатулки старый, потемневший от времени аметист. — В этот раз я использую таран. Если Блэк установил блок, я пройду сквозь него, даже если мне придется выжечь собственные нервные окончания.

— Уэнсдей, пожалуйста, — Энид встала между ней и её импровизированным алтарем. В глазах оборотня застыли слезы. — Я чувствую это. Каждый раз, когда ты пытаешься «прорваться», ты словно бьешься головой о скалу. Прекрати, пока ты не сломала что-то внутри себя навсегда.

— Если я останусь слепой, я уже буду сломана, — Уэнсдей мягко, но непреклонно отодвинула подругу. — Садись на кровать и не прерывай круг. Чтобы ни случилось.

Она села в центр, сжав аметист в ладонях так сильно, что грани камня впились в кожу. Уэнсдей закрыла глаза и нырнула в собственную бездну.

На этот раз она не искала образы Анны или Александра. Она направила всю свою ментальную ярость, всё свое отчаяние в одну точку — в тот самый «белый шум», который теперь заменял ей пророческие видения. Она требовала отката реальности, она жаждала увидеть правду, скрытую за белизной.

Удар пришел беззвучно.

Это не было видением. Это была стена абсолютного, вакуумного ничто. В ушах раздался оглушительный, на грани ультразвука, свист, от которого кровь застыла в жилах. Перед глазами вспыхнул ослепительно-белый, стерильный свет, лишенный теней. Уэнсдей почувствовала, как её сознание буквально вышвыривает из собственной головы, словно тело стало чужеродным объектом, не имеющим права на доступ к истине.

Она не увидела прошлого. Она не увидела лиц. Только бесконечную, ледяную пустоту, которая пожирала её дар секунду за секундой.

Мир вокруг стал серым и расплывчатым. Уэнсдей захлебнулась воздухом, её тело выгнулось дугой, а пальцы судорожно впились в доски пола, скребя дерево до крови. Когда она рухнула обратно, её грудь едва вздымалась.

— Уэнсдей! — вскрик Энид донесся до неё будто из-под толщи воды.

Уэнсдей попыталась подняться, но мир вращался в безумном ритме. Она чувствовала странную, тяжелую влагу, стекающую по щекам. Она была гуще и теплее обычных слез. Она пахла старым металлом и печатной краской.

— О боже... — Энид упала перед ней на колени, закрыв рот руками.

Уэнсдей коснулась своего лица. Пальцы мгновенно стали угольно-черными. Из её глаз, не переставая, медленно и мучительно вытекали густые черные струи, пачкая пол и воротник школьной формы. Это были не слезы печали. Это была её собственная магия, которую некая внешняя сила превратила в гниль и заставила её тело отторгать.

— Ничего... — прохрипела Уэнсдей, глядя на свои почерневшие руки сквозь пелену. Каждое слово давалось ей с трудом, словно горло забило сажей. — Я ничего не увидела. Только белизну. Он... он не просто закрыл дверь. Он сжег мост.

— Это не мост, Уэнсдей! Это твои глаза! — Энид лихорадочно схватила полотенце, пыталась вытереть лицо подруги, но черные следы лишь размазывались, въедаясь в бледную кожу, как несмываемое клеймо позора.

Уэнсдей посмотрела в зеркало. Её взгляд был пустым, а по лицу бежали две глубокие траурные дорожки. Каждая попытка видения теперь превращалась в акт физического осквернения.

— Значит, зрение больше не мой инструмент, — прошептала она, и в её голосе, несмотря на слабость, прорезалась ледяная сталь. — Если Александр Блэк ослепил меня, я буду действовать на ощупь. И первое, чего я коснусь, будет его прошлое. Даже если мне придется искать его в могилах.

Глава: Траектория угрозы

Свинцовое небо Невермора сегодня напоминало надгробную плиту, придавившую верхушки вековых сосен. Туман, густой и липкий, выползал из леса, облизывая серыми языками мишени на стрельбище. Воздух застыл, пропитанный запахом хвои и сырого металла.

Уэнсдей шла по тропинке, ведущей к оранжереям, когда до её слуха донесся ритмичный, сухой треск — звук тетивы, рассекающей плотный воздух. Она замедлила шаг. Любопытство в её случае всегда было сродни инстинкту хищника. Свернув с тропы, она бесшумно скользнула в густое переплетение терновника. Шипы царапали черную ткань пальто, но она не шелохнулась, превратившись в неподвижное изваяние. После ночного фиаско с видением её глаза всё еще жгло, а под слоем пудры скрывались серые тени, но сейчас это не имело значения.

На огневом рубеже стояли двое. Александр Блэк напоминал тень, обретшую плотность. Каждое его движение было выверено до миллиметра, словно он не стрелял, а совершал мрачный ритуал. Ксавье рядом с ним выглядел воплощением хаоса: его плечи были напряжены, а взгляд метался от цели к напарнику.

— Ты слишком напрягаешь плечо, Торп, — голос Блэка прозвучал низко, почти сливаясь с рокотом ветра. — Тетива чувствует твой страх перед промахом. Стрельба — это капитуляция перед целью. Ты должен позволить стреле уйти, а не выталкивать её силой.

— Легко говорить тому, у кого вместо сердца — метроном, — огрызнулся Ксавье, опуская лук. — Не всем дано быть живым мертвецом без эмоций.

Блэк медленно повернул голову. Его глаза в тумане казались двумя ледяными провалами.

— Эмоции — это роскошь, которую ты не можешь себе позволить, если хочешь быть рядом с такой, как Аддамс. Она не терпит слабости, Ксавьер. А твои чувства — это всего лишь шум, мешающий прицелиться.

Блэк снова поднял лук, натянул стрелу до самой щеки, но в последний момент замер. Его взгляд всё еще был прикован к мишени, когда он произнес:

— Уэнсдей Аддамс, выходи. Это неприлично для девушки — прятаться в колючих кустах и подслушивать чужие разговоры. К тому же, ты портишь хвою своего пальто.

Ксавье вздрогнул, резко оборачиваясь к зарослям. Из серой мглы вышла Уэнсдей. Она медленно отряхнула невидимую пыль с рукава, её лицо оставалось непроницаемым, как застывший воск.

— Приличия — это кандалы для тех, кому нечего скрывать, — холодно ответила она. — К тому же, я не подслушивала. Я проводила аудит вашей некомпетентности. Ксавье, твой прицел сбит из-за избытка надежды. Это опасная патология.

Блэк наконец разжал пальцы, и стрела со свистом вонзилась точно в центр. Он повернулся к Уэнсдей с той самой вежливой, пустой улыбкой.

— И каков вердикт, мисс Аддамс? Моя «некомпетентность» соответствует вашим мрачным стандартам?

— Твоя точность избыточна, Блэк. Это наводит на мысли о том, что ты слишком долго тренировался убивать неодушевленные предметы. Или тех, кто не может дать отпор.

— Мир полон движущихся мишеней, Уэнсдей, — парировал он. — Я просто предпочитаю быть тем, кто выпускает стрелу, а не тем, кто её ждет. А ты, я вижу, предпочитаешь ждать в терновнике. Весьма... поэтично.

В этот момент за их спинами раздались легкие шаги. Анна появилась внезапно. В этом сером мире она выглядела как фарфоровая кукла, которую забыли в склепе: пугающе безупречная кожа и лук из светлого дерева в руках. Она подошла вплотную к Александру, почти игнорируя остальных.

— Александр, — её голос был мягким, как бархат. — Поможешь мне? Моя стрела вечно уходит влево. Покажешь, как правильно держать хват? У тебя это получается... завораживающе.

Блэк медленно опустил лук. Его улыбка не дрогнула, когда он посмотрел на неё — так смотрят на пыль, осевшую на старинный фолиант.

— Я польщен твоим доверием, Анна, — произнес он с безукоризненным спокойствием. — Но мой метод тебе не подойдет. Я не учу. Я просто поражаю цель. Но вот Ксавье — он прекрасный учитель. У него гораздо больше терпения к чужим ошибкам.

Блэк закинул колчан за спину. — Развлекайтесь. У меня есть дела поважнее. Я обещал Юджину и Пагсли помочь с их проектом по энтомологии. Ваш брат, Уэнсдей, на удивление талантлив в вопросах... анатомии насекомых.

Уэнсдей почувствовала, как внутри неё что-то сжалось. Упоминание Пагсли было прямой угрозой. Блэк втирался в доверие к её семье. Александр прошел мимо Анны, даже не задев её, и скрылся в тумане.

— Уэнсдей, может, постреляешь с нами? — Ксавье сделал шаг к ней, но Уэнсдей смерила его и Анну ледяным взглядом.

— Не буду вам мешать, — отрезала она. — Кажется, вам двоим есть о чем поговорить. Геометрия чувств и траектория стрел — увлекательная тема для тех, у кого много лишнего времени.

— Он всегда такой... занятой? — неловко спросила Анна, оборачиваясь вслед Уэнсдей. — Знаешь, я давно хотела поговорить с тобой о...

— Избавь меня от своих попыток наладить контакт, Анна, — перебила её Уэнсдей, уже уходя. — У меня аллергия на фальшивый интерес. И если Александр Блэк решит, что мой брат — удобная пешка в его игре, он обнаружит, что семейка Аддамс не играет по правилам.

Она зашагала прочь, чувствуя, как ярость придает её шагам чеканную твердость. Ей нужно было найти Пагсли прежде, чем Блэк научит его чему-то, что нельзя будет исправить.

Глава: Топливо для прошлого

Уэнсдей стремительно пересекала внутренний дворик. Её каблуки выбивали по камням чеканную дробь, напоминавшую телеграфный код о начале войны. В мыслях она уже составляла список допросов для Пагсли: ей нужно было выяснить, насколько глубоко Блэк запустил свои когти в её брата под предлогом «изучения насекомых». Она знала Александра достаточно, чтобы понимать: он ничего не делает просто так. Если он дарит внимание Пагсли, значит, он готовит почву для удара, который Уэнсдей не сможет парировать.

— Уэнсдей! Стой! Ты уже слышала?

Из-за угла, едва не сбив её с ног, вылетела Энид. Она была похожа на ходячий взрыв розового цвета: её берет сбился набок, а в руках она сжимала ярко-оранжевую листовку, которая в сером тумане казалась радиоактивной.

— Ты выглядишь так, будто планируешь массовое захоронение, — Энид притормозила, тяжело дыша. — Опять Ксавье? Или этот мрачный новенький испортил тебе утро?

— Моё утро было испорчено в момент моего рождения, Энид. А сейчас я просто спешу предотвратить семейную катастрофу, — холодно отозвалась Уэнсдей, пытаясь обойти подругу, чья энергия сегодня была чересчур навязчивой.

— Погоди! Это важно. Директор Уимс только что вывесила объявление. В этом году Дня Единения не будет! — Энид замахала листовкой перед носом Уэнсдей. — Сказала, что после прошлогоднего... ну, ты помнишь, воскрешения Крекстоуна, город Джерико и школа решили сделать перерыв. Отношения с нормисами сейчас... натянутые.

Уэнсдей на мгновение остановилась. Уголок её губ дрогнул в тени улыбки, которую обычные люди сочли бы за оскал хищника. — Уимс наконец-то проявила крупицу здравого смысла. Праздновать геноцид изгоев в компании нормисов, поедая попкорн, всегда было высшей степенью мазохизма.

— Ой, да ладно тебе, — Энид разочарованно вздохнула, прижимая листовку к груди. — Я понимаю, что Джозеф Крекстоун был чудовищем и всё такое, но всё-таки там было весело. Сахарная вата, эти нелепые шляпы, ярмарка... В этом была какая-то движуха! А теперь всё будет по-другому. Скучно и официально.

— Движуха, закончившаяся попыткой ритуального убийства, — напомнила Уэнсдей, её голос был сухим, как старый пергамент. — Что она придумала на замену? Публичную порку тех, кто скучает по ярмаркам?

— Почти! Костер Основателей, — Энид снова просияла. — Это чисто внутреннее событие Невермора. Никаких нормисов из города, только мы. Директор сказала, что мы будем жечь огромное чучело Старых Страхов. Знаешь, такая метафора: сжечь всё плохое, что случилось в прошлом году, и идти дальше. Очищение огнем.

Уэнсдей посмотрела на листовку. Идея сжечь что-то монументальное ей импонировала, но само название праздника отдавало излишним пафосом, который она презирала.

— Сжигать страхи — занятие для тех, у кого нет смелости смотреть им в глаза, — сухо произнесла она. — Но огонь хотя бы дает свет. В нем легче разглядеть тех, кто прячется в тени. Например, Анну Вайт и её странного покровителя Блэка.

— Кстати, про Анну! — Энид поправила берет, её глаза заблестели. — Я хотела предложить ей помочь с оформлением кострища. Она так круто рисует, Ксавье говорил, что её наброски просто нереальные. Ты её не видела?

— Она на стрельбище, — бросила Уэнсдей, возобновляя свой путь. Её шаг стал еще более решительным. — Пытается попасть в цель под присмотром Торпа. А я иду искать брата. Если Александр Блэк действительно «помогает» ему, боюсь, Костер Основателей может начаться раньше запланированного. И гореть на нем будет не только чучело.

Она оставила Энид посреди двора. В голове Уэнсдей уже складывался план: Костер Основателей — идеальный момент. В хаосе огня и теней Анна и Александр обязательно выдадут себя. Нужно только убедиться, что Пагсли не станет первой жертвой этого «очищающего» пламени.

Глава 32: Анатомия страха

Уэнсдей знала, где искать Юджина. Его «Гудящий улей» был единственным местом, где её брат мог чувствовать себя в безопасности и при этом заниматься чем-то по-настоящему деструктивным. Но по мере приближения к сараям она почувствовала, что привычный запах воска и сухих трав сменился резким, пороховым шлейфом.

Дверь лаборатории была приоткрыта. Изнутри не доносилось споров о породах пчел. Там царила тишина, прерываемая лишь мерным, пугающе синхронным гулом.

Уэнсдей бесшумно вошла внутри. Юджин стоял в центре комнаты с закрытыми глазами. Его пальцы едва заметно подрагивали, словно он перебирал невидимые струны. Над его ладонями в идеальном боевом строю застыл рой пчел. Они не просто летали — они двигались как единый, дисциплинированный механизм, выстраиваясь в сложные геометрические фигуры.

На столе перед Пагсли лежали развернутые чертежи. Это были детальные схемы миниатюрных капсул с детонаторами давления. Пагсли с азартом, который обычно приберегал для пыток кукол, прилаживал к восковому макету пчелы крошечное крепление.

— Если использовать облегченный сплав, — бормотал Пагсли, не замечая сестры, — пчела сохранит маневренность. А заряд термосиликата внутри превратит обычный укус в направленный взрыв. Блэк был прав: это идеальный способ доставки.

— И часто вы занимаетесь созданием высокотехнологичного оружия, пока ваш наставник отсутствует? — холодный голос Уэнсдей разрезал тишину.

Мальчики подпрыгнули. Рой над руками Юджина мгновенно рассыпался хаотичным облаком. Пагсли быстро накрыл чертежи ладонями, а Юджин густо покраснел, поправляя очки.

— Уэнсдей! — выдохнул он. — Ты всё не так поняла. Александр просто... он открыл мне глаза. Он сказал, что мой талант — это не дружба с насекомыми, а абсолютная власть над их жизнями. Что я и есть рой.

— А мне он оставил эти схемы, — добавил Пагсли, с гордостью вытягивая чертеж. — Посмотри, как можно оптимизировать улей. Это уже не биология, это артиллерия!

Уэнсдей подошла к столу, рассматривая чертежи взрывных капсул. Её взгляд был ледяным. — Блэк учит вас не защите, а искусству уничтожения. Это путь, который редко приводит к долголетию.

Юджин сделал шаг вперед. В его глазах читалось странное восхищение, смешанное с неразрешенным сомнением. — Уэнсдей, я спрашивал его... Спрашивал, почему он стоял в лесу и просто смотрел, как на меня нападает Хайд. Почему он сразу меня не защитил, если он такой сильный?

Уэнсдей замерла, ожидая услышать историю о трусости, но взгляд Юджина заставил её насторожиться.

— И что же он ответил? — тихо спросила она.

— Он усмехнулся, — Юджин опустил взгляд на свои руки, которые всё еще пахли дымом и воском. — Он спросил: «А почему ты сам этого не сделал?». Он сказал, что если бы он выскочил из кустов и спас меня, я бы так и остался слабым мальчиком, который прячется за чужими спинами. А теперь мне никогда больше не понадобится защита.

— Он назвал страх лучшим учителем, — подхватил Пагсли с фанатичным блеском в глазах. — Сказал, что в Неверморе хищникам не нужны няньки.

Уэнсдей почувствовала, как внутри всё закипает. Блэк не просто оставил им чертежи — он оставил им идеологию. Он превратил свое предательство в лесу в высший урок доблести, окончательно закрепив за собой статус их кумира.

— Александр Блэк не благотворитель, — отрезала она, направляясь к выходу. — Он дает вам силу, которую вы еще не способны осознать, превращая вас в свои инструменты. А я предпочитаю, чтобы мои инструменты оставались в моих руках.

Она вышла из «Улья», понимая, что битва за умы братьев проиграна. Блэк подготовил себе почву даже в свое отсутствие, превратив пострадавшего мальчика в преданного солдата.

Оставив позади тяжелый запах пороха и наэлектризованный воздух лаборатории, Уэнсдей направилась к главному корпусу. Мысль о том, что Александр Блэк за считанные дни превратил её брата из любителя насекомых в начинающего террориста, отдавалась в висках монотонным ритмом похоронного марша. Он действовал филигранно: не ломал волю, а подменял её, выстраивая новую иерархию, где страх был единственной валютой.

Столовая Невермора в вечерний час напоминала растревоженный муравейник, чей хаос был лишь прелюдией к чему-то более масштабному. Огромные стрельчатые окна потемнели, превратившись в черные зеркала, в которых дрожало отражение люстр. Воздух, пропитанный запахом жареного мяса и нарастающим гулом сотен голосов, казался слишком плотным. Главной темой, разумеется, был предстоящий Костер Основателей — ритуал, который в этом году обещал стать более пламенным, чем обычно.

За столом Белладонцев царило редкое оживление.

— Я слышала, в этом году чучело Старых Страхов будет высотой с трехэтажный дом! — воодушевленно делилась Энид, едва не опрокидывая стакан с соком. — Директор Уимс хочет, чтобы пламя было видно даже в Джерико. Пусть нормисы знают, что наши огни светят ярче их фонарей!

— Главное, чтобы никто не решил поджечь его раньше времени, — хмыкнул Аякс, лениво ковыряя вилкой в тарелке.

— А я считаю, это отличная идея, — вставила Дивина, переглядываясь с Кентом. — Старые традиции были слишком мрачными. Костер — это хотя бы красиво.

Анна Вайт, сидевша рядом с Ксавьером, выглядела непривычно тихой, но её глаза лихорадочно блестели. Она дождалась паузы в разговоре и мягко произнесла: — Бьянка, если нужно, я могла бы помочь с оформлением кострища или эскизами для чучела. В моей старой школе мы делали нечто подобное... Я неплохо рисую, Ксавьер подтвердит.

Ксавьер, чей взгляд был прикован к вошедшей в зал Уэнсдей, лишь рассеянно кивнул. Бьянка, как лидер клуба, окинула Анну оценивающим взглядом: — Лишние руки нам не помешают, Анна. Особенно те, что умеют держать карандаш. Завтра обсудим детали.

Уэнсдей опустилась на самый край стола, сохраняя дистанцию, достойную свежего трупа. Её тарелка оставалась нетронутой. Она не участвовала в общем веселье; её мысли всё еще возвращались к препарированным насекомым и той легкости, с которой Юджин принял философию жестокости.

В этот момент тяжелые дубовые двери столовой распахнулись с характерным стоном. В зале стало на несколько децибел тише — так затихает лес при приближении крупного хищника. Александр Блэк вошел с той небрежной уверенностью, которая заставляла окружающих невольно выпрямлять спины и проверять, застегнуты ли пуговицы.

Уэнсдей не пошевелилась, лишь её взгляд, холодный и острый, как лезвие скальпеля, зафиксировал его перемещение. Блэк не спешил к Белладонцам. Его путь пролегал мимо дальнего конца зала, где за маленьким столом притаились Юджин и Пагсли. Мальчики синхронно замерли, провожая его глазами с выражением, в котором читалось нечто среднее между благоговением и религиозным фанатизмом.

Александр на мгновение замедлил шаг. Он не остановился, не заговорил с ними, но слегка повернул голову. На его лице промелькнула та самая загадочная, почти заговорщицкая полуулыбка, и он коротко, едва заметно подмигнул Пагсли. Брат Уэнсдей тут же просиял, словно получил благословение самого Люцифера.

Блэк прошел дальше и сел на свободное место, чуть поодаль от основной группы. Он хранил молчание, как и Уэнсдей, но его присутствие ощущалось кожей, как тяжелый озон перед ударом молнии.

Уэнсдей заметила то, чего не видели увлеченные праздником изгои: Анна, продолжая обсуждать с Энид цвет лент, то и дело бросала мимолетные, вороватые взгляды на Александра. В этих взглядах не было простого любопытства — в них читалось ожидание команды. Блэк же оставался безучастным, словно его вообще не касались земные разговоры.

— Костер должен быть очищающим, — внезапно подала голос Йоко, поправляя свои неизменные темные очки. — Но иногда огонь высвечивает то, что лучше бы оставалось в темноте.

Уэнсдей посмотрела на вампиршу, затем перевела взгляд на Блэка, который как раз поймал её взор. Они не обменялись ни словом, но в этой тишине прозвучало больше угроз, чем во всех детективных романах в библиотеке Невермора. Уэнсдей знала: Блэк играет с её семьей, Анна играет с Белладонцами, и все эти нити сплетаются в фитиль, ведущий к одному пламени — Костру Основателей. И, судя по чертежам в кармане Пагсли, этот костер обещал быть по-настоящему взрывным.

Ритм печатной ленты

В Офелия-холл вечер наступил гораздо раньше, чем в остальной академии. Разноцветный витраж «паутины» пропускал лишь скудный лунный свет, который на половине Энид дробился на кислотно-розовые блики, а на половине Уэнсдей превращался в глубокие, бархатистые тени, поглощающие всякую надежду на уют.

Энид лежала на своей кровати, уткнувшись в телефон. Экран подсвечивал её лицо, а пальцы с бешеной скоростью летали по клавиатуре, рассылая уведомления по чатам.

— Ты просто не представляешь, какой охват у поста про Костер! — восторженно пробормотала она, не поднимая глаз. — Весь Невермор только об этом и пишет. Дивина уже подбирает музыку, а Аякс обещал помочь с установкой каркаса... Уэнсдей, ты меня слышишь?

Ответом ей был лишь сухой, методичный стук печатной машинки. Так-так-так-дзинь. Уэнсдей сидела за своим столом, выпрямив спину так, будто в её позвоночник был вшит стальной штырь. Каждый удар по клавишам был для неё способом упорядочить хаос, который Александр Блэк так старательно вносил в её жизнь.

*«День тридцать второй. Академия Невермор превращается в декорацию для дешевого фарса под названием "Костер Основателей". Пока остальные предвкушают запах гари и дешевого зефира, я чувствую запах настоящей катастрофы.

Александр Блэк перешел от вежливых визитов в наше поместье к прямой вербовке. Его тактика работы с Юджином и Пагсли безупречна в своей жестокости: он не просто показал им чертежи миниатюрных бомб, он отравил их разум философией хищника. Сделав свое предательство в лесу "высшим уроком самообороны", он превратил Юджина из жертвы в фанатика.

И Анна... Девушка с лицом фарфоровой куклы и дисциплиной профессионального киллера. Её взгляды на Блэка в столовой были лишены подростковой влюбленности — это была субординация. Она втирается в доверие к Белладонцам через эскизы и фальшивые улыбки, пока Александр готовит почву для чего-то более монументального, чем просто сожжение чучела».*

Уэнсдей на мгновение замерла, глядя на свежеотпечатанную строку. В её сознании всплыло лицо Блэка, когда тот подмигнул Пагсли. Это движение, лишенное его обычной стерильной холодности, было сигналом. Паролем, который понимали только они трое.

— Уэнсдей, — Энид наконец отложила телефон и перевернулась на живот, глядя на подругу. — Ты весь вечер какая-то... еще более колючая, чем обычно. Это из-за того, что Анна будет помогать Бьянке с Костром? Или из-за того, как Блэк «дрессирует» твоего брата в Улье?

Уэнсдей вытащила лист из машинки и аккуратно положила его в папку, где уже хранились записи о перстне с литерой «V» и странных нейротоксинах.

— Меня не беспокоят праздничные декорации, Энид. Меня беспокоит то, что происходит в тени этих декораций. Александр Блэк преподал моиму брату урок: «Не жди спасителя — стань угрозой». И теперь в кармане у Пагсли лежат чертежи взрывчатки, способной превратить этот праздник в братскую могилу. Когда все смотрят на пламя, никто не замечает того, кто подбрасывает в него порох.

— Ой, ну вечно ты всё драматизируешь! — Энид вздохнула и натянула одеяло до подбородка. — Может, Блэк просто хочет, чтобы они умели постоять за себя? А Анна просто хочет завести друзей. Она сегодня была такой милой, когда предлагала помощь с оформлением...

— Милота — это самый эффективный камуфляж для хищников, — отрезала Уэнсдей, гася лампу.

Тьма мгновенно заполнила её половину комнаты. Уэнсдей легла в постель, сложив руки на груди в своей привычной позе покойника. Но сон не шел. В голове крутился ритм печатной машинки, смешиваясь с гулом пчел Юджина и вежливой, пустой улыбкой Александра. Она знала одно: если Блэк и Анна думают, что Костер Основателей станет их триумфом, они забывают, что Аддамсы лучше всех умеют обращаться с огнем. И этот огонь не всегда бывает очищающим.

Глава 35: Терминал №9

Утро в Офелия-холл было пропитано запахом надвигающегося шторма. В такие часы воздух в Неверморе становился плотным, липким и почти осязаемым, словно само время застревало в узких готических коридорах, превращаясь в густой кисель. Уэнсдей открыла глаза ровно за пять минут до того, как должен был вззорваться жизнерадостным трезвоном будильник Энид. Она не просыпалась в обычном понимании этого слова — она просто возвращалась из добровольного изгнания в сон, который этой ночью был похож на лихорадочный бред: шепот на латыни, звук рвущейся плоти и бесконечное шуршание бумаги.

Она лежала неподвижно, закинув руки за голову в своей излюбленной позе саркофага. На потолке серые тени сплетались в причудливые узоры, напоминающие карту неизвестного созвездия. Дождь снаружи методично, с безжалостностью метронома, выстукивал по стеклу ритм, пугающе похожий на затихающий пульс умирающего.

Внезапно тишину разрезал тихий, сухой, почти змеиный звук.

Шурх-ш-ш...

Это был звук трения плотной бумаги о старый, натертый мастикой паркет. Плотный, пожелтевший прямоугольник медленно скользнул в щель под тяжелой дубовой дверью, замирая ровно на границе между светом и тенью. Уэнсдей мгновенно села. Её тело напряглось, как стальная пружина в часовом механизме, готовом сработать.

— Опять счета за твою подписку на «Вестник таксидермиста»? Или очередное уведомление об эксгумации? — пробормотала заспанная Энид, едва высунув кончик носа из-под своего кислотно-розового облака одеяла.

Уэнсдей не удостоила её ответом. С грацией призрака она бесшумно пересекла комнату. Пол под ногами казался ледяным, но она этого не замечала. Подняв предмет, она почувствовала кожей текстуру бумаги — грубую, пористую, пахнущую подвальной сыростью, застоявшимся дымом и дешевым типографским свинцом. Это была газета, которая выглядела так, будто её хранили в склепе десятилетиями.

Заголовок первой полосы, набранный жирным, агрессивным шрифтом, бил наотмашь, словно пощечина:

«ТЕРМИНАЛ №9: НИКТО НЕ УСЛЫШИТ КРИК»

Уэнсдей развернула лист, и газетный разворот хрустнул в её пальцах, как сухая кость. Взгляд хищника мгновенно выхватил дату в углу: 14 июня.

В памяти острой вспышкой магния воскрес тот самый день. Пустая комната в академии перед летним отъездом. Тишина, нарушаемая только жужжанием мухи. И записка на её столе, оставленная кем-то невидимым: «КОНЕЦ?» с размашистой подписью «А. В.».

Статья под заголовком описывала нечто запредельное, выходящее за рамки обычного криминала. Профессиональные наемники, вооруженные до зубов, были найдены в складском терминале №9. Но они не были застрелены. Их буквально «вырезали» из реальности. Очевидцы — если их можно было так назвать после увиденного — лепетали о «черном тумане», который двигался против ветра, и о «геометрии мясной лавки», где человеческие тела были перекомпонованы в некие жуткие инсталляции.

Едва её глаза дочитали до описания того, что нападавший не оставил ни единого отпечатка или капли крови, Уэнсдей осознала: звук за дверью стих. Тяжелое присутствие, ощущавшееся в коридоре, исчезло ровно в ту секунду, когда она закончила первый абзац.

Она не стала ничего объяснять Энид. Одним резким, рывковым движением она распахнула дверь, надеясь застать уходящую тень.

Галерея Офелия-холл встретила её звенящей, почти вакуумной тишиной и запахом многовековой пыли. Уэнсдей быстро огляделась: налево — бесконечный ряд рыцарских доспехов, чьи пустые глазницы шлемов казались насмешливыми, направо — крутая винтовая лестница, чьи ступени уходили в непроницаемый сумрак нижних этажей. Никого. Коридор был стерильно пуст, словно газета материализовалась из самого воздуха или была подброшена призраком. Даже сквозняк не шевелил тяжелые пыльные гобелены. Тот, кто принес это кровавое послание, обладал пугающей, почти сверхъестественной способностью растворяться в пространстве.

Уэнсдей медленно, не сводя глаз с пустой темноты коридора, вернулась в комнату и с сухим щелчком задвинула тяжелый засов.

Энид уже сидела на кровати, испуганно вцепившись в подушку, её зрачки были расширены от неосознанного страха. — Там кто-то был? Ты кого-то видела? Тень? Хайда?

— Пусто, — коротко отрезала Уэнсдей, её голос звучал как хруст льда под сапогом. — Но они были здесь мгновение назад. Я кожей чувствовала их дыхание на той стороне древесины.

Она опустилась прямо на пол, разложив пожелтевший, пачкающий пальцы лист между собой и Энид. Свет от окна падал на зернистое, черно-белое фото места происшествия, делая тени на снимке еще более глубокими.

— 14 июня, Энид. Смотри на дату. В тот самый день, когда я нашла записку «А. В.», за сотни миль отсюда кто-то превратил Терминал №9 в братскую могилу. В статье пишут, что нападавший обладал силой, которая не нуждается в когтях, клыках или пулях. Это была чистая, концентрированная тьма, превращенная в скальпель.

Энид сглотнула, глядя на пятна на фото, которые могли быть как грязью, так и запекшейся кровью. — Но при чем тут записка? И кто... кто вообще способен на такое? Если это не Хайд — а Тайлер в это время был под конвоем в психиатрической лечебнице — то какой монстр мог сделать это?

— Записка не была вопросом, Энид. Она была обещанием. Предупреждением. Кто бы её ни оставил, он хотел, чтобы я знала: наша маленькая победа над Крэкстоуном — это лишь короткий антракт, занавес перед первым актом настоящей трагедии. А теперь в Невермор приходят двое, чьи имена и характеры слишком идеально, до тошноты, вписываются в этот ребус. Александр и Анна.

Уэнсдей указала на заголовок. — Один из них — молчаливое, холодное зеркало, в котором отражается лишь пустота. Вторая — идеальный, почти фарфоровый фасад, за которым может скрываться бездна.

— Но Анна... — Энид запнулась, её голос дрогнул от обиды за новую подругу. — Она помогает Ксавьеру. Она заставила его снова взять в руки кисть, она научила его снова улыбаться, не оглядываясь на свои кошмары. Она живая, теплая, она пахнет ванилью и дождем... Как она может быть связана с этой жутью на складе?

— Я не выношу приговор, Энид. Пока что. Но тот, кто подбросил эту газету именно сегодня, — отличный манипулятор. Он хочет, чтобы я начала сомневаться в каждом. Чтобы я видела в каждом жесте Анны или в каждом совете Александра тень того, что произошло на Терминале №9.

Уэнсдей резко обернулась к окну, за которым небо окончательно налилось свинцом. В её глазах не было и тени страха — только ледяной, расчетливый азарт охотника, который наконец-то напал на след крупного зверя.

— Если они невиновны, то тот, кто принес газету — наш настоящий кукловод, играющий на моих подозрениях как на виолончели. А если виновны... — Уэнсдей сделала паузу, и уголок её губ едва заметно дернулся вверх. — Значит, мы делим крышу с эпицентром апокалипсиса. И я намерена стать той, кто проведет его вскрытие.

Шторм, который обещало утро, так и не разразился, оставив после себя лишь тяжелое, серое марево, нависшее над шпилями Невермора. Учебный день начался с пугающей обыденности. Коридоры наполнились гулом голосов, топотом ботинок и шелестом учебников, словно ночного призрака с газетой никогда не существовало.

Уэнсдей стояла у своего шкафчика, методично складывая книги. Её движения были выверены до миллиметра, но внутри всё дрожало от холодного нетерпения. Она кожей чувствовала, как ловушка захлопывается, и единственным способом выжить было заставить охотника обнаружить себя.

— Энид, — не оборачиваясь, произнесла Уэнсдей, когда подруга подошла ближе, поправляя яркий берет. — Достань телефон. Мне нужно, чтобы ты написала сообщение в закрытый чат «Белладонны». Сбор сегодня в полночь в библиотеке.

Энид замерла, её пальцы застыли на чехле смартфона. Она медленно подняла глаза на Уэнсдей, и в её взгляде читалась смесь тревоги и непонимания.

— Ты... ты уверена? — прошептала она, воровато оглядываясь по сторонам. — Уэнсдей, ты же сама говорила: Блэк контролирует сеть. Он в этом чате. Как только я нажму «отправить», он узнает. Он будет знать, что мы что-то затеваем. Это же самоубийство!

Уэнсдей захлопнула дверцу шкафчика. Звук удара металла о металл прозвучал как выстрел. Она повернулась к Энид, её лицо было абсолютно непроницаемым, а глаза — двумя бездонными колодцами.

— Именно в этом и заключается план, — ледяным тоном ответила она. — Пусть знает. Скрытность больше не приносит плодов. Мне нужны ответы, и если для этого нужно выманить его из тени, я подожгу эту тень. Пиши.

Весь оставшийся день превратился для Уэнсдей в сеанс изощренного наблюдения. Она превратилась в тень, преследующую своих целей в стенах академии.

Полночь в Неверморе наступила с тяжестью могильной плиты. Академия, которая днем казалась лишь старым учебным заведением, ночью превращалась в лабиринт из остроугольных теней и шепчущих сквозняков. Луна, скрытая за рваными клочьями туч, лишь изредка освещала горгулий на крышах, чьи каменные оскалы в этом неверном свете казались подвижными.

Уэнсдей и Энид двигались по тайным переходам. Энид нервно теребила край своей радужной кофты, которая в ночной темноте выглядела тусклой и неуместной. Уэнсдей же, напротив, казалась частью этой ночи — её шаги были абсолютно беззвучными, а взгляд был устремлен вперед, в темноту, которую она считала своим домом.

Спуск в подземелье «Белладонны» был пропитан запахом сырости и старой магии. Факелы на стенах едва горели, отбрасывая длинные, пляшущие тени на массивную каменную дверь с изображением ночного дельфиниума. Когда они вошли, тяжёлый гул голосов мгновенно стих.

Подземелье было заполнено членами клуба. Бьянка стояла у центрального стола, скрестив руки на груди, её сиренная грация была подчеркнута холодным блеском серебряных украшений. Рядом переминался с ноги на ногу Аякс, стараясь не смотреть на змей под шапкой, и Ксавьер, чей взгляд был прикован к пустому креслу в углу — месту, которое обычно занимал Блэк.

Уэнсдей вошла последней, её глаза мгновенно просканировали помещение. Она искала его. Искала эту безупречную осанку и завораживающую улыбку, которая преследовала её весь день. Но Александра Блэка в зале не было.

— Он не придет, Уэнсдей.

Голос Ксавьера прозвучал хрипло в гулкой тишине подземелья. Он посмотрел на неё так, будто прочитал её мысли, написанные на бледном лице. — Я встретил его у библиотеки за час до полуночи. Я передал ему о сборе, но он даже не замедлил шаг. Цитирую: «Мне не интересна очередная паранойя от Уэнсдей Аддамс. Мое время стоит дороже, чем участие в кружке юных конспирологов».

По комнате пронесся неловкий шепот. Уэнсдей почувствовала, как внутри закипает ледяное раздражение. Блэк не просто проигнорировал её — он нанес удар по её авторитету, выставив её одержимой фантазеркой перед всем клубом.

— Довольно, — Бьянка сделала шаг вперед, и её голос эхом отразился от сводов подземелья. — Уэнсдей, ты заставила Энид разослать сообщение в закрытый чат. Мы здесь. В полночь. В сыром подвале. Зачем ты нас собрала? Если это просто очередная история про призраков, то я ухожу.

Уэнсдей медленно подошла к массивному столу. В свете факелов её лицо казалось высеченным из мрамора. Она неторопливо достала из складок школьной формы ту самую газету. Пожелтевшая бумага хрустнула в тишине, как ломающийся лед.

— Это не история про призраков, Бьянка. Это история о трупах, — Уэнсдей разгладила газету на столе, и заголовок «ТЕРМИНАЛ №9» проступил в неверном свете как кровавое клеймо. — Вглядитесь в дату. 14 июня.

Она обвела присутствующих тяжелым взглядом. — В день, когда мы покидали Невермор на каникулы, в день, когда я нашла первую записку от «А. В.», в сотнях миль отсюда произошло профессиональное массовое убийство. Нападавший действовал с точностью хирурга и жестокостью монстра. И теперь те самые инициалы — «А. В.» — воплотились в нашей академии в лицах Александра Блэка и Анны Вайт.

Энид вздрогнула, глядя на зернистое фото в газете. — Ты хочешь сказать... — начал было Аякс, но Уэнсдей перебила его:

— Я хочу сказать, что совпадений такого масштаба не существует. Дата моей записки и дата этой бойни совпадают минута в минуту. Пока вы выбираете музыку для Костра, кто-то принес в эти стены запах Терминала №9. И то, что Александр Блэк решил сегодня «проспать» наше собрание, говорит лишь об одном: он уже знает, что я нашла эту улику. И он приглашает меня к игре, где ставка — не исключение из школы, а жизнь каждого в этом зале.

Подземелье наполнилось тяжелым, липким молчанием. Свет факелов дрожал на стенах, и в этом неверном мерцании газетный снимок казался окном в преисподнюю. Но вместо ожидаемого ужаса Уэнсдей встретила стену глухого, раздраженного скепсиса.

Бьянка первой нарушила тишину. Она подошла к столу, едва взглянув на пожелтевшую полосу, и вскинула бровь, глядя на Уэнсдей свысока.

— И это всё? — голос сирены прозвучал сухо и хлестко. — Старая газета и совпадение дат? Уэнсдей, на календаре триста шестьдесят пять дней. Ты хочешь, чтобы мы распустили клуб и объявили охоту на Александра Блэка только потому, что он приехал в школу в том же году, когда где-то за тысячи миль произошла бойня? Он здесь даже не куратор, он просто помогает школе, и делает это чертовски эффективно.

— Дело не только в датах, — ледяным тоном отозвалась Уэнсдей, и её взгляд впился в Ксавьера. — Посмотрите на описание свидетелей. черный туман. Туман, который не подчиняется законам физики.

Она сделала паузу, и в подземелье стало слышно, как трещит фитиль факела.

— Ксавьер, вспомни свои наброски месяц назад. Те, что ты сжег в порыве самобичевания. Ты рисовал именно это: клубы угольно-черного марева. Ты видел это в своих снах еще до того, как газета попала мне в руки. Твой дар не врет — он зафиксировал отпечаток убийцы.

Ксавьер заметно побледнел. Он нервно переступил с ноги на ногу и отвел взгляд, вцепившись пальцами в край своей куртки. — Мои сны... они были хаосом, Уэнсдей. После Тайлера я видел тьму в каждом углу. И именно Анна помогла мне понять, что это просто посттравматический бред, а не пророчество. Она была со мной в мастерской, она видела те рисунки и не испугалась. Она помогла мне их забыть. А Блэк? Да, он жесткий человек. Но … это именно он своими манипуляциями помог беладоне..По подземелью пронесся одобрительный гул. Белладонцы явно не хотели верить в то, что их новые «наставники» связаны с резней.

— Уэнсдей, это притянуто за уши, — подал голос Аякс. — Блэк даже не претендует на власть в «Белладонне». Он вообще на нас плевать хотел. Ты сама слышала, что он сказал Ксавьеру: ему не интересна твоя паранойя. Если бы он был убийцей из Терминала №9, разве он вел бы себя так... открыто и спокойно?

— Скрытность — это удел дилетантов. Истинные хищники прячутся на самом видном месте, надев маску добродетели, — отрезала Уэнсдей.

Бьянка устало вздохнула и выпрямилась. — Довольно. Мы здесь, чтобы восстановить репутацию Невермора. Костер Основателей — наш главный проект. Анна и Александр помогают нам с логистикой и защитой. Если ты хочешь тратить время на вырезки из старых газет — дело твое. Но не втягивай в это клуб. Мы не будем рисковать отношениями с людьми, которые реально нам помогают, из-за твоих догадок о тумане.

Энид, чувствуя, как атмосфера накаляется до предела, сделала робкий шаг вперед, переводя взгляд с Уэнсдей на разъяренную Бьянку. — Ребята, но если Уэнсдей права... если рисунки Ксавьера и правда были об этом...

— Тогда это значит, что Ксавьеру нужно больше спать, а Уэнсдей — перестать искать врагов там, где их нет, — отрезала Бьянка. — Собрание окончено. Возвращаемся в комнаты. И не дай бог Блэк узнает, что мы обсуждали его как серийного маньяка.

Уэнсдей медленно свернула газету. Она видела в их глазах не просто недоверие, а добровольную слепоту. Они выбрали комфорт и «улыбки» Анны вместо пугающей правды.

— Слепота — это удобный саван, — тихо сказала Уэнсдей, направляясь к выходу. — Но когда этот «черный туман» заполнит ваши легкие, не удивляйтесь, что вы не сможете закричать.

Она вышла из подземелья, не оборачиваясь. Энид засеменила следом, бросая виноватые взгляды на Ксавьера, который так и остался стоять в тени, глядя на свои руки, словно проверяя, не испачканы ли они в невидимой саже.

Глава 33: Стерильная пустота

Завтрак прошел в удушливом молчании, которое Уэнсдей находила почти комфортным, если бы не причина его возникновения. Она сидела за столом, механически разрезая омлет на идеально ровные квадраты, напоминающие надгробные плиты в миниатюре, но не съела ни кусочка. Газета, спрятанная в подкладке её школьного пиджака, казалась тяжелее свинца — немые заголовки жгли кожу сквозь ткань. Она наблюдала.

Анна Вайт сидела напротив, увлеченно обсуждая с Энид и Дивиной цвет лент, которыми они планировали украсить основание кострища. Она выглядела безупречно: ни темных кругов под глазами после вчерашнего, ни нервной дрожи в пальцах — лишь мягкая улыбка и искренний, почти детский интерес к празднику. Блэк, как обычно, расположился чуть поодаль. Его отчужденность теперь не казалась Уэнсдей просто чертой характера; это была тактика загонщика, который ждет, пока жертва сама зайдет в капкан.

— Ну всё, по коням! — Энид вскочила, сияя энергией, способной оживить даже не очень свежее кладбище. — Костер сам себя не украсит. Ксавьер уже ждет нас на поле с эскизами. Анна, ты идешь?

— Конечно, — Анна поднялась, оправляя юбку с такой грацией, будто она была не ученицей, а приглашенной примой. — Я только заберу свои маркеры и догоню вас.

Уэнсдей дождалась, пока шумная толпа Белладонцев скроется за дверями столовой. В её сознании всплыли чертежи Пагсли и загадочный подмиг Блэка. Она знала, что у неё есть около часа, пока внимание всей школы и, что важнее, самой Анны приковано к главной площади.

Переход по коридорам занял считанные минуты. Уэнсдей двигалась бесшумно, как тень, скользящая по стене старого склепа. Остановившись у двери комнаты Йоко и Анны, она замерла, прислушиваясь к биению сердца здания. Тишина. С помощью заколки для волос Уэнсдей за несколько секунд справилась с замком — навык, который Пагсли всегда находил полезным, а Гомес — достойным гордости.

Внутри комната была разделена на два мира. Сторона Йоко — знакомое царство вампирского шика и запаха крови. Сторона Анны... она пугала своей обычностью.

Уэнсдей начала обыск. Она действовала методично, как патологоанатом: проверила стопку книг (атласы по искусству, классика — всё слишком правильно), заглянула в шкаф (идеально выглаженная форма, пастельные тона). Никаких тайников, никаких флаконов с нейротоксинами, ни единого следа того «стерильного холода», который блокировал её видения.

Она опустилась на колени перед кроватью Анны и просунула руку под матрас. Пустота.

— Где же ты прячешь свою тьму, Анна? Или Блэк научил тебя и этому — растворяться в посредственности? — прошептала Уэнсдей, открывая верхний ящик стола.

В ящике лежали только альбомы для набросков. Уэнсдей быстро пролистала их. Пейзажи Невермора, портреты Ксавьера, Энид... Ни одного штриха, который выдал бы присутствие чужого разума или хотя бы намек на те взрывные схемы, что вдохновили её братьев. Она проверила двойное дно, простучала стенки шкафа — ничего. Анна Вайт была либо святой, либо гением маскировки, не оставившим в своей жизни ни одной зацепки для следствия.

Уэнсдей выпрямилась, чувствуя, как внутри растет холодное раздражение. Отсутствие улик было подозрительнее самой явной вины.

Внезапно в коридоре раздались шаги. Легкие, размеренные — шаги того, кто точно знает, куда идет.

Уэнсдей мгновенно оценила ситуацию. Окно было закрыто, единственный путь — дверь. Она скользнула за тяжелую портьеру у окна, слившись с её темной тканью, и замерла, остановив дыхание.

Дверь открылась. Анна вошла в комнату. Уэнсдей видела в узкую щель между тканью только её ботинки. Девушка подошла к столу и на мгновение замерла. В воздухе повисло тяжелое предчувствие: казалось, Анна чувствует чужое присутствие кожей. Но через секунду она просто взяла забытый пенал.

Подойдя к зеркалу, Анна поправила прядь волос и едва слышно напела знакомый мотив. Тот самый, что звучал в мастерской Ксавьера. Мелодия была абсолютно мирной, лишенной всякой тревоги, и от этого она казалась Уэнсдей еще более зловещей — как колыбельная перед казнью.

Когда дверь за Анной закрылась и щелкнул замок, Уэнсдей вышла из укрытия. Её лицо было бледнее обычного.

Чистота комнаты Анны была вызовом. Блэк и его протеже играли в игру, правил которой Уэнсдей еще не знала, но сцена уже была готова. Костер Основателей, который зажгут сегодня вечером, должен был высветить правду. Либо пламя поглотит её подозрения, либо оно станет сигналом к началу той самой войны, к которой Александр Блэк так заботливо готовил её младшего брата.

Пепел в ожидании искры

Поле перед академией напоминало муравейник, охваченный предпраздничной лихорадкой. В центре возвышался массивный каркас чучела из сухих веток и соломы — гротескный скелет «Старых Страхов», который к вечеру должен был превратиться в погребальный костер для школьных тревог. Запах сухой травы и пыли смешивался с предчувствием гари.

Энид, вооружившись огромным мотком оранжевой ленты, руководила процессом с энергией сержанта на плацу. Ксавьер и Анна стояли чуть поодаль, нанося на деревянный постамент защитные руны. Анна что-то весело шептала Ксавьеру, и солнце, изредка пробивавшееся сквозь тучи, золотило её волосы, создавая вокруг неё почти святой ореол.

Уэнсдей стояла на самом краю поля, там, где заканчивалась утоптанная трава и начинался колючий кустарник. Скрестив руки на груди, она казалась неподвижным изваянием из черного базальта.

— Ищешь скрытый смысл в груде хвороста, Аддамс? Или прикидываешь, сколько времени потребуется, чтобы эта махина сгорела дотла вместе с нашими надеждами на спокойный семестр?

Александр Блэк возник рядом так бесшумно, что воздух вокруг него даже не всколыхнулся. Он не смотрел на подготовку. Его взгляд был прикован к горизонту, где тяжелый, почти осязаемый туман медленно пожирал подножия гор.

— Огонь — самая честная вещь в этом мире, — холодно ответила Уэнсдей, не поворачивая головы. Её голос резал воздух, как скальпель. — Он не умеет лгать, не знает жалости и не носит масок. В отличие от обитателей этой школы.

Блэк издал короткий, едва слышный смешок — звук, похожий на шелест сухих листьев. Он повернулся к ней, и Уэнсдей снова встретила его взгляд: безупречно вежливый, пустой и непроницаемый.

— Маски часто путают с кожей, если носят их достаточно долго, — произнес он, делая шаг ближе. Теперь она чувствовала исходящий от него холод — странный, «стерильный» холод, от которого её дар видений болезненно сжимался внутри. — Я видел, как ты уходила с завтрака. И как вернулась... с таким видом, будто заглянула в пустой склеп и расстроилась, что там нет свежего покойника. Твои поиски, Уэнсдей, напоминают бег в зеркальном лабиринте. Ты ищешь грязь там, где всё слишком тщательно вымыто антисептиком.

Уэнсдей медленно повернулась к нему. В кармане её школьного пиджака лежала сложенная газета с заголовком о Терминале №9. Она коснулась бумаги кончиками пальцев, чувствуя её шершавость, как талисман против его обаяния.

— Иногда абсолютная чистота — это самый громкий крик о совершенном преступлении, — парировала она. — Или самое надежное убежище. Анна кажется слишком идеальной для этого места. А ты... ты слишком хорошо знаешь, где я нахожусь в каждую минуту. Это забота наставника или инстинкт надзирателя?

Блэк на мгновение перевел взгляд на Анну. Та в этот момент махала им рукой, сияя улыбкой, и приглашала присоединиться к Ксавьеру.

— Мир гораздо сложнее твоих подозрений, Уэнсдей. Ты ищешь связь между прошлым и настоящим, между именами в старых газетах и датами прибытия поездов. Но ты забываешь одну важную деталь: огонь не только очищает. Он еще и ослепляет.

Он наклонился к ней, и его голос понизился до едва различимого шепота, в котором зазвенела сталь:

— Когда Костер зажгут, смотри не на пламя, Аддамс. Все будут смотреть на пламя. А ты смотри на тех, кто стоит в тени. Там ты найдешь свои ответы... или еще больше вопросов, которые тебе очень не понравятся.

Он поправил идеально отглаженный воротник своей формы и, не дожидаясь ответа, направился к чучелу. Его походка была хищной и плавной одновременно.

— И кстати, — бросил он через плечо, не оборачиваясь, — в следующий раз, когда решишь проверить чужую комнату, помни: некоторые люди специально оставляют ящики пустыми. Просто чтобы посмотреть, чьи пальцы оставят на них отпечатки.

Уэнсдей замерла. Ледяная волна прошла по её позвоночнику, заставляя волоски на затылке встать дыбом. Он знал. Или Анна знала. Весь её «секретный» обыск, её осторожность и дедукция были для них лишь частью скучного спектакля, за которым они наблюдали из первого ряда.

Она посмотрела на свои руки. Они не дрожали, но внутри неё крепло новое, ядовитое чувство: впервые в жизни она играла в игру, правила которой ей не просто не объяснили — их меняли прямо в процессе её хода

Пляска искр и шепот пепла

Сумерки опустились на Невермор, как тяжелый бархатный занавес, расшитый холодными искрами первых звезд. Воздух застыл, сделавшись звенящим и прозрачным, пропитанным запахом сырой хвои и грядущего холода. В самом сердце поля возвышалось чучело «Старых Страхов» — исполинская, гротескная фигура, сплетенная из терновника и сухой черной соломы. В сумерках оно казалось древним божеством, принесенным в жертву самой ночи.

Вокруг кострища собралась вся академия. Директор Уимс, величественная в своем изумрудном пальто, медленно обходила ряды. Её взгляд, острый и холодный, остановился на Юджине и Пагсли. Мальчики притаились у самого края трибун, стараясь казаться максимально незаметными.

— Юджин, Пагсли, — голос Уимс прозвучал как удар хлыста, заставив их выпрямиться. — Я ценю ваш исследовательский дух, но сегодня — праздник традиции, а не испытание взрывчатых веществ. Если я увижу хотя бы намек на искру, не санкционированную этим костром, вы оба проведете остаток семестра, оттирая копоть с горгулий на крыше. Держитесь от огня на расстоянии десяти ярдов. Вам ясно?

— Кристально ясно, директор, — пропищал Юджин, поправляя очки. Пагсли лишь покорно склонил голову, хотя в глубине его глаз плясали огоньки, явно не прописанные в школьном уставе.

Уэнсдей стояла в тени колонны, сложив руки на груди. Она наблюдала, как группа Белладонцев заполняет пространство перед пламенем. Энид, сияющая от восторга, буквально подпрыгивала на месте; Аякс, нежно приобняв её за плечи, что-то шептал ей на ухо, отчего та заливисто смеялась. Рядом застыли Дивина и Кент, их лица в полумраке казались высеченными из лунного камня, а Бьянка, скрестив руки, смотрела на чучело с царственным спокойствием, в котором читалось легкое превосходство.

— Начинайте, — негромко произнесла Уимс.

Ксавьер сделал шаг вперед и поднес факел к основанию чучела. Секунду огонь нерешительно лизал сухие прутья, а затем, словно вырвавшийся на волю зверь, с оглушительным ревом устремился вверх.

Это было восхитительно жутко. Пламя, ярко-рыжее с фиолетовыми прожилками, мгновенно поглотило солому. Искры взмывали в черное небо, смешиваясь со звездами. Анна стояла в первых рядах, освещенная неистовым рыжим светом. Рядом с ней, чуть поодаль от влюбленных пар, стояла Йоко. Она поправила свои неизменные темные очки, в которых алыми точками отражался костер, и что-то тихо сказала Анне. Та в ответ весело улыбнулась, выглядя по-настоящему счастливой.

Блики пламени танцевали в глазах Анны, делая их почти прозрачными. Она завороженно следила за тем, как рушится огненный скелет чучела, но Уэнсдей заметила: каждые несколько минут Анна мимолетно, почти украдкой, бросала взгляд в сторону Александра Блэка. В этом взгляде было немое ожидание, робкая надежда на то, что он посмотрит в ответ, заметит её восторг, разделит с ней этот момент.

Но Блэк был далеко — и физически, и мысленно. Он стоял, прислонившись к столетнему дубу на самой границе света и тени. Его лицо было расслабленным, а взгляд — мечтательным, глубоким и пугающе спокойным. Он смотрел в самое сердце пламени, словно видел в нем не горящую солому, а картины далекого прошлого или призраков, известных только ему одному. Он не замечал ни восторженных криков Белладонцев, ни ищущих глаз Анны. Для него этот огонь не был развлечением; он был зеркалом, в котором отражалось нечто, невидимое для остальных.

Уэнсдей перевела взгляд с мечтательного Блэка на сияющую Анну. Контраст был пугающим. Пока один созерцал пустоту, другая пыталась согреться у чужого огня. А между ними, в кармане Уэнсдей, лежала газета, напоминающая, что у любого яркого пламени есть своя цена — и обычно она измеряется пеплом.

Пламя постепенно теряло свою ярость. Огромное чучело рухнуло, рассыпавшись горой рдяных углей, и высокий столб огня сменился густым, тяжелым дымом, который пополз по полю, обволакивая ноги учеников. Веселое возбуждение сменилось усталой тишиной.

Директор Уимс подала знак, что церемония окончена.

— Идем, Уэнсдей! — Энид, всё еще прижимаясь к плечу Аякса, помахала подруге. — В комнате еще остался тот черничный пирог, нам нужно отпраздновать, что мы ничего не сожгли лишнего!

Уэнсдей в последний раз взглянула на дерево, у которого стоял Блэк, но там уже никого не было. Он исчез в темноте так же незаметно, как и появился. Анна, в сопровождении Йоко, медленно брела к замку, то и дело оглядываясь назад, на затухающие угли, и в её походке уже не было той давешней прыти.

Путь до Офелия-холл прошел в полусне. Коридоры академии казались непривычно длинными и холодными после жара костра. Когда дверь комнаты наконец закрылась за ними, Энид сбросила куртку и с наслаждением растянулась на своей кровати.

— Знаешь, — пробормотала она, глядя в потолок, — на мгновение мне показалось, что всё снова стало нормально. Как будто нет никаких тайн, нет этого Блэка, а мы просто обычные подростки в обычной школе.

Уэнсдей подошла к своему столу. Она достала из кармана сложенную газету и положила её на полированную поверхность. Рядом с белоснежной печатной машинкой пожелтевшая бумага выглядела как открытая рана.

— Нормальность — это иллюзия, которую мы создаем, чтобы не сойти с ума от правды, Энид, — тихо ответила Уэнсдей. — Огонь погас, но пепел остался. И этот пепел всё еще пахнет Терминалом №9.

Она села на стул и заправила чистый лист в каретку. Энид уже мерно сопела, убаюканная запахом костра, пропитавшим её волосы. Уэнсдей занесла пальцы над клавишами. В тишине комнаты раздался первый, резкий удар. Так.

Она знала: завтрашнее утро принесет новые вопросы. Но сегодня её больше всего беспокоило одно: почему Александр Блэк смотрел на огонь с такой тоской, словно этот костер был лишь бледной тенью того пожара, который он носит внутри себя?

Глава 39: Эхо из клетки

Утро после Костра Основателей было серым и промозглым. Туман, выползший из леса, окутал академию Невермор так плотно, что шпили замка казались обломками затонувшего корабля.

Уэнсдей проснулась от непривычного шума во дворе. Это не был смех учеников или хлопанье крыльев воронов. Это был тяжелый рокот двигателей и резкий скрежет раций. Она подошла к окну, отодвинув тяжелую портьеру.

Внизу, прямо перед главными воротами, стояли три патрульные машины с мигалками, которые в тумане выглядели как тревожные красные глаза. Группа людей в форме окружила вход, а в центре, о чем-то яростно споря с директором Уимс, стоял высокий мужчина в кожаной куртке с жетоном нового шерифа.

— Энид, вставай, — голос Уэнсдей был тихим, но в нем прорезались стальные нотки. — Кажется, наш «спокойный» семестр официально завершен.

Через десять минут они уже стояли в холле, стараясь слиться с толпой любопытных учеников. Директор Уимс выглядела бледнее обычного, её пальцы нервно сжимали край изумрудного воротника.

— Я повторяю, шериф Рид, — чеканила Уимс, — Академия Невермор находится под усиленной охраной с прошлого года. Проникновение извне практически невозможно.

— Меня не волнует ваше «невозможно», директор, — грубо перебил её новый шериф, чье лицо казалось высеченным из камня. — У меня есть протокол. Вчера вечером, во время вашего праздника, конвой, перевозивший Тайлера Галпина в психиатрическую лечебницу строгого режима, подвергся нападению.

По толпе учеников пронесся вздох ужаса. Энид судорожно схватила Уэнсдей за руку, её ногти впились в рукав школьного пиджака.

— Нападению? — переспросила Уимс. — Вы хотите сказать...

— Я хочу сказать, что бронированный фургон разорван в клочья, как консервная банка, — шериф Рид обвел тяжелым взглядом присутствующих. — Охрана мертва. А Тайлер Галпин — Хайд, который терроризировал этот город — исчез. Сбежал. И если он сохранил хоть каплю памяти, он направится именно сюда. К тем, кто посадил его в клетку.

Уэнсдей почувствовала, как внутри всё замерло. Она невольно обернулась. В паре метров от неё, прислонившись к доспехам, стоял Александр Блэк. На его лице не было ни удивления, ни страха. Он слушал шерифа с тем же отстраненным, мечтательным выражением, с которым вчера смотрел на огонь.

А чуть дальше, в кругу Белладонцев, Анна Вайт прикрыла рот рукой в жесте испуга, но Уэнсдей заметила, как её глаза на мгновение метнулись к Блэку. Это был короткий, почти неуловимый сигнал.

— Тайлер на свободе, — прошептала Энид, её голос дрожал. — Уэнсдей, он придет за нами.

— Пусть приходит, — ответила Уэнсдей, не сводя глаз с Блэка. — Но меня больше интересует не то, куда он сбежал, а то, кто помог ему вскрыть «консервную банку». Потому что описание «разорванного в клочья металла» подозрительно напоминает мне почерк с Терминала №9.

Шериф Рид захлопнул папку с отчетами. — С этого момента в школе вводится комендантский час. Никаких прогулок, никаких лесов. Всем разойтись по классам.

Уэнсдей осталась стоять на месте, пока толпа учеников медленно рассеивалась. Она знала одно: появление Хайда — это либо идеальное прикрытие для Блэка и Анны, либо начало войны, в которой Невермор станет полем боя.

Школьная рутина Невермора превратилась в медленную, тягучую пытку. Учебный день теперь напоминал затянувшиеся поминки: звонки на уроки звучали резче, а тишина в классах стала болезненно острой. Учителя, обычно непоколебимые в своем авторитете, теперь то и дело поглядывали на окна, затянутые серым маревом, и нервно поправляли манжеты или перебирали стопки бумаг, теряя нить собственных лекций. Профессор ботаники слишком долго задерживал взгляд на лесной опушке, а мастер фехтования проверял замки в зале чаще, чем того требовала техника безопасности.

Коридоры школы превратились в сеть живых лабиринтов, где за каждым углом рождались и умирали слухи. Ученики сбивались в стайки, прижимаясь к холодным камням стен. — Конвой нашли только на рассвете... — доносился приглушенный шепот из-за угла. — Говорят, от машин остался только искореженный каркас, а на милях вокруг не осталось ни одного целого дерева. — Он помнит каждого из нас. Он вернется, чтобы закончить то, что начал на балу... — Шериф Рид просто ждет, когда Хайд совершит первую ошибку здесь, в Неверморе. Мы для них — приманка.

Когда Уэнсдей проходила сквозь толпу, гул голосов мгновенно затихал, сменяясь свистящим шепотом ей в спину. Ученики провожали её настороженными взглядами, в которых смешивались страх и обвинение. — Она — та, кто его посадил... — Он придет за ней первой. — Видишь её лицо? Она словно ждет его. Словно ей мало было крови в прошлом году.

В этом хаосе подавленности Александр Блэк выглядел как инородное тело. Его спокойствие было почти вызывающим, неестественным. В то время как другие вздрагивали от каждого хлопка двери, он мог часами сидеть в библиотеке или столовой, не шелохнувшись, погруженный в чтение или созерцание тумана за стеклом. Его осанка оставалась безупречной, а лицо — маской ледяного умиротворения, лишенной малейшего признака тревоги. Он не участвовал в общих обсуждениях, не прислушивался к паническим сводкам новостей. Его присутствие в школе стало подобно глазу бури: неподвижный, мертвенный центр посреди всеобщего безумия.

Анна Вайт, напротив, стала воплощением деятельного сочувствия. Её видели повсюду: она приносила ромашковый чай зарёванным первокурсницам, мягко касалась плеча вздрогнувшего Ксавьера или помогала Энид распутывать клубки пряжи, когда у той от нервов начинали дрожать руки. Её лицо выражало искреннюю обеспокоенность — брови чуть сдвинуты, в глазах застыла тревога, — но при этом она всегда находила слова поддержки. Она была тем самым светлым пятном, за которое отчаянно цеплялись напуганные ученики, видя в её мягкой улыбке обещание, что всё закончится хорошо.

Уэнсдей наблюдала за этим спектаклем из тени. Она видела, как учителя невольно кивают Блэку, словно черпая силы в его непоколебимости, и как ученики тянутся к Анне. Школа медленно, но верно распадалась на тех, кто сдался страху, и тех, кто добровольно доверился двум незнакомцам, которые единственные во всем Неверморе не боялись монстра, рыщущего в лесу.

Подвал несбывшихся надежд

После уроков, вопреки строжайшему запрету Уимс покидать общие залы, «Белладонна» собралась в своем тайном убежище. В подвале было сыро, а воздух казался таким густым от страха, что его можно было резать ножом. Пламя свечей в кованых канделябрах металось от сквозняков, отбрасывая на стены чудовищно длинные, ломаные тени.

Бьянка мерила комнату шагами, её каблуки выстукивали по камню ритм военного марша. Лицо сирены было суровым, лишенным привычного блеска. — Мы не можем просто сидеть и ждать, пока Галпин решит закончить начатое! — её голос хлестнул по тишине. — Шериф Рид — идиот, он будет прочесывать лес, пока Тайлер перерезает нам глотки прямо в спальнях!

— Мы должны усилить патрули, — голос Кента дрогнул. — Вампиры слышат сердцебиение, у нас — нюх. Будем дежурить на лестницах.

— И что дальше? — Аякс нервно поправил шапку. — В прошлый раз мы едва выжили всей школой. Кто из вас готов выйти против Хайда в темном коридоре?

Энид и Дивина сидели на скамье, тесно прижавшись друг к другу. Йоко застыла рядом, её напряженная линия плеч выдавала крайнюю степень тревоги. Все взгляды были прикованы к двери, ожидая последнего участника.

Потойная дверь со скрипом поддалась, и в комнату вошел Ксавьер. Но когда следом за ним из полумрака коридора выступила высокая фигура Александра Блэка, в подвале воцарилась мертвая, звенящая тишина.

Белладонцы замерли. До этого дня Блэк подчеркнуто игнорировал клуб, пропуская каждую встречу и всем своим видом показывая, что их тайные собрания — лишь детская игра, не заслуживающая его внимания. Его внезапное присутствие в «святая святых» клуба ощущалось как вторжение. Бьянка застыла на полушаге, её рот приоткрылся в немом вопросе.

Ксавьер, не глядя ни на кого, прошел к столу. Его пальцы были испачканы углем так сильно, что казались почерневшими от некроза. Он сел, сгорбившись, словно на его плечи давил весь свод замка. Блэк же остался стоять у входа, плавно отступив в самый темный угол. Он не выглядел напуганным; напротив, он наблюдал за их паникой с каким-то странным, меланхоличным интересом.

Бьянка первая обрела голос, хотя он и прозвучал тише обычного. — Ксавьер... что говорят твои рисунки? В прошлом году ты чувствовал Хайда за мили.

Ксавьер медленно поднял голову. Под глазами залегли тяжелые тени. — Ничего, Бьянка, — хрипло ответил он, косясь на неподвижную фигуру Блэка за своей спиной. — В этом-то и ужас. В голове полная пустота. Ни видений, ни связи. Словно Тайлер... просто исчез из реальности.

Уэнсдей, стоявшая в тени колонны, медленно вышла на свет. Вещь на её плече нервно перебирал пальцами, словно прощупывая саму атмосферу подвала. Её взгляд, холодный и пронзительный, впился в Александра Блэка.

— А что на этот счет думает наш мастер манипуляций, который наконец почтил нас своим присутствием? — Уэнсдей сделала шаг к нему. — Ты подозрительно безмятежен, Блэк. Твой пульс не участился ни на удар, хотя мастерская Ксавьера молчит, а Хайд рыщет где-то рядом.

Блэк медленно отлепился от стены. Его движения были плавными, почти ленивыми. Он посмотрел на Уэнсдей, и в его глазах отразилось пламя свечи — неподвижное и холодное.

— Я думаю, Аддамс, что это было неизбежно, — спокойно произнес он. Его голос обволакивал, как туман. — Клетка никогда не была для него финалом. Она была лишь комнатой ожидания перед настоящим спектаклем. Глупо дрожать перед тем, что должно было случиться по законам природы.

— «Должно было случиться»? — Бьянка сощурилась, и в её глазах вспыхнул опасный огонек сирены. — Ты говоришь так, будто сам приложил к этому руку. Или знал точное время отправления конвоя. Почему ты пришел именно сейчас? Чтобы насладиться зрелищем?

Блэк лишь едва заметно усмехнулся, не сводя глаз с Уэнсдей. — Мир полон предсказуемых катастроф, Бьянка. Нужно лишь уметь читать знаки. Уэнсдей почувствовала, как Вещь на её плече внезапно замер, сжав пальцы. Она знала этот сигнал: опасность не снаружи, не в лесу и не в фургоне. Опасность стояла прямо перед ними, прислонившись к стене и рассуждая о неизбежности. Она сделала еще шаг вперед, сокращая дистанцию.

— Раз твой «мастер» не видит Хайда, значит, Хайд перестал быть субъектом этой истории, — отрезала Уэнсдей, глядя Блэку прямо в глаза. — Он стал инструментом. И я не удивлюсь, если рука, которая держит этот инструмент, сейчас находится в этой комнате.

Александр Блэк не ответил на обвинение. Он медленно выпрямился во весь рост. Его тень, удлиненная пламенем свечей, накрыла стол, за которым сидели напуганные Энид и Дивина. Он обвел присутствующих коротким, почти сочувствующим взглядом, заставив Аякса и Кента инстинктивно втянуть головы в плечи.

— Вы ищете монстра в лесу, потому что так проще, — негромко произнес Блэк, и его голос в тишине подвала прозвучал как шелест опавшей листвы. — Но монстры в лесу хотя бы честны в своем голоде. Бойтесь тех, кто приносит вам новости о катастрофах с улыбкой на губах.

Он плавно развернулся и направился к выходу. Его шаги по каменному полу были абсолютно бесшумными. Потойная дверь со скрипом закрылась за ним, оставив Белладонцев в удушающей, липкой тишине.

Бьянка нервно сжала кулаки, Ксавьер закрыл лицо руками, а Энид едва слышно всхлипнула. Уэнсдей стояла неподвижно, глядя на закрытую дверь. Она чувствовала, как азарт охотника сменяется холодным расчетом. Блэк не просто ушел. Его первый визит в «Белладонну» стал актом психологической войны. Он оставил в этом подвале семена недоверия, которые прорастут быстрее, чем Тайлер Галпин доберется до ворот Невермора.

После его ухода атмосфера стала окончательно невыносимой. Белладонцы расходились по одному, стараясь не смотреть друг другу в глаза, словно слова Александра уже начали действовать, превращая друзей в подозрительных незнакомцев.

Резонанс видений

Путь до Офелия-холл казался бесконечным. Энид шла, обхватив себя руками, вздрагивая от каждого шороха в пустых галереях. Даже яркие граффити на стенах в тусклом свете факелов выглядели как застывшие гримасы, а тени от рыцарских доспехов казались фигурами в черных плащах.

Когда дверь их комнаты наконец закрылась и щелкнул замок, Энид с облегчением выдохнула и рухнула в свое кресло, заваленное разноцветными подушками.

— У меня такое чувство, будто Блэк выпил весь кислород в том подвале, — Энид нервно теребила край своего пушистого розового свитера. — Уэнсдей, ты видела, как он зашел? Он никогда не приходил на собрания «Белладонны», а тут... просто возник за спиной у Ксавьера. Он говорил о Хайде так, будто это сбежавший хомячок. Его спокойствие... оно пугает меня сильнее, чем новости о Тайлере.

Уэнсдей не спешила раздеваться. Она подошла к своему окну-паутине и замерла, глядя на темный лес, где туман медленно поглощал остатки вчерашнего пепелища.

— Блэк не просто зашел, Энид. Он обозначил свою территорию. Его спокойствие — это не отсутствие страха, это знание. Он точно знает сценарий, по которому мы сейчас играем, и, судя по всему, сам его и редактирует.

— Но Ксавьер... — Энид подняла голову, её глаза блестели от подступающих слез. — Ты видела его руки? Он словно в трансе. Если даже он перестал что-то видеть, значит, мы окончательно ослепли. Мы не узнаем о нападении, пока Хайд не выбьет эту дверь.

Уэнсдей медленно повернулась. Её глаза лихорадочно блестели — это был тот самый холодный азарт, который появлялся у неё перед самыми опасными экспериментами.

— Ксавьер не ослеп, Энид. Его просто «заглушили». Кто-то или что-то создало помехи в его канале связи с будущим. Блэк стоял за его плечом не для поддержки, а чтобы контролировать эту тишину. Но у любого щита есть предел прочности.

Она подошла к своей полке и достала старинную шкатулку из черного дерева, украшенную резьбой в виде сплетающихся змей. Внутри лежали пучки сушеной белены, пара острых ланцетов и тяжелый аметистовый кулон на массивной цепочке — семейная реликвия, передающаяся по линии Фрамп.

— Завтра я отправлюсь в его мастерскую, — твердо произнесла Уэнсдей. — Раз его карандаши молчат под надзором Блэка, я попробую вызвать видение силой. Существуют методы резонанса: если соединить два проклятых дара в одной точке и усилить их болью, можно пробить любую стену.

— Ты хочешь спровоцировать принудительный транс? — Энид округлила глаза и непроизвольно выпустила когти. — Но Уэнсдей, это же опасно! В прошлый раз твои видения едва не поджарили тебе мозг, а Ксавьер... он и так на грани срыва. После появления Блэка в подвале он выглядит как живой труп.

— Безопасность — это удел тех, кто готов умереть от скуки, — отрезала Уэнсдей. — Если Тайлер Галпин — всего лишь инструмент, я хочу знать, чьи пальцы лежат на рукоятке. И если для этого нужно вытрясти из Ксавьера остатки его рассудка, пока Блэк не видит, я это сделаю.

Она села за печатную машинку. Сухой, пулеметный стук клавиш заполнил комнату, вбивая слова в бумагу. Вещь соскочил с подоконника и сочувственно похлопал Энид по плечу, словно предупреждая, что завтрашний день будет еще безумнее сегодняшнего.

Уэнсдей затушила лампу. В темноте Офелия-холл её голос прозвучал как приговор:

— Спи, Энид. Завтра нам понадобится вся твоя волчья выдержка. Мы идем за правдой, которая, скорее всего, нам очень не понравится. И я сомневаюсь, что Александр Блэк позволит нам узнать её просто так.

Утро в Неверморе не принесло света. Густой, серый туман, похожий на грязную вату, забил все щели и замерз на стеклах причудливыми, колючими узорами. Академия казалась заброшенным склепом, внутри которого заживо заперли сотни испуганных душ. Комендантский час превратил коридоры в зону отчуждения, где лишь эхо редких шагов учителей нарушало гнетущую тишину.

У главных кованых ворот, которые теперь запирались на тяжелый засов даже днем, стоял побитый временем внедорожник. Двигатель был выключен, и в абсолютной тишине туманного утра слышалось только тяжелое, прерывистое дыхание старой машины. Опираясь на капот, курил человек, чья фигура казалась тенью, восставшей из событий прошлого года.

Донован Галпин. Бывший шериф выглядел так, будто не спал с того самого дня, как его сына увезли в цепях. Его лицо превратилось в карту из глубоких морщин и щетины, а куртка, когда-то сидевшая идеально, теперь висела на нем мешком. Он стоял неподвижно, и только тонкая струйка сизого дыма, поднимавшаяся от его сигареты, выдавала в нем живое существо. Во взгляде, устремленном на готические шпили академии, не осталось ничего от представителя закона — только выжженная пустыня отцовской боли и глухая, беспросветная ярость.

Через несколько минут он уже был в кабинете директора. В помещении стоял тяжелый, застоявшийся запах табака и дешевого кофе, который Галпин принес с собой с холодной улицы.

Ларисса Уимс сидела за своим столом, идеально прямая, но её пальцы, сжимавшие край папки, выдавали напряжение. Она смотрела на Донована не как на официальное лицо, а как на человека, который потерял всё.

— Я больше не ношу жетон, Ларисса, — голос Галпина был хриплым и надтреснутым, как шелест гравия под колесами. — Вчера они лишили меня последнего повода соблюдать правила.

Он подошел к окну, из которого открывался вид на лес — тот самый лес, где его сын когда-то совершал свои самые страшные грехи.

— Эти столичные ищейки из офиса нового шерифа... они ищут преступника. Они думают категориями «протокол» и «план перехвата». Но я знаю Тайлера. И я знаю, что он не просто сбежал. Его вытащили, Ларисса. Бронированный фургон не открывается изнутри, — он резко повернулся к ней, и в тусклом свете лампы его глаза блеснули пугающим блеском. — Тот, кто это сделал, не собирается возвращать его домой. Им не нужен мой сын. Им нужен их Хайд.

Донован сделал шаг к столу Уимс, опираясь на него тяжелыми, мозолистыми руками.

— Если вы что-то узнаете... если эта девчонка, Аддамс, что-то увидит... — он на мгновение замолчал, подбирая слова. — Сообщите мне первому. Не полиции. Мне. Я не хочу, чтобы его пристрелили при задержании как бешеного пса в какой-нибудь канаве. Я хочу найти его раньше них. Я хочу посмотреть в глаза тому, кто снова нацепил на него ошейник.

Уимс смотрела на него долгим, тяжелым взглядом. Она видела перед собой человека, который готов сжечь этот мир дотла, лишь бы получить последний шанс поговорить с сыном.

— Я услышала вас, Донован, — тихо, но твердо ответила она.

Галпин лишь сдержанно кивнул, бросил последний взгляд на пустой двор академии и вышел, сгорбившись под тяжестью своего горя. Его шаги в пустом коридоре звучали как удары молота по гробу

Уэнсдей наблюдала за этой сценой с высокого балкона галереи, ведущей к мастерским. С такого расстояния Донован Галпин казался лишь черным росчерком на фоне серого тумана, но она безошибочно узнала его по походке — тяжелой, припадающей на одну ногу, словно он нес на плечах невидимый гроб.

Когда захлопнулась дверь его внедорожника и эхо мотора растворилось в лесной глуши, Уэнсдей почувствовала, как по коже пробежал холод. Это был запах отчаяния, а отчаяние — самый нестабильный элемент в любой алхимии.

— Твой отец выглядит так, будто он уже по ту сторону жизни, Тайлер, — едва слышно прошептала она в пустоту.

Она развернулась и направилась в глубь коридора, где за тяжелой дубовой дверью скрывалась мастерская Ксавьера. Вещь, сидевший на её плече, беспокойно забарабанил пальцами по пуговице пиджака, чувствуя решимость своей хозяйки.

Глава 43: Чёрный резонанс

Уэнсдей вошла в мастерскую Ксавьера бесшумно, словно сама была соткана из тумана, оставшегося за окном. Мастерская выглядела как поле проигранной битвы: повсюду валялись скомканные листы бумаги, обломки угольных карандашей и холсты, повернутые к стене. Ксавьер сидел на полу, прислонившись к мольберту, и тупо смотрел на свои руки.

— Ты выглядишь как человек, который ждет собственного приговора, — произнесла Уэнсдей, останавливаясь в центре комнаты.

Ксавьер поднял на неё затуманенный взгляд. — А я и жду. Каждую минуту я жду, что в голове вспыхнет образ Хайда, кровь, лес... но там тишина. Пугающая, вакуумная тишина.

Уэнсдей медленно обошла вокруг него. — Кстати, о тишине. Ты не спрашивал своего соседа, Александра Блэка, почему твой дар внезапно решил уйти в отпуск? Он ведь мастер философских изречений.

Ксавьер издал короткий, горький смешок и потер виски. — Спрашивал. И знаешь, что в этом самое странное? Он и Анна говорят мне буквально одно и то же. Словно по одной методичке читают. Блэк заявил, что мои видения пропали, потому что все мои мысли и чувства теперь направлены на «другого человека», и я сам блокирую свой дар этой... одержимостью. А Анна вчера подошла и сказала почти то же самое: что я слишком зациклен на тебе, Уэнсдей, и из-за этого теряю связь с реальностью.

Уэнсдей замерла. Её пальцы непроизвольно сжались в кулаки. — Как трогательно. Они объединились, чтобы поставить тебе диагноз «избыток чувств». Или чтобы убедить тебя, что ты ослеп по собственной вине, пока они завязывают тебе глаза.

Она подошла к нему вплотную и протянула руки. — Вставай, Ксавьер. Если они хотят, чтобы мы верили в твою слепоту, мы докажем им обратное. Я использую свой дар как катализатор. Мы пробьем этот блок вместе.

Ксавьер нехотя поднялся. Его ладони были холодными и влажными. Когда они сплели пальцы, Уэнсдей почувствовала, как между ними пробежал статический разряд. Она закрыла глаза и начала погружаться в темноту, требуя у своей крови ответов. Она не просто ждала видения — она яростно выламывала дверь в запертую комнату своего разума.

— Ищи его... — шептала она. — Пробей тишину...

Прошла минута. Воздух в мастерской стал густым и едким. Уэнсдей почувствовала, как её сознание уперлось в стену — не из камня, а из чего-то липкого, живого и бесконечно черного. Она давила изо всех сил, её тело начало мелко дрожать. В ушах нарастал гул, переходящий в ультразвуковой свист.

Она ждала образов. Ждала Тайлера, ждала Блэка, ждала хотя бы обрывка газеты. Но ничего не было. Только эта всепоглощающая, торжествующая пустота.

Внезапно резкая, колющая боль прошила её виски. Уэнсдей захлебнулась криком, который не смог выйти из горла. Её нервная система была перегружена, словно через тонкий провод пропустили ток высокого напряжения.

— Уэнсдей, хватит! — закричал Ксавьер, пытаясь разжать руки, но она держала его мертвой хваткой.

Её голова запрокинулась. Из-под плотно сжатых век медленно, одна за другой, выкатились две тяжелые капли. Они не были прозрачными. Угольно-черные, маслянистые, они вязко потекли по её мертвенно-бледным щекам, оставляя жуткие траурные следы. Это не были слезы — это была сама тьма, которая исторглась из неё, когда она попыталась заглянуть слишком глубоко.

Ноги Уэнсдей подкосились. Она не увидела ровным счетом ничего, кроме этой бездны, которая теперь вытекала из её глаз. Сознание померкло, и она рухнула в руки Ксавьера, окончательно провалившись в беспамятство. В мастерской воцарилась тишина, прерываемая лишь тяжелым дыханием парня, который в ужасе смотрел на черные дорожки на лице девушки, которую он так отчаянно пытался защитить.

Прошло около десяти минут, прежде чем Уэнсдей сделала первый судорожный вдох. Она очнулась на холодном полу мастерской. Ксавьер сидел рядом, поддерживая её голову, а Вещь лихорадочно растирал её ледяные запястья, издавая тихие, обеспокоенные щелчки.

— Уэнсдей! Слава богу... — голос Ксавьера дрожал. — Ты не дышала почти полминуты.

Она попыталась подняться, но мир перед глазами накренился, как палуба тонущего корабля. Она коснулась рукой щеки и почувствовала липкий, холодный след. Посмотрев на пальцы, она увидела черную субстанцию — остатки своей неудачной попытки заглянуть в бездну.

— Тебе нужно в больничное крыло. Сейчас же, — Ксавьер попытался подхватить её под локоть. — Я позову Уимс. Это не просто обморок, Уэнсдей, у тебя из глаз шла какая-то... чернь.

— Нет, — отрезала она, и хотя её голос был едва слышным шепотом, в нем было достаточно стали, чтобы Ксавьер замер. — Никаких больниц. Никакой Уимс.

Она с трудом села, опираясь на мольберт. Вещь запрыгнул ей на колено и начал знаками показывать, что нужно немедленно вызвать родителей или хотя бы Энид.

— И ты, — Уэнсдей перевела тяжелый взгляд на Вещь. — Ни слова родителям. Слышишь? Если хоть один палец шевельнется в сторону телефона или почтового голубя — я запру тебя в банке с формалином на месяц.

Вещь замер, обиженно поджав указательный палец, но покорно склонил «голову».

— Уэнсдей, это серьезно, — настаивал Ксавьер, вытирая свои испачканные руки об ветошь. — Ты истощена. Твоя мать...

— Моя мать взяла с меня обещание, — резко перебила его она, превозмогая тошноту. — Она просила меня не использовать дар для прямого резонанса с пустотой. Она предупреждала, что это может уничтожить меня изнутри. Если они узнают, они заберут меня из Невермора раньше, чем закончится неделя.

Она медленно поднялась, цепляясь за края стола. Черные дорожки на её лице подсохли, напоминая шрамы от ударов плетью.

— Ксавьер, послушай меня. Блэк и Анна... они не просто говорят тебе о твоих чувствах. Они выстраивают вокруг нас клетку из психологических установок. И то, что я столкнулась с этой черной стеной, подтверждает: они защищают что-то очень важное.

— Но ты ничего не увидела! — воскликнул Ксавьер. — Ты чуть не погибла ни за что!

— Ошибаешься, — Уэнсдей посмотрела на свои дрожащие руки. — Я увидела, что тьма, которая нас окружает, имеет сознание. Она не просто скрывает Тайлера, она охраняет его. И теперь я знаю: раз они так сильно стараются закрыть нам глаза, значит, правда находится гораздо ближе, чем мы думаем.

Она взяла кусок чистой ткани, смочила её в воде и начала методично стирать черные следы со своего лица.

— Мы сделаем вид, что ничего не произошло. Завтра я вернусь к занятиям. А ты, Ксавьер, продолжай играть роль «ослепшего влюбленного». Пусть Блэк думает, что его план работает.

Она повернулась к двери, чувствуя, как внутри всё горит от пустоты, но её взгляд оставался непоколебимым.

— Начинается игра на выносливость. И я не собираюсь проигрывать её из-за пары капель чернил.

Глава 44: Обет молчания

Путь до Офелия-холл занял вечность. Уэнсдей двигалась по коридорам, словно призрак, прижимаясь к теням и избегая встреч с патрулями. Каждый шаг отдавался в голове колокольным звоном, а перед глазами всё еще всплывала та самая живая, пульсирующая пустота.

Когда она толкнула дверь их комнаты, Энид подскочила на кровати. Она уже переоделась в свою пушистую пижаму и, окруженная ноутбуком и пакетами с чипсами, явно пыталась заглушить страх соцсетями. Но при виде Уэнсдей пакет выпал из её рук.

— Боже мой! Уэнсдей! — Энид бросилась к ней, но вовремя остановилась, заметив мертвенную бледность подруги. — Что с твоим лицом? Ты... ты вся в черном... это кровь?

— Это цена истины, Энид, — выдохнула Уэнсдей, с трудом доходя до своей кровати. Она села, стараясь не согнуться от внезапного приступа тошноты. — Мы провели резонанс. Ксавьер был прав — его дар не исчез, его заблокировали.

Энид в ужасе прижала ладони к щекам, глядя на темные, засохшие дорожки на лице Уэнсдей. — Резонанс? Ты всё-таки сделала это? Уэнсдей, у тебя из глаз шла тьма! Это выглядит так, будто твоя душа пытается вытечь наружу. Что ты увидела? Тайлера? Блэка?

Уэнсдей медленно подняла взгляд. В её глазах всё еще дрожали крупицы того угольного марева. — Ничего. И это самое страшное. Там не было образов, Энид. Только стена. Бесконечная, разумная пустота, которая охраняет свои секреты. Но теперь я знаю точно: Блэк и Анна — не просто «помощники». Они — архитекторы этой тишины. Они убедили Ксавьера, что он ослеп от любви, чтобы он перестал искать врага.

— Нам нужно всё рассказать Уимс! — Энид засуетилась, хватаясь за телефон. — Или Бьянке! Это уже не просто детектив, Уэнсдей, ты чуть не погибла!

— Стой. — Голос Уэнсдей прозвучал как лязг засова. Она схватила Энид за запястье. Хватка была ледяной и неожиданно крепкой. — Ты не скажешь ни слова. Никому.

— Но Уэнсдей...

— Никому, Энид. Особенно Аяксу. Твой парень не умеет хранить секреты, когда на него давит страх, — Уэнсдей впилась в неё пронзительным взглядом. — Если Блэк узнает, что я пыталась пробить его блок, он поймет, что я — единственная реальная угроза его планам. Сейчас он думает, что я просто любопытная школьница. Пусть так и остается.

Энид сглотнула, глядя в пустые, холодные глаза подруги. Она видела, что Уэнсдей на грани истощения, но та сталь, которая всегда была её стержнем, сейчас была закалена этой черной субстанцией.

— Обещай мне, — потребовала Уэнсдей. — Если это выйдет за пределы этой комнаты, Невермор превратится в братскую могилу раньше, чем мы успеем собрать чемоданы. Блэк играет в долгую игру, и мы должны быть еще незаметнее него.

— Хорошо... — прошептала Энид, чувствуя, как по её спине пробежал холодок. — Обещаю. Я ничего не скажу Аяксу. Но ты... ты должна умыться. Это... это «нечто» на твоем лице... оно словно шевелится, когда я смотрю на него слишком долго.

Уэнсдей отпустила её руку и медленно направилась к ванной. — Оно не шевелится, Энид. Оно ждет. И теперь я буду ждать вместе с ним.

Она закрыла за собой дверь, оставив Энид одну в комнате, где яркие розовые гирлянды теперь казались насмешкой над той тьмой, которая только что переступила их порог.

Уэнсдей мастерски носила маску безразличия, хотя каждый шаг давался ей с трудом — резонанс в мастерской Ксавьера оставил в её душе ледяную каверну. Она прилежно посещала занятия, безупречно отвечала на уроках химии и фехтовала с Бьянкой до седьмого пота, подавляя вспышки головокружения.

Александр Блэк вел себя так, словно ничего не произошло. Он всё так же сидел на задних партах, погруженный в свои книги, и лишь изредка поднимал взгляд, в котором Уэнсдей теперь видела не только скуку, но и некое терпеливое ожидание. Анна Вайт, напротив, стала душой компании: она помогала Энид с организацией праздников и часто проводила время с Йоко, став почти неотъемлемой частью их круга.

Но за этим фасадом нормальности приближалось событие, которое Уэнсдей ждала с плохо скрываемым раздражением.

Родительский день.

Академия начала преображаться: горгулий чистили до блеска, в главном холле развешивали тяжелые бархатные стяги, а повара готовили меню, способное угодить самым изысканным и причудливым вкусам изгоев.

— Ты только представь! — Энид влетела в комнату, размахивая розовым списком. — Мои братья обещали вести себя прилично, а мама привезет тот самый черничный джем! Уэнсдей, твои родители ведь приедут? Я так хочу увидеть Мортишу и Гомеса! Они — самая жуткая и крутая пара, которую я знаю.

Уэнсдей, сидевшая за печатной машинкой, даже не повернула головы. — Мои родители приедут не ради джема, Энид. Они приедут, чтобы убедиться, что я всё еще держу свое слово. И, боюсь, их визит совпадет с моментом, когда скелеты в шкафах Невермора решат устроить генеральную репетицию.

Она посмотрела на календарь, где дата родительского дня была обведена черным кругом.

— Блэк молчит, Тайлер затаился, а школа готовится к празднику, — тихо произнесла она, обращаясь к Вещи. — Идеальные декорации для трагедии.

Вещь обеспокоенно застучал по столу. Он помнил о «черных слезах» и о том, как дрожали руки Уэнсдей после обморока. Он понимал: если Мортиша Аддамс увидит хотя бы тень того истощения, которое скрывает её дочь, родительский день закончится международным скандалом и немедленной эвакуацией.

Уэнсдей встала и подошла к окну. Внизу, во дворе, Анна и Александр стояли рядом, обсуждая что-то с директором Уимс. Они выглядели как образцовые ученики, идеально вписывающиеся в общую картину. Но Уэнсдей знала: когда приедут Аддамсы, никакие маски не помогут. Правда всегда находит способ просочиться наружу — особенно если она пахнет пеплом и сырой землей.

Предчувствие Родительского дня давило на школу сильнее, чем туман. Уэнсдей видела, как за внешним блеском подготовки скрываются натянутые нервы учителей и шепот учеников. Но прежде чем первые экипажи пересекут черту ворот, академия требовала соблюдения своих древних ритуалов. Одним из таких ритуалов был урок музыки, который в этом семестре превратился в еще одно поле боя. Путь к классу музыки лежал через северное крыло, где потолки становились выше, а эхо от шагов — звонче. Дождь, едва стихший, снова начал накрапывать, выстукивая по узким стрельчатым окнам ритм, похожий на метроном.

Зал мадам Капри был местом, где время, казалось, остановилось в викторианской эпохе. Здесь пахло старым бархатом, канифолью и пылью, осевшей на тяжёлых портьерах, которые никогда не открывались полностью. В центре зала, словно чёрный лебедь, застыл концертный рояль «Steinway», а вдоль стен на специальных подставках выстроились инструменты, похожие в полумраке на скелеты диковинных существ.

Сама мадам Капри полностью соответствовала своему кабинету. Она была похожа на сухую, острую иглу, затянутую в чёрный шёлк. Её седые волосы были уложены в узел настолько тугой, что казалось, именно он натягивает кожу на её скулах. Она не признавала современной музыки, считая, что всё достойное было написано до изобретения электричества, и её слух был настолько острым, что она могла услышать фальшивую ноту в другом конце замка.

— Садитесь, — её голос прозвучал как удар хлыста, когда ученики заполнили класс. — Музыка не терпит суеты. Она терпит только дисциплину и кровь, которую вы в неё вкладываете.

Уэнсдей заняла своё место, привычно обнимая виолончель — её дерево было холодным и надёжным. Александр Блэк устроился в самом конце, в тени колонны, медленно и методично канифоля смычок своей скрипки. Его движения были гипнотически спокойными.

Именно в этот момент Анна Вайт, до этого тихо сидевшая у окна, поднялась. В руках она сжимала несколько листов нотной бумаги, края которых были слегка измяты, будто их долго держали в руках.

Она подошла к мадам Капри с той мягкой уверенностью, которая заставляла окружающих невольно выпрямлять спины. — Мадам, я позволила себе небольшую вольность, — её голос зазвучал в тишине зала серебряным колокольчиком. — Я написала композицию. Она... о севере. О льдах, которые скрывают бездну. Но мне кажется, что фортепиано не сможет передать всю тяжесть этого холода в одиночку. Это произведение требует диалога.

Мадам Капри взяла листы, надев на нос узкое пенсне. Тишина в классе стала осязаемой. Было слышно лишь, как на задней парте Аякс пытается незаметно поправить шапку. Профессор долго вглядывалась в ноты, её тонкие пальцы выстукивали ритм по краю стола.

— Смело, мисс Вайт, — наконец произнесла она, подняв взгляд. — Диссонансы в третьей части почти на грани безумия. Но структура... она безупречна. Кто, по-вашему, способен вынести эту партию?

Анна медленно обернулась. Её лицо было воплощением невинности, но в глазах плясали тени. Она посмотрела на Уэнсдей, и в этом взгляде не было просьбы — только призыв к бою.

— Уэнсдей, — произнесла Анна. — Ваша виолончель — это фундамент. Глубокий, тёмный, бездонный. А вы, Александр... — она перевела взгляд на Блэка, который замер со смычком в руке. — Мадам Капри говорит, что ваше владение скрипкой граничит с одержимостью. Поможете мне вдохнуть жизнь в эту музыку?

Уэнсдей почувствовала, как по залу пробежал холодок. Это не было просто приглашение сыграть. Анна вытаскивала их обоих на свет, заставляя обнажить свои навыки и, что важнее, свои эмоции перед всем классом.

Александр медленно встал. Его лицо оставалось непроницаемым, но Уэнсдей заметила, как он на мгновение сжал гриф скрипки чуть сильнее, чем требовалось. — Почту за честь, мисс Вайт, — его голос был тихим, но он прорезал тишину зала, как скальпель. — Надеюсь, ваша бездна достаточно глубока, чтобы мы не разбились о дно.

Они заняли свои места. Анна села за рояль, её пальцы на мгновение зависли над клавишами, прежде чем обрушиться вниз первым, тяжёлым аккордом.

Это не было «Северное сияние». Это была буря. Музыка Анны была агрессивной, сложной, полной резких перепадов. Когда вступила виолончель Уэнсдей, она добавила пьесе гула тектонических плит. Но когда Александр коснулся смычком струн своей скрипки, звук стал почти физически болезненным. Его скрипка не пела — она кричала, пронзая общую канву музыки высокими, ледяными нотами.

Анна вела их, её тело раскачивалось в такт, она буквально дирижировала ими через клавиши рояля. Она смотрела только на Блэка. Она хотела видеть, как он ломается под её ритмом, как он вынужден подстраиваться под её темп. Это была битва за контроль, замаскированная под искусство.

Когда они дошли до кульминации, звук стал настолько плотным, что казалось, стёкла в классе вот-вот лопнут. Уэнсдей чувствовала, как вибрация виолончели отдаётся в груди, а скрипка Блэка рядом звучала как вызов лично ей.

Последний аккорд Анна взяла с такой силой, что струны рояля ещё долго гудели в наступившей мёртвой тишине.

Мадам Капри медленно сняла пенсне. Её руки слегка дрожали. — Это было... — она замолчала, подбирая слова. — Это было не исполнение. Это была экзекуция. Мисс Вайт, вы написали не музыку. Вы написали приговор.

Анна тяжело дышала, прядь её безупречных белых волос выбилась и упала на лицо. Она посмотрела на Александра, ожидая реакции — гнева, восхищения, признания.

Блэк медленно опустил скрипку. Он посмотрел на Анну, и его взгляд был холоднее, чем любой лёд, о котором она писала. — Любопытно, мисс Вайт, — произнёс он, и каждое его слово падало в тишину как ледяная капля. — Но в вашей музыке слишком много суеты. Вы так отчаянно пытаетесь доказать своё превосходство, что забываете о самой сути. Громкость — это не сила. Это всего лишь способ заглушить собственный страх.

Он развернулся и начал убирать скрипку в футляр, не дожидаясь ответа. Уэнсдей видела, как лицо Анны на мгновение исказилось от укола, который был куда больнее, чем любой крик мадам Капри.

Зал мадам Капри медленно пустел. Ученики расходились притихшие, стараясь не шуметь, словно боялись потревожить эхо той яростной симфонии, что только что здесь прозвучала. Ксавьер вышел одним из первых — его лицо было бледным, а взгляд — потерянным. Он явно не ожидал, что «его» Анна может порождать звуки такой разрушительной силы.

Уэнсдей не спешила. Она методично убирала виолончель, затягивая ремни чехла с хирургической точностью. Анна всё ещё сидела за роялем. Её руки неподвижно лежали на закрытой крышке инструмента, плечи были напряжены. Она не смотрела на Уэнсдей, её взгляд был прикован к дверям, в которых только что исчез Александр Блэк.

Уэнсдей закинула инструмент на плечо и остановилась рядом с роялем. — Чувства — это химический мусор, — холодно отозвалась она. — Но музыка, которую ты написала, Анна... в ней не было чувств. В ней был расчёт. Ты хотела подчинить его своему ритму. Ты проиграла, потому что его ритм невозможно сломать — его можно только остановить вместе с сердцем.

Анна медленно повернула голову. На её лице не было привычной солнечной улыбки. В полумраке зала, среди теней от хрустальных люстр, она выглядела пугающе взрослой.

— Ты думаешь, что понимаешь его, Аддамс? — Анна издала короткий, сухой смешок. — Ты видишь в нём загадку, которую хочешь разгадать. А я вижу в нём зеркало. И то, что я там вижу, тебе бы очень не понравилось. Потому что в этом зеркале отражается и твоя собственная тьма, Уэнсдей. Просто он умеет носить её с большим изяществом.

Она встала, поправила юбку и, ни слова больше не сказав, вышла из класса

Выйдя в коридор, Уэнсдей наткнулась на Ксавьера. Он стоял у окна, но его взгляд не был потерянным, как прежде. В нём читалось странное, лихорадочное воодушевление. Увидев Уэнсдей, он выпрямился.

— Это было невероятно, — произнес он, и в его голосе послышались нотки фанатизма. — Я никогда не слышал, чтобы кто-то так играл.

— Это не было музыкой, Ксавьер. Это была попытка вскрыть чужую черепную коробку смычком, — отрезала Уэнсдей. — Тебя не пугает, что твоя «муза» пишет партитуры, от которых вянут цветы в оранжерее?

Ксавьер нахмурился, и в его глазах промелькнуло раздражение — редкая эмоция в сторону Уэнсдей. — Ты во всём видишь угрозу. Но ты видела, как она выложилась? Она создала нечто мощное, а Блэк просто... он растоптал это своей холодностью. Анна пытается созидать, Уэнсдей. Она пытается вытащить наружу то, что мы все прячем. Может, тебе просто неприятно, что кто-то другой, кроме тебя, понимает природу мрака?

Уэнсдей пристально посмотрела на него. Ксавьер защищал Анну. Она стала для него не просто другом, а объектом поклонения, который «исцелил» его холсты.

— Осторожнее, Ксавьер, — тихо произнесла она. — Когда зеркало, о котором говорит Анна, разобьется, осколки полетят в первую очередь в тех, кто стоял слишком близко и восхищался блеском.

Она прошла мимо него, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. Теперь она была одна против двоих — или против троих, если считать Ксавьера, чью преданность Анна купила парой улыбок и уроков живописи.

Дождь снаружи превратился в сплошную стену воды, отрезая академию от остального мира. Уэнсдей вошла в комнату, не зажигая света. Единственным источником сияния была розовая лампа на половине Энид, которая сейчас пустовала — вероятно, та снова ушла «мириться» с Аяксом или обсуждать с девочками «невероятное выступление Анны».

Уэнсдей села за свой стол. Холодный металл печатной машинки «Adler» приятно охладил пальцы. Она заправила чистый лист бумаги. Резкий звук каретки прозвучал как выстрел.

Клац. Клац. Клац.

________________________________________

Отчет: Инцидент в музыкальном зале

Субъекты: Александр Блэк, Анна Вайт. Наблюдение: 1. Музыкальная композиция Вайта — не искусство, а хирургическое вмешательство. Она использует Ксавьера Торпа как подопытный образец, «исцеляя» его только для того, чтобы показать Блэку свою власть над человеческими эмоциями. 2. Блэк сохраняет состояние «нулевого пациента». Его эмоциональная изоляция не является защитой — это его естественная среда обитания. 3. Ключевая фраза: Анна назвала его «зеркалом». Если верить её словам, Блэк не просто манипулятор, он — отражение. Он показывает людям их собственную тьму, доводя её до совершенства.

Состояние Ксавьера Торпа: Объект полностью скомпрометирован. Анна дала ему то, чего он всегда жаждал — признание и покой. Теперь он будет защищать её с яростью преданного пса. Ксавьер больше не свидетель. Он — щит.

________________________________________

Уэнсдей замерла, глядя на напечатанные строки. Вещь спрыгнул с кровати и пробежал по столу, требовательно постукивая пальцами по листу.

— Ты прав, Вещь, — тихо произнесла она, не оборачиваясь. — Картинка не складывается. Если они — зеркала друг друга, то почему они здесь именно сейчас?

Она достала из ящика стола тот самый обрывок бумаги с инициалами «А.В.», датированный июнем. Три месяца назад.— Они не «приехали» в Невермор, Вещь. Они вернулись.

Уэнсдей встала и подошла к своей стене улик. Она передвинула карточку с именем «Анна Вайт» так, чтобы та перекрывала карточку Ксавьера. Теперь Анна была в центре, а Блэк оставался в тени, сбоку.

— Анна провоцирует его, потому что ей нужна его реакция. Ей нужно, чтобы зеркало разбилось. Вопрос в том, что произойдет с нами всеми, когда это случится.

Шаги за дверью стали быстрее, послышалось знакомое сопение и шуршание пакетов. Дверь распахнулась, и в комнату вихрем влетела Энид. Она так сияла, что, казалось, ее внутренний свет мог заменить перегоревшую лампочку.

— Уэнсдей! Ты всё еще сидишь в темноте? — Энид бросила на кровать гору ярких журналов и упала следом, задрав ноги. — Боже мой, я до сих пор не могу прийти в себя! Это было... это было просто эпично!

Уэнсдей медленно повернулась на стуле, сложив руки на груди. — Твой словарный запас снова сузился до междометий, Энид.

— Нет, ты не понимаешь! — Энид вскочила и начала активно жестикулировать. — То, что вы устроили в музыкальном классе... Я никогда не слышала ничего подобного. Анна — она просто гений! Эта музыка... она была как холодный душ, только из блесток и адреналина. У меня до сих пор мурашки по коже!

Энид провела руками по своим предплечьям, демонстрируя искреннее возбуждение.

— А как вы с Блэком подхватили её ритм? Это было похоже на какой-то тайный шифр. Знаешь, в блоге школы уже пишут, что это было лучшее выступление за последние десять лет. Анна такая... такая глубокая! Я и не знала, что за её улыбкой скрывается целая буря. Это так вдохновляет!

— Вдохновение — это лишь мягкая форма одержимости, — заметила Уэнсдей. — Тебя не смутило, что эта музыка вызывала желание не танцевать, а забаррикадировать двери?

— Ой, ну ты как всегда! — Энид махнула рукой, её глаза светились восторгом. — Это же искусство! Оно должно пугать. Даже Ксавьер сказал, что Анна открыла в нем новые грани. Он теперь собирается написать её портрет в этой «музыкальной» атмосфере. Разве это не романтично? Она как будто принесла в Невермор новую энергию. Мы все как будто проснулись!

Энид схватила свой телефон и начала быстро пролистывать ленту, хихикая и прикусывая губу. — Посмотри, Бьянка даже не язвит в комментариях! Все просто в шоке. Анна Вайт — официально самая крутая девчонка в школе. И самое классное, что она выбрала именно вас с Александром. Вы смотрелись как идеальное... ну, знаешь, готическое трио.

Уэнсдей посмотрела на чистый лист в печатной машинке. Энтузиазм Энид был заразителен для большинства, но для Уэнсдей он служил лишь подтверждением того, как успешно Анна расставила свои сети.

— Она не «выбрала» нас, Энид, — тихо произнесла Уэнсдей. — Она нас использовала в качестве резонаторов.

— Ой, да ладно тебе быть такой занудой! — Энид снова уткнулась в телефон. — Лучше признай: Анна сделала этот вечер незабываемым. Я даже Аяксу написала, что хочу, чтобы мы были такими же «созвучными», как вы сегодня.

Уэнсдей промолчала. Она понимала, что «созвучие», о котором говорит Энид, на самом деле было скрежетом стали о сталь. И пока школа праздновала рождение новой звезды, Уэнсдей видела, как тени в углах комнаты становятся всё гуще.

Глава 46: Семейные узы и черные тени

Родительский день в Неверморе начался под аккомпанемент низкого неба, затянутого тучами цвета сырого свинца. Вместо привычного утреннего звонка над академией плыл гул тяжелых моторов, вибрирующий в самом основании древних стен. Дорога к замку превратилась в выставку траурной элегантности: по гравию медленно катились лакированные автомобили, чьи фары прорезали туман, как глаза хищников, вышедших на след.

Воздух наполнился какофонией звуков, нехарактерных для учебных будней. Слышалось хлопанье тяжелых дверей, резкие команды шоферов и радостные, но неизменно странные приветствия. Площадь перед главным входом заполнили семьи, каждая из которых была живым воплощением истории своих странных родов.

Здесь были вампирские кланы, вышедшие из лимузинов с зашторенными окнами — бледные, безупречно одетые в шелк и кружева, они скрывали глаза за угольно-черными стеклами очков, словно защищаясь от самого намека на дневной свет. Рядом с ними шумно выгружались семьи оборотней: мех, кожа, запах дикого леса и громкий смех, от которого у горгулий на фасаде, казалось, вибрировали когти. Группы сирен в переливающихся тканях двигались с текучей грацией, принося с собой легкий аромат соли и грозы.

Сама академия преобразилась. Директор Уимс, облаченная в свой лучший костюм цвета слоновой кости, застыла на ступенях, как статуя дипломатии, нацепив улыбку, которая должна была выдержать напор самых капризных родителей-изгоев. Флаги Невермора лениво хлопали на ветру, а повара в столовой заканчивали приготовление блюд, которые в обычном мире сочли бы за набор для темного ритуала.

Уэнсдей наблюдала за этим хаосом со своего балкона. Она видела, как Энид, похожая на яркое розовое пятно среди этой готической палитры, подпрыгивает от нетерпения в ожидании своих братьев. Но взгляд Уэнсдей был прикован к воротам.

Среди шеренг дорогих авто она искала тот самый знакомый силуэт — старый черный «Кадиллак», который не просто ехал, а словно раздвигал реальность своим присутствием. Она знала: когда Гомес и Мортиша пересекут порог школы, хрупкий баланс, который она пыталась поддерживать после «черного резонанса», рассыплется в прах. Мать почует запах её истощения раньше, чем они обменяются первым приветствием.

А где-то в толпе уже мелькали светлые волосы Анны Вайт и неподвижная фигура Александра Блэка. Для них этот день тоже был частью большой игры, и Уэнсдей кожей чувствовала, как под праздничной суетой натягиваются невидимые струны будущей катастрофы.

Тени предков и черный резонанс

Праздничная суета у парадного входа Невермора внезапно замерла, когда к ступеням, окутанный облаком сизого, пахнущего жженой серой выхлопного дыма, подкатил монументальный черный «Кадиллак» Аддамсов. Его хромированные детали тускло поблескивали под свинцовым небом, а длинный, хищный кузов, казалось, не отражал, а поглощал дневной свет.

Дверь открылась с тяжелым, благородным щелчком, который заставил ближайших горгулий будто бы выпрямиться. На землю ступил Гомес, чей полосатый костюм и безупречно зачесанные волосы сияли даже в этот сумрачный день. Следом за ним, словно соткавшись из тумана, плавно скользнула Мортиша. Её платье, узкое и черное, как сама полночь, едва касалось влажного гравия, а бледная кожа казалась высеченной из редчайшего античного мрамора.

— О, Гомес, посмотри на эти стены! — томно произнесла Мортиша, вдыхая сырой воздух с примесью озерной тины. — Они всё так же сочатся благородной меланхолией и древней пылью. Восхитительно.

— Моя дорогая, Невермор — это единственное место, где я чувствую себя почти так же неуютно и прекрасно, как в фамильном склепе! — Гомес восторженно обнял Пагсли, который уже бежал к ним, и крепко, до хруста, сжал плечо Уэнсдей. — Моя маленькая тучка, ты выглядишь еще более разочарованной в жизни, чем в наш прошлый визит!

Вещь радостно забарабанил пальцами по блестящему крылу «Кадиллака», приветствуя семью сложной серией щелчков. Но эта семейная идиллия, пропитанная ароматом формалина и любви, длилась недолго.

Со стороны главного входа, легко ступая по мокрым камням, к ним приблизился Александр Блэк. На нем был безупречный темный костюм, который сидел так естественно, словно был его второй кожей. В его движениях не было ни грамма суеты — только холодная, аристократичная выправка и пугающая тишина.

— Какая великолепная осанка! — Гомес, всегда ценивший истинную породу, проводил юношу восторженным взглядом. — Молодой человек, вы держитесь так, словно под вашим родовым поместьем покоится как минимум три проклятых легиона, и вы лично проверяете их цепи каждое утро!

— И у него удивительно чистая, почти прозрачная энергия, — добавила Мортиша, чьи глаза цвета грозового неба внимательно, почти физически ощутимо изучали Александра. — Редкая находка для этих стен. Слишком спокойная для человека.

Пагсли смотрел на Блэка снизу вверх, затаив дыхание. Для него этот незнакомец в одно мгновение стал воплощением всего, чем он хотел бы стать — таинственным, сильным и абсолютно непроницаемым.

Блэк остановился перед ними. Он не суетился с приветствиями, лишь вежливо и глубоко склонил голову перед четой Аддамс.

— Семья — это самое прочное из проклятий, — произнес он своим бархатным, вкрадчивым голосом. Он перевел взгляд на Уэнсдей, и в самой глубине его зрачков плясало холодное, едва уловимое торжество. — Черный цвет вам действительно к лицу, Уэнсдей. У Аддамсов ведь всё черное... Даже слезы, не так ли?

Уэнсдей почувствовала, как внутри всё обрывается. Воздух в легких будто превратился в лед.

Он едва заметно улыбнулся — улыбкой, от которой веяло старым склепом, — и, не дожидаясь ответа, направился в сторону школы, растворяясь в тенях коридоров.

— Какой проницательный молодой человек! — Гомес, воодушевленный столь «поэтичным» замечанием, подхватил Пагсли и Вещь под локти. — «Черные слезы»... Какая метафора! Идемте, я должен узнать, подают ли сегодня в столовой тех изумительных маринованных тритонов!

Но Мортиша не сдвинулась с места. Её рука, обтянутая тонким черным кружевом, тяжелым грузом легла на плечо дочери. Как только Гомес отошел на достаточное расстояние, она медленно повернулась к Уэнсдей. Её лицо оставалось маской спокойствия, но в глазах застыла острая, как хирургический ланцет, тревога.

— Это правда? — её голос упал до зловещего шепота. — Резонанс, Уэнсдей? Ты действительно плакала черной желчью провидцев?

Уэнсдей не ответила, лишь плотнее сжала губы, но в этой тишине Мортиша прочитала всё.

— О, дорогая... — Мортиша закрыла глаза, и её пальцы невольно сжали плечо дочери сильнее. — Я предупреждала тебя о цене такого любопытства. Твоя тетя Офелия тоже считала, что она сильнее бездны. Она пренебрегала своим даром, черпала силу прямо из пустоты, пытаясь вырвать у будущего то, что видеть не положено. Это истощило её дух, превратило кровь в яд и довело до полного безумия. Она до сих пор разговаривает с тенями в комнате с мягкими стенами.

Она снова посмотрела на Уэнсдей, и в этом взгляде было страшное предостережение.

— Я всё контролирую, мама, — холодно бросила Уэнсдей, хотя слова Блэка пробили брешь в её защите.

— Контроль — это первая иллюзия, которую забирает безумие, — печально ответила Мортиша.

— Я не тетя Офелия, мама! — резко бросила Уэнсдей, и в её глазах на мгновение вспыхнул опасный огонь. — И я не твоя сестра. Мой разум — это не хрупкий антиквариат, который может разбиться от лишнего усилия. Я знаю, на что иду.

— Нет! — резко оборвала её Мортиша.

В её голосе больше не было привычной томной медлительности. Сейчас в нем звучал чистый, обнаженный материнский страх, который она не могла скрыть даже за маской аристократического спокойствия. Мортиша сделала шаг к дочери, и её присутствие стало подавляющим.

— Ты моя дочь, Уэнсдей. И я слишком хорошо знаю, как эта тьма умеет льстить, прежде чем поглотить тебя целиком.

Она взяла лицо Уэнсдей в свои ладони. Её пальцы были холодными, но хватка — железной.

— Послушай меня внимательно. Если я узнаю — а я узнаю, поверь мне, — что ты снова пыталась вызвать видения через прямой резонанс, рискуя своим рассудком... этот Родительский день закончится тем, что мы упакуем твои вещи. Ты поедешь домой в «Кадиллаке», и твоё обучение в Неверморе будет официально завершено.

Уэнсдей замерла. Угроза возвращения в «Обитель вечных сумерек» под неусыпный надзор матери была для неё равносильна смертному приговору.

— Ты не сделаешь этого, — тихо произнесла она.

— Не испытывай мою любовь к тебе, дорогая, — Мортиша отпустила её лицо и поправила свои безупречные манжеты. — Она способна на ужасные поступки ради твоего спасения.

Они стояли друг напротив друга — две черные фигуры на фоне серого неба, — пока эхо их слов не растворилось в шуме дождя. Уэнсдей понимала: теперь она под прицелом не только Александра Блэка, но и собственной матери.

Они медленно направились к замку, где под праздничными флагами уже затягивалась петля новой, еще более опасной тайны. Уэнсдей чувствовала на себе взгляд Блэка, даже когда его не было рядом. Он знал её секрет, и теперь это оружие было в его руках.

Благотворительный капкан

Семья Аддамс в полном составе, сопровождаемая ритмичным, уверенным перебором пальцев Вещи, направилась в сторону директорского крыла. По пути ученики и их родители инстинктивно расступались: Гомес приветственно помахивал рукой знакомым горгульям, а Мортиша плыла сквозь толпу с грацией королевы, направляющейся на коронацию.

У дверей кабинета их уже ждала Лариса Уимс. Сегодня она выглядела особенно представительно в костюме цвета грозового облака, но в её улыбке Уэнсдей уловила тень усталости — директор явно затеяла игру, ставка в которой была выше обычного школьного бюджета.

Когда двери кабинета захлопнулись, отсекая шум коридоров, Гомес с наслаждением вдохнул аромат старых книг, дорогого табака и воска.

— Лариса! Твой кабинет всё так же пахнет интригами и дисциплиной, — Гомес по-хозяйски расположился в кожаном кресле. — Рассказывай, как поживают наши отпрыски? Уэнсдей уже возглавила какое-нибудь восстание? А Пагсли... надеюсь, он не взорвал ничего, что имело историческую ценность?

Уимс мягко улыбнулась, садясь за стол. — Пагсли проявляет поразительные успехи в химии, хотя его лабораторные отчеты иногда читаются как рецепты для конца света. А Уэнсдей... — Лариса перевела взгляд на девушку. — Уэнсдей остается Уэнсдей. Она — стержень этой школы, даже если сама этого не признает. Её успеваемость безупречна, как и её способность находить неприятности там, где их быть не должно.

— Восхитительно, — выдохнул Гомес, целуя руку Мортише.

— Однако, я пригласила вас не только ради этого, — тон Уимс стал более деловым. — В этом году ситуация в Иерихоне крайне нестабильна. Мэрия и нормалы пытаются задушить Невермор проверками и налогами. Я приняла решение: школа должна стать полностью финансово независимой.

— Свобода пахнет порохом, — одобрительно кивнул Гомес.

— Именно. Поэтому вместо обычного семейного праздника мы организуем грандиозный Благотворительный Бал Выпускников. Мы приглашаем старые семьи изгоев внести свой вклад в фонд независимости. Это будет вечер роскоши, мрака и щедрости. И мне нужен кто-то, кто понимает истинную душу Невермора, чтобы организовать это безумие.

Лариса посмотрела прямо в глаза Мортише. — Мортиша, я хочу попросить тебя остаться в академии. Не на пару дней, а до самого конца учебного года. Возглавь оргкомитет Бала, стань моим доверенным лицом в общении с попечителями. Твой авторитет среди выпускников сделает нас недосягаемыми для денег нормалов.

Лицо Уэнсдей мгновенно окаменело. — Директор, при всем моем уважении к талантам матери, присутствие Аддамсов-старших в стенах школы в течение нескольких месяцев приведет к тому, что к весне здесь воцарится либо полная анархия, либо тотальная меланхолия. Это излишне.

Пагсли тоже выглядел озадаченным — перспектива быть под круглосуточным присмотром матери до конца года явно не входила в его планы.

Но Мортиша уже приняла решение. Она медленно поправила черную манжету своего платья, и её глаза загадочно блеснули.

— Помочь Альма-матер обрести независимость от посредственности внешнего мира... Это звучит как миссия, Лариса. Пожалуй, смена обстановки пойдет нам на пользу. Мы принимаем предложение. Мы остаемся до конца года.

Гомес восторженно взревел и притянул жену к себе. — О, моя cara mia! Мы снова в Неверморе! Это будет самый восхитительный и долгий кошмар в нашей жизни!

Уэнсдей почувствовала, как почва уходит из-под ног. Мать оставалась. И теперь каждый её шаг, каждая попытка вызвать видение и каждый контакт с тайными врагами будут проходить под бдительным оком Мортиши Аддамс.

— Значит, бал, — тихо произнесла Уэнсдей. — Надеюсь, к концу учебного года здание академии всё еще будет стоять на месте.

— О размещении не беспокойтесь, — добавила Уимс, поднимаясь из-за стола и беря в руки тяжелую связку старых ключей. — Я распорядилась подготовить для вас гостевой домик. Тот самый, что стоит на отшибе, у старой теплицы. Раньше там жила... мисс Торнхилл.

Уэнсдей почувствовала, как внутри всё сжалось. Образ Мэрилин Торнхилл, её фальшивая доброта и теплица, полная ядовитых секретов, до сих пор были свежи в памяти.

Но реакция её родителей была диаметрально противоположной.

— О, Лариса! — Гомес буквально просиял, вскочив с кресла. — Жить в логове фанатичной маньячки, которая едва не стерла эту школу с лица земли? Это просто восхитительно! Я уже чувствую эту густую, липкую ауру зловещего безумия, которой пропитаны стены!

— Согласна, монохромный уют этого места всегда казался мне слишком стерильным, — добавила Мортиша, грациозно принимая ключи от Уимс. — А домик, где вынашивались планы по воскрешению Джозефа Крэкстоуна... Это так символично. Настоящий памятник человеческому одержимости.

Они вышли из кабинета и направились через затуманенный двор к заброшенной теплице. Домик садовника выглядел мрачно: заросший диким плющом, с покосившейся дверью и окнами, которые казались слепыми глазами. Внутри всё еще пахло сырой землей, сушеными травами и чем-то неуловимо химическим.

— Посмотри, Мортиша! — Гомес восторженно указал на пятно на полу, которое не вывели даже сильные чистящие средства. — Здесь, должно быть, она смешивала свои яды! Какое благородное гостеприимство, Уимс!

Пагсли тут же принялся исследовать старые шкафчики, надеясь найти забытые реактивы, а Вещь деловито начал проверять углы на наличие паутины (которую он, к радости Аддамсов, решил не убирать).

Уимс, стоя в дверях и стараясь не вдыхать слишком глубоко запах плесени, обратилась к Мортише: — Поскольку дел по организации Бала будет много, я предлагаю тебе набрать команду помощников из числа учеников. Уэнсдей и Пагсли, само собой, будут в твоем распоряжении, но тебе понадобятся и другие — для связи с факультетами, оформления зала и работы с архивами.

Мортиша медленно провела пальцем по пыльной полке, оставив на ней след. — Помощники... — она загадочно улыбнулась, посмотрев на Уэнсдей. — Да, Лариса. Мне нужны свежие умы. Те, кто не боится заглядывать в темные архивы Невермора. Уэнсдей, дорогая, я предоставлю тебе право составить список кандидатов. Но я настаиваю, чтобы в него вошли лучшие.

Уэнсдей поняла: мать дает ей шанс самой «официально» привлечь Блэка или Анну под свой надзор, либо же Мортиша сама выберет их, если Уэнсдей промедлит.

— Я подготовлю список к вечеру, — холодно ответила Уэнсдей. — Но предупреждаю: работа в этом оргкомитете может закончиться для кого-то нервным срывом.

— О, дорогая, — Мортиша ласково коснулась её лица холодными пальцами. — В нашей семье это называется «хорошим началом дня».

Торжественный обед в Большом зале Невермора всегда был зрелищем не для слабонервных, но сегодня он напоминал ожившее полотно в жанре «мрачного барокко», написанное густыми, маслянистыми красками. Зал был залит призрачным, колеблющимся светом сотен парящих свечей, чей тяжелый черный воск медленно капал в массивные серебряные подсвечники, застывая причудливыми наростами, похожими на сталагмиты. Длинные столы из мореного дуба ломились от тяжелой посуды, а густой аромат жареной дичи, приправленной терпкими травами, смешивался с резким, почти дурманящим запахом лилий сорта «Черный дракон», которые Мортиша распорядилась расставить повсюду в знак своего прибытия. Эти цветы, казалось, выпивали кислород из воздуха, заменяя его сладковатым ароматом меланхолии.

Ученики сидели, затаив дыхание, и звук их собственного дыхания казался им слишком громким. Появление Гомеса и Мортиши за учительским столом, по правую и левую руку от Ларисы Уимс, создало эффект разорвавшейся бомбы, чья ударная волна до сих пор вибрировала в витражах. Аддамсы выглядели здесь более естественно, чем сами горгульи на фасаде; они не просто занимали места — они подчиняли себе пространство.

Лариса Уимс поднялась, и гул в зале, едва начавшийся, мгновенно стих, раздавленный её авторитетом. Звук её вилки, коснувшейся хрустального бокала, прозвучал как выстрел в закрытом помещении.

— Ученики Невермора! — её голос, усиленный безупречной акустикой сводов, заполнил пространство, отражаясь от щитов с гербами древних родов. — В этом году наша академия стоит на пороге великих перемен. Мы стремимся к истинной независимости, к священному праву быть собой без оглядки на стерильный мир нормалов. И я рада объявить, что кульминацией этого семестра станет Благотворительный Бал Выпускников.

По залу пронесся восторженный шепот, похожий на шелест змеиной чешуи. Бал в Неверморе всегда был событием года, но статус «Благотворительного Бала Выпускников» обещал нечто куда более грандиозное, статусное и... опасное.

— Организацией этого события, — продолжала Уимс, грациозно указав на Мортишу длинным жестом, — займется наша прославленная выпускница и истинная дочь этих стен — леди Мортиша Аддамс. Семья Аддамс любезно согласилась остаться с нами до конца учебного года, чтобы вдохнуть в этот праздник жизнь... или ту изысканную форму смерти, которую они так мастерски практикуют.

Зал взорвался аплодисментами, которые звучали как обвал камней в горах. Энид за столом оборотней буквально подпрыгивала на месте, её разноцветные когти непроизвольно выскочили от возбуждения. Для неё присутствие Мортиши означало высший пилотаж в стиле, который она называла «смертельным шиком». Сирены переглядывались с плохо скрываемым уважением: влияние семьи Аддамс в мире изгоев было легендарным и пугающим. Даже вампиры из «Клыков», обычно безучастные и холодные, одобрительно застучали бледными, как мел, ладонями по столам.

Обед начался с пугающей торжественностью. Официанты в строгих ливреях, чьи лица казались восковыми масками, разносили дымящиеся супницы, из которых поднимался пар, пахнущий лесом и сыростью. Гомес, воодушевленный приемом, громко рассказывал Ксавьеру и Бьянке о дуэлях своего деда, размахивая столовым ножом так эксцентрично, что сидящий рядом учитель ботаники то и дело пригибался, опасаясь за свою голову.

Мортиша же вела себя иначе. Она не прикоснулась к еде. Её взгляд медленно и методично скользил по рядам учеников, задерживаясь на каждом лице, словно она зачитывала невидимый некролог. Уэнсдей, сидевшая за своим столом, чувствовала этот взгляд кожей — он был как холодное острие, проходящее вдоль позвоночника. Она видела, как мать внимательно, с почти хирургическим интересом изучает Александра Блэка.

Блэк сидел чуть поодаль, в тени одной из колонн. Он невозмутимо разрезал стейк с кровью, и каждое его движение было выверенным и пугающе спокойным. Почувствовав на себе тяжелый взгляд Мортиши, Александр не отвел глаз. Напротив, он медленно поднял бокал с густым темным соком в её сторону — жест был едва заметным, почтительным, но в то же время дерзким, как вызов на дуэль взглядов.

Рядом с ним Анна Вайт что-то шептала Йоко на ухо, прикрывая рот ладонью и выглядя как воплощение невинности в этом вертепе теней. Но Мортиша смотрела сквозь эту маску. Её глаза, казалось, видели тонкие серебряные нити, которыми Анна была привязана к общему сценарию, и те узлы, которые она пыталась затянуть за чужими спинами.

— Посмотри на них, Гомес, — негромко произнесла Мортиша, обращаясь к мужу, но её голос, казалось, вибрировал в самом сознании Уэнсдей. — Какое восхитительное скопище тайн. Каждое сердце здесь бьется в своем ритме лжи. Этот бал станет не просто сбором средств. Это будет великое разоблачение. Вспышка магния, которая сожжет все маски.

Уэнсдей низко склонилась над своей тарелкой, стараясь слиться с тенью стола. Обед продолжался под мерный звон столового серебра и раскатистый смех Гомеса, но для неё музыка в зале звучала как погребальный марш, в котором каждая нота была заранее отрепетирована. Мать уже начала расставлять свои фигуры на доске, и Уэнсдей знала: когда Аддамсы берутся за праздник, выживают на нем только те, кому действительно нечего скрывать. Или те, кто умеет прятать свои скелеты глубже, чем само основание академии Невермор.

— Мама уже почувствовала запах их страха, — тихо произнесла Уэнсдей, обращаясь к Вещи, который нервно перебирал пальцами по краю её салфетки. — И боюсь, Александр Блэк — единственный здесь, кто наслаждается этим ароматом так же сильно, как она.

Торжественный обед подходил к концу. Звон тяжелого столового серебра о фарфор постепенно затихал, сменяясь гулом прощальных слов, в которых слышалось облегчение пополам с тревогой. Родители других учеников, нагруженные чемоданами, коробками и последними наставлениями, потянулись к выходу. Двор Невермора, обычно застывший в готическом безмолвии, заполнился рычанием моторов и едким запахом бензина. Вереница лакированных автомобилей медленно, как стальная змея, исчезала в тумане за коваными воротами, оставляя академию на растерзание тишине.

Аддамсы же, вопреки общему ритму, никуда не спешили. Для них время, казалось, замедлилось, подстраиваясь под их собственный, торжественно-траурный темп.

Гомес и Мортиша, величественно возглавляя шествие, направились к домику садовника. Они шли под руку, не обращая внимания на суету вокруг, словно совершали променад по собственному кладбищу. Позади них, словно живая скала, высеченная из серого гранита, двигался Ларч. Его присутствие в Неверморе казалось чем-то анахроничным и в то же время неизбежным.

Ларч уже успел подогнать монументальный «Кадиллак» к самому крыльцу домика Торнхилл. Теперь он методично, с пугающей легкостью переносил сундуки, окованные почерневшим железом и украшенные фамильными гербами, в их новое, временное жилище. Каждый его шаг заставлял старые половицы домика, пропитанные ядами и заговорами бывшей хозяйки, жалобно и надрывно стонать. Ларч лишь глухо и многозначительно промычал — звук, похожий на отдаленный гром, — когда мимо него пронеслась стайка перепуганных первокурсников, едва не выронивших свои учебники от одного только вида этого гиганта.

Уэнсдей стояла поодаль, наблюдая, как её семья пускает корни в месте, которое еще недавно было эпицентром её кошмаров. Она видела, как Пагсли уже пытается приручить какую-то особо агрессивную лозу у входа, и как Вещь деловито проверяет надежность дверного замка.

Её взгляд встретился с взглядом Мортиши. Мать едва заметно кивнула, и в этом жесте было одновременно и благословение, и напоминание о данном утром обещании. Уэнсдей поняла: её личное пространство в этой школе официально перестало существовать.

Не сказав ни слова, она резко развернулась и направилась в Офелия-холл. Гравий хрустел под её ботинками решительно и зло. Ей нужно было составить список оргкомитета, и она знала, что этот список станет её первой линией обороны. Впереди была долгая ночь, и тени в коридорах Невермора сегодня казались ей не союзниками, а соглядатаями, работающими на её мать.

В их комнате царил привычный, почти болезненный контраст: мертвенно-бледная, застывшая в безмолвии половина Уэнсдей и неистовый, кричащий взрыв неоновых красок на стороне Энид. Уэнсдей сразу прошла к своему столу. Дерево стула сухо скрипнуло, когда она села и достала чистый лист плотной, сероватой бумаги — такой обычно используют для официальных уведомлений о выселении или завещаний. Вещь ловко запрыгнул на край стола, его пальцы нервно выстукивали ритм, похожий на азбуку Морзе, в ожидании распоряжений.

— Нужно составить список для матери, — холодно произнесла Уэнсдей, окуная острое перо в глубокую чернильницу. Чернила казались гуще обычного, напоминая запекшуюся кровь. — Она называет это «помощниками». Но на самом деле ей нужны зонды. Те, через кого она сможет прощупать пульс школы и найти скрытые нарывы.

В этот момент дверь с грохотом, едва не слетев с петель, распахнулась. В комнату влетела Энид. Она выглядела так, будто её пропустили через высоковольтный трансформатор: волосы стояли дыбом, а глаза светились лихорадочным блеском. Её когти непроизвольно выскочили с резким металлическим звуком и тут же, подчиняясь усилию воли, спрятались обратно.

— Уэнсдей! — взвизгнула она, буквально рухнув на свою кровать, но тут же вскочив, не в силах усидеть на месте. — Ты понимаешь, ЧТО произошло? Твоя мама — официальный босс бала! Это же... это же тектонический сдвиг в истории Невермора! Весь колледж в ауте, чаты разрываются, даже горгульи, кажется, начали сплетничать!

Энид в два прыжка оказалась у стола Уэнсдей и молитвенно сложила руки перед лицом, едва не задевая Вещь.

— Пожалуйста, пожалуйста, скажи мне, что ты уже пишешь этот золотой список! Ты ведь включишь меня? Я обязана быть там, в самом эпицентре! Я знаю всё о логистике, о правильных оттенках черного — а их, как оказалось, больше пятидесяти! — и о том, кто с кем не разговаривает в этом семестре. Я буду твоим идеальным исполнительным директором по вопросам выживания в условиях тотального веселья!

Уэнсдей медленно, с механической точностью повернула голову к подруге. Её взгляд был тяжелым, как могильная плита.

— Энид, работа с моей матерью — это не организация пикника с розовой сахарной ватой. Это больше похоже на стажировку в похоронном бюро во время чумы, где каждый венок должен быть сплетен с безупречным изяществом. Ты уверена, что хочешь добровольно засунуть голову в пасть к львице, которая видит твои страхи раньше, чем ты сама их осознаешь?

— К такой львице, как Мортиша Аддамс? Да я почту это за высшую привилегию! — Энид ничуть не смутилась, её энтузиазм был бронированным. — Я серьезно, Уэнсдей. Плюс... — она понизила голос до доверительного шепота, — я смогу присматривать за тобой. Чтобы ты окончательно не превратилась в статую из-за того, что твои родители теперь живут в паре сотен метров отсюда.

Уэнсдей перевела взгляд на лист бумаги. Кончик пера замер над первой строчкой.

— Ладно, Синклер. Твоя гиперактивность послужит отличной шумовой завесой для моих истинных целей. Ты будешь отвечать за хаос и визуальный террор.

Она быстро начертала «Энид Синклер» на первой строчке.

— Но мне нужны еще люди, — добавила Уэнсдей, и её голос упал до едва слышного шелеста. — Те, кто по-настоящему интересен моей матери. И те, кого я хочу препарировать под её холодным взором.

Она посмотрела на Вещь. Тот замер, а затем выразительно указал на пустую кровать на стороне Энид, намекая на Ксавьера и его странную связь с новой ученицей.

— Бьянка Баркли, — продиктовала она себе, — её воля пригодится, чтобы сдерживать эксцентричные порывы Гомеса. Ксавьер Торп... Его дар рисовать реальность может стать либо нашим спасением, либо нашей погибелью под надзором Мортиши.

Уэнсдей сделала долгую паузу. Её взгляд скользнул по окну, за которым в тумане угадывался силуэт Александра Блэка.

— Александр Блэк... — она произнесла это имя, пробуя его на вкус, как редкий яд. — Мать хочет видеть в нем «стерильную тьму». Но я не дам ему права голоса в этом комитете. Пусть остается зрителем. Охотнику удобнее наблюдать за зверем, когда тот думает, что находится вне клетки.

Она решительно отодвинула перо от его фамилии и перешла к следующей строчке.

— И Анна Вайт, — добавила она, и кончик пера с силой вонзился в бумагу. — Нужно видеть, как эта «идеальная» кукла будет пытаться очаровать мою мать. Мортиша любит вскрывать фасады, за которыми прячутся секреты. Я введу Анну в оргкомитет, чтобы вытянуть из неё всё, что связывает её с Блэком и его «терминалом номер девять».

Энид, услышав решение по Блэку и Анне, нервно сглотнула. — Значит, Блэк — за бортом, а Анна — под прицелом? Уэнсдей... это будет либо лучший бал в истории, либо мы все закончим в фамильном склепе Аддамсов.

— Одно другому не мешает, Энид. Совсем не мешает.

Уэнсдей дописала имя Анны, и кончик пера оставил на бумаге жирную, похожую на каплю запекшейся крови точку. Она протянула лист Вещи. Тот аккуратно, словно драгоценный пергамент, сложил бумагу вчетверо и, спрыгнув со стола с сухим стуком костей, стремительно направился к выходу. Его маневренность сейчас напоминала паучью — он спешил доставить список в домик садовника.

Как только тяжелая дубовая дверь захлопнулась, Уэнсдей подошла к своей печатной машинке. Но она не начала писать. Её руки замерли над тускло поблескивающими клавишами, застыв в воздухе, словно когти хищной птицы перед броском. В комнате воцарилась тяжелая, липкая тишина.

— Энид, — произнесла Уэнсдей, не оборачиваясь. Её голос звучат сухо и монотонно. — То, что произошло на днях в мастерской Ксавьера... когда я пыталась вызвать видение... Те черные слезы. Это было не просто истощение.

Энид, которая до этого момента увлеченно рассматривала свои новые когти, подкрашенные неоново-розовым лаком, мгновенно замерла. Она присела на край своей кровати, и пружины жалобно скрипнули.

— Подожди, — Энид подалась вперед, её голос сорвался на шепот. — Я знала, что ты пошла к нему за ответами. Я знала, что вы собирались вскрыть этот ментальный блок, но... ты сказала мне потом, что всё прошло «скучно». Ты сказала, что просто закружилась голова от запаха скипидара и старых холстов!

— Я лгала. Тебе, и даже самой себе, — Уэнсдей наконец медленно повернулась. В неверном свете настольной лампы её лицо казалось высеченным из холодного гранита. — Мы пытались вырвать правду о Тайлере из пустоты. Но вместо ответов я столкнулась с бездной, которая начала пить меня изнутри. Когда я потеряла сознание, из моих глаз потекли густые, маслянистые черные слезы. Ксавьер и Вещь обещали молчать. Мы были уверены, что никто не видел этого триумфа распада.

Энид в ужасе прижала ладонь к губам, её когти непроизвольно царапнули кожу. — Черные слезы? Уэнсдей, ты же понимаешь, как это звучит? Ты же сама говорила, что это...

— Знак окончательного слома, — перебила её Уэнсдей. — И самое отвратительное, что Блэк знал. Сегодня у ворот он упомянул эти слезы так непринужденно, будто обсуждал сорт чая.

— Но как?! — Энид вскочила, не в силах усидеть на месте. — Если Ксавьер молчал, а Вещь был с тобой... Блэк что, установил за вами слежку? Или он чувствует твою боль на расстоянии?

— Хуже, — Уэнсдей встала. Она начала медленно, методично мерить комнату шагами. Её тени, отбрасываемые на стену, ломались под странными углами, напоминая длинные, костлявые пальцы, тянущиеся к потолку. — Сейчас, когда мать вскользь заговорила о тете Офелии, мозаика начала складываться. Прошлым летом, когда он явился в наше поместье без приглашения, он не был просто случайным гостем. Он возник на пороге, словно соткался из самого центра грозового фронта. Отец тогда пришел в неописуемый восторг от такой дерзости, а я... я приняла его за очередного заносчивого аристократа, который ищет острых ощущений в готическом антураже.

Она резко остановилась у окна, глядя на свои бледные, почти прозрачные ладони.

— Мы столкнулись в галерее предков, среди портретов тех Аддамсов, чьи жизни оборвались трагично или безумно. Именно там он впервые упомянул Офелию. Я тогда списала это на дешевую эрудицию — решил, что он нахватался сплетен из старых газет. Но он говорил о ней не как о сумасшедшей родственнице, запертой на чердаке. Он описывал её как... неудачный пример «неправильного обращения с бездной». Он смаковал детали её падения, то, как её разум растворялся в галлюцинациях, будто это был изысканный десерт.

Энид обхватила себя руками, её плечи мелко дрожали. — То есть он приехал к вам домой специально, чтобы... изучать вас? Как редких насекомых под микроскопом?

— Он изучал наше генетическое проклятие в его естественной среде обитания, — голос Уэнсдей полоснул по тишине комнаты. — Он знал, что если я надавлю на свой дар слишком сильно, если попытаюсь вскрыть запретные двери, я получу тот же результат, что и она. Чёрные слезы — это не случайность. Это финал его маленького, терпеливого эксперимента. Он не просто ждал, когда моя кровь превратится в чернила, он методично подталкивал меня к этому обрыву с того самого дня в поместье. Каждое его слово, каждый визит были камнем, летящим в мою сторону.

Она резко опустилась на стул и занесла руки над машинкой. На этот раз удары по клавишам зазвучали не как письмо, а как пулеметная очередь, рвущая тишину на куски.

— Блэк — не просто мастер манипуляций. Он — архитектор нашего разрушения, дизайнер падения дома Аддамсов. Но он совершил одну критическую ошибку, свойственную всем великим стратегам. Он верит, что я боюсь потерять рассудок так же, как Афелия. Он забыл, что для Аддамса безумие — это не клетка. Это единственная форма истинной свободы, которую мы ценим превыше самой жизни.

Уэнсдей на мгновение прервалась, и её взгляд, устремленный на каретку машинки, стал пугающе ясным.

Утро в Неверморе началось с гулкого звона колокола, который сегодня казался особенно торжественным. В большой столовой, чьи высокие своды обычно поглощали шепот, сегодня стоял непривычный, электрический шум. Витражные окна, на которых застыли горгульи и святые вперемешку с химерами, едва пропускали тусклый свет пасмурного утра. Воздух был пропитан запахом крепкого кофе, старого камня и тонким, едва уловимым ароматом формалина, который, казалось, тянулся шлейфом за родителями Аддамсов. Присутствие Мортиши и Гомеса в академии превратило обычный завтрак в подобие светского раута в разгар чумы.

Уэнсдей сидела за длинным дубовым столом «Белладонны». Дерево под её пальцами казалось ледяным. Бьянка Баркли, чья кожа сегодня отливала холодным серебром, нервно вертела в руках серебряную ложку, а Ксавьер Торп выглядел так, будто не спал вечность: под его глазами залегли глубокие тени, а взгляд был прикован к тарелке, словно он пытался разглядеть в овсянке пророчество собственной гибели. Новость о том, что Мортиша Аддамс официально берет под крыло организацию Бала, подействовала на учеников как инъекция медленного яда — страшно, но глаз не оторвать.

Александр Блэк сидел чуть поодаль, на своем излюбленном месте в тени массивной колонны. Он неторопливо помешивал кофе, глядя сквозь витражи на серый туман, который клочьями цеплялся за шпили академии. В его позе не было ни капли суеты — лишь безупречная, стерильная отстраненность хирурга перед началом сложной операции.

— Итак, — голос Уэнсдей, резкий и сухой, как хруст кости, мгновенно заставил сотрапезников замолчать.

Она медленно положила перед собой копию списка.

— Оргкомитет сформирован. Мать одобрила кандидатуры. В список вошли: Энид Синклер — декор и визуальный террор, Бьянка Баркли — координация факультетов, Ксавьер Торп — оформление зала, Анна Вайт — архивы.

Она сделала паузу, намеренно бросив холодный взгляд в сторону Блэка. Ученики переглянулись. Все знали, что Блэк — самый яркий (и опасный) новичок сезона, и его отсутствие в списке выглядело как пощечина.

— Это все? — подняла бровь Бьянка, мельком глянув на Александра. — Кажется, ты кого-то забыла.

— Я никого не забыла, — отрезала Уэнсдей, не сводя глаз с Блэка. — Для этого комитета нужны люди, способные созидать, а не только наблюдать со стороны. Александр Блэк останется в качестве... зрителя.

Она ждала любой реакции: вспышки гнева, тени обиды или хотя бы недоумения. Но Блэк даже не дрогнул. Он медленно поставил чашку на блюдце, и этот звук в тишине прозвучал как сухой щелчок затвора.

Он повернул голову и посмотрел на Уэнсдей. На его губах заиграла всё та же невыносимо спокойная, понимающая улыбка. В его глазах не было удивления — только мягкая ирония, от которой по спине Уэнсдей пробежал холодок.

— Мудрое решение, Уэнсдей, — произнес он, и его голос разнесся по притихшей столовой. — Зачем обременять оргкомитет тем, кто и так будет присутствовать в каждой его тени?

Он встал, поправил манжеты и, прежде чем уйти, добавил, обращаясь словно ко всем сразу, но глядя только на неё: — Иногда тот, кого не внесли в список, оказывается его единственным истинным автором. Приятного аппетита.

Блэк вышел из зала своей легкой, хищной походкой, оставив Уэнсдей с неприятным ощущением того, что её маленькая месть была им предсказана и одобрена.

— Ну, — подала голос Энид, нарушая гнетущее молчание, — это было... эффектно. Но, кажется, он вообще не расстроился. Уэнсдей, ты уверена, что оставить его «на воле» — хорошая идея?

— Он не на воле, Энид, — процедила Уэнсдей, сжимая вилку так, что побелели костяшки пальцев. — Он в ловушке собственной самоуверенности. Просто он об этом еще не знает.

Он встал, поправил манжеты и направился к выходу своей легкой, хищной походкой. Как раз в этот момент в дверях появилась Анна Вайт. Она шла быстро, явно разыскивая кого-то, и её лицо осветилось робкой надеждой, когда она увидела Александра. Она замедлила шаг, готовая что-то сказать, но Блэк даже не сбавил темпа.

Он прошел мимо неё, лишь слегка склонив голову в своем привычном, безупречно вежливом, но ледяном приветствии. Ни взгляда, ни жеста, который выдал бы их близость. Он словно специально ушел именно в ту секунду, когда она появилась, лишая её даже шанса на разговор на глазах у всей школы.

Анна замерла на месте, её плечи на мгновение поникли, а в глазах промелькнула тень неприкрытой обиды. Однако она тут же взяла себя в руки: выпрямила спину, поправила воротничок и с фальшиво-спокойной улыбкой подошла к столу «Белладонны».

— Уэнсдей, доброе утро, — голос Анны звучал почти ровно, хотя пальцы слегка подрагивали, сжимая тетрадь. — Я только что видела твою маму у главного корпуса. Мортиша просила передать, что ждет весь оргкомитет — в домике садовника сегодня сразу после уроков.

Она мельком глянула вслед ушедшему Блэку, но тут же перевела взгляд на Уэнсдей.

— Она сказала, что «первая порция яда должна быть принята вовремя», иначе бал потеряет свой вкус. Кажется, она уже нашла какие-то старые чертежи оформления зала.

Уэнсдей кивнула, внимательно наблюдая за реакцией Анны. — Благодарю за информацию, Анна. Приятно видеть такую исполнительность.

Когда Анна отошла к столу вампиров, Энид наклонилась к самому уху Уэнсдей. — Ты видела это? Он прошел мимо неё как мимо пустого места! Это что, тактика такая? Или он действительно настолько бессердечный?

— Блэк не бессердечный, Энид, — тихо ответила Уэнсдей, провожая взглядом закрывшуюся за Александром дверь. — Он просто дрессирует своё окружение. Анна расстроена, а значит, она будет стараться еще сильнее, чтобы заслужить его одобрение. И моя мать — идеальный инструмент, который он планирует использовать для её «обучения».

Она посмотрела на свой список. Теперь, когда Анна официально была связным между Мортишей и комитетом, Блэк получил доступ в святая святых, даже не будучи вписанным в бумагу.

Утро в Неверморе началось не с мягкого солнечного света, а с гулкого, почти физически ощутимого звона колокола. Сегодня его удары казались особенно тяжелыми, словно язык колокола вбивал гвозди в крышку гроба самой тишины.

Весь учебный день Энид провела в состоянии контролируемой гиперактивности, напоминающей поведение мотылька, попавшего в высоковольтную дугу. Она кружила вокруг Уэнсдей на переменах, её шаги были пружинистыми, а голос вибрировал от избытка идей, которые варьировались от «неонового готического шика» до «черного латекса с блестками».

— Уэнсдей, ты только представь: если мы затянем потолок черным бархатом, а сверху пустим мерцающие гирлянды, это будет похоже на открытый космос! Или на внутренности огромного паука... — Энид на секунду замерла, пытаясь предугадать реакцию подруги. — Твоей маме ведь нравятся пауки? А цвета! Я думаю, нам нужно сочетать глубокий фиолетовый с цветом запекшейся крови. Это так... в стиле Невермора!

Уэнсдей отвечала лишь односложным «нет» или коротким, ледяным взглядом, который мог бы остановить ледник, но это не останавливало Энид. Она на ходу рисовала эскизы в своем розовом блокноте, где анатомически точные черепа соседствовали с пушистыми наклейками единорогов.

На уроке Истории изгоев царила удушливая, почти осязаемая скука. Класс представлял собой амфитеатр из потемневшего от времени дуба, где воздух казался застывшим со времен основания академии. Пылинки лениво танцевали в редких лучах света, пробивавшихся сквозь узкие стрельчатые окна. Профессор, чье лицо напоминало смятый лист пергамента, монотонно читал лекцию по пожелтевшим конспектам. Его голос, лишенный интонаций, растекался по кабинету липким туманом, усыпляя бдительность даже самых прилежных учеников.

Бьянка Баркли задумчиво вертела в пальцах стилус, глядя в пустоту. Ксавьер рисовал что-то мрачное на полях тетради, а Энид, борясь со сном, тихонько выводила неоновым маркером узоры на своем блокноте. Уэнсдей сидела неподвижно, сложив руки на парте, словно статуя на надгробии.

Внезапно эта утомительная монотонность была разрезана острым, как бритва, жестом. Александр Блэк, сидевший в тени у дальней колонны, поднял руку. Это было настолько неожиданно для сонного класса, что профессор на секунду потерял нить своего бесконечного повествования и смешно застыл с открытым ртом.

— Мистер Блэк? У вас вопрос? — дребезжащим голосом уточнил старик.

— Башня Яго, — произнес Блэк. Его голос, глубокий и отчетливый, прозвучал в сонной тишине как удар колокола. — В архивах Невермора о ней сказано крайне мало. Профессор, что на самом деле произошло с ней тридцать лет назад и почему она до сих пор запечатана?

По классу пробежал едва слышный шелест — ученики начали выходить из оцепенения. Профессор заметно побледнел, и его сухие пальцы сильнее сжали край кафедры. Даже Анна Вайт, сидевшая через два ряда от Александра, вскинула голову. На её обычно безмятежном лице отразилось искреннее удивление, смешанное с тенью испуга. Она быстро глянула на Блэка, но тот смотрел только на преподавателя.

— Башня Яго... — старик выдохнул это имя так, будто оно обожгло ему горло. — Это была обитель Сириуса Яго. Гения, чей разум был слишком мрачен даже для наших стен. Он верил, что грань между жизнью и смертью — это лишь плохо натянутая струна. В ту ночь... в лаборатории произошел выброс энергии. Башню охватило холодное синее пламя, которое не гасло три дня.

Уэнсдей не сводила глаз с Блэка. Она видела, как он замер, впитывая каждое слово, как хищник, почуявший след. Его зрачки фиксировали малейшие детали рассказа о том, как Эдриан, сын профессора, «вплавился» в камни башни, и как само здание превратилось в аварийный склеп, который школа всеми силами пытается забыть.

— Её не ремонтируют, мистер Блэк. Её пытаются вычеркнуть из памяти, — закончил профессор дрожащим голосом.

Уэнсдей почувствовала, как внутри неё пробуждается знакомый холодный интерес. Она понимала: Блэк не просто упомянул башню из праздного любопытства. Для него это была не старая легенда, а следующая точка на карте. Если он начал задавать вопросы публично, значит, время тихих наблюдений закончилось. Он искал вход туда, куда Аддамсы боялись заглядывать десятилетиями.

Когда прозвенел звонок, Уэнсдей первой вышла из класса. Впереди их ждала встреча в домике садовника, и теперь она была уверена: разговор с матерью пойдет совсем не о цвете занавесок для бала.

После уроков Афелия-холл встретил их привычным холодом. Это крыло академии, названное в честь безумной тети, было заполнено пыльными статуями и портретами, чьи глаза, казалось, следили за каждым шагом. Уэнсдей остановилась у высокого окна, за которым в тумане едва угадывались очертания запечатанной Башни Яго.

Энид, растеряв свой утренний запал, нервно теребила край своего пестрого джемпера. — Уэнсдей, ты ведь не думаешь, что он спросил про эту башню просто так? После того, что профессор рассказал... про синее пламя и парня, который «вплавился» в стены... У меня до сих пор мурашки.

— Блэк не задает случайных вопросов, Энид, — Уэнсдей не оборачивалась, её взгляд был прикован к шпилю башни. — Вспомни его визит в наше поместье, о котором я тебе говорила. Он изучал нас. Он изучал Офелию. А теперь он проявляет интерес к месту, которое стало эпицентром безумия в Неверморе.

Она достала из кармана записку, найденную ранее. Короткое «Конец?» и инициалы «А.В.».

— Терминал номер девять, — произнесла она почти шепотом. — Газета, которую я нашла после исчезновения Тайлера, и это имя — Анна Вайт. «А.В.». Слишком просто, чтобы быть правдой, и слишком опасно, чтобы это игнорировать.

— Погоди, — Энид подошла ближе, заглядывая в записку. — Ты думаешь, Тайлер как-то связан с Башней Яго? Но она же запечатана уже тридцать лет! Там только камни и призраки.

— Не только, — Уэнсдей наконец повернулась, и её лицо было пугающе спокойным. — Если Сириус Яго искал способ сращивания материи и духа, то Башня — идеальное место для того, чтобы спрятать нечто среднее между человеком и монстром. «Черный туман», о котором упоминалось в отчетах об инциденте 14 июня... Блэк явно знает, что произошло той ночью с наемниками. И если он ищет путь в Башню, значит, Терминал номер девять находится именно там.

— Но при чем здесь Анна? — Энид нахмурилась. — Она выглядит так, будто боится собственной тени, когда Блэк проходит мимо.

— Или она — его идеальное прикрытие, — отрезала Уэнсдей. — Ты видела её лицо, когда он спросил про башню? Это было не просто удивление. Это был узнавание. Блэк упомянул Офелию в нашем доме, чтобы прощупать границы моего безумия. Теперь он вскрывает историю Башни Яго, чтобы найти инструмент контроля над тем, что осталось от Тайлера. Он связывает прошлое моей семьи с нынешним хаосом в школе.

Уэнсдей коснулась пальцами холодного камня подоконника. — Перстень Александра... эта буква «V» в терниях. Блэк не просто гость. Он — наследник этой тьмы или её архитектор.

Разговор в Афелия-холле оставил после себя неприятное послевкусие. Уэнсдей и Энид шли по тропинке к бывшему домику мисс Торнхилл, и контраст между ними был разительным: Энид нервно оглядывалась на туман, окутывающий Башню Яго, а Уэнсдей шла с прямой спиной, переваривая связь между «А.В.», Терминалом №9 и пугающей осведомленностью Блэка.

— Ты думаешь, твои родители знают, что он... такой? — шепотом спросила Энид, когда впереди показались очертания теплицы. — Что он знает про черные слезы и всё остальное?

— Мои родители видят в людях только то, что им нравится: тьму, страсть и склонность к саморазрушению, — ответила Уэнсдей. — Александр Блэк для них — идеально ограненный алмаз в короне хаоса. Они не ищут в нем двойное дно, они наслаждаются его остротой.

Они подошли к домику Торнхилл, который еще неделю назад пах хлоркой и лицемерным оптимизмом, но теперь изменился до неузнаваемости. Аддамсы обустроили его со свойственной им страстью к уюту, который у обычного человека вызвал бы приступ панической атаки. Даже воздух здесь стал плотнее, словно пропитался вековой пылью их фамильного склепа.

Когда ученики переступили порог, Энид издала тихий восхищенный возглас — её тяга к эстетике победила страх, а Бьянка, вошедшая следом, невольно попятилась, столкнувшись с переменами.

Домик Торнхилл, который еще неделю назад пах хлоркой и лицемерным оптимизмом, изменился до неузнаваемости. Аддамсы обустроили его со свойственной им страстью к уюту, который у обычного человека вызвал бы приступ панической атаки.

Когда ученики переступили порог, Энид издала тихий восхищенный возглас, а Бьянка невольно попятилась.

Внутри царил густой, почти осязаемый полумрак, разбавленный лишь багровым светом масляных ламп. Стены были обтянуты тяжелыми гобеленами, на которых в тусклом свете оживали сцены средневековых пыток. Вместо обычных занавесок на окнах висела густая паутина (Уэнсдей знала, что Ларч вез её в специальных контейнерах из поместья). Воздух был напоен запахом ладана, мирры и старой кожи, полностью вытеснив аромат хищных растений Торнхилл.

В центре комнаты стоял огромный стол из мореного дуба, на котором вместо ваз с цветами покоились коллекции высушенных летучих мышей под стеклянными колпаками. Гомес сидел в глубоком кресле, обитом бордовым бархатом, и с азартом точил свою шпагу, искры от которой были единственным ярким пятном в комнате.

— Входите, молодые люди! — Гомес вскочил, приветственно взмахнув клинком. — Не пугайтесь, этот скрип половиц — всего лишь духи прошлого, которые протестуют против нашего присутствия. Обожаю их жалобные стоны!

Мортиша стояла у камина, в котором вместо обычных дров горело что-то, дающее зеленый огонь. Она плавно повернулась к вошедшим. В руках она держала длинный мундштук, а её глаза в полумраке казались двумя темными озерами.

— Добро пожаловать в наш скромный приют, — её голос окутал комнату, как туман. — Уэнсдей, дорогая, твой список безупречен. Каждое лицо в этой комнате несет на себе печать... потенциала.

Она скользнула взглядом по ученикам. Ксавьер неловко переминался с ноги на ногу под её пронзительным взором, Бьянка выпрямилась, принимая вызов её величия, а Анна Вайт стояла чуть в стороне,Энид смотрела на Мортишу с каким-то странным, почти религиозным благоговением.

— Присаживайтесь, — Мортиша указала на стулья с высокими спинками, которые выглядели так, будто на них сидели судьи инквизиции. — Мы здесь не для того, чтобы обсуждать бюджет. Мы здесь для того, чтобы создать нечто, что заставит сердца наших выпускников биться в предсмертном восторге.

Она подошла к столу и развернула огромный, пожелтевший от времени чертеж.

— Директор Уимс хочет независимости. Я же хочу, чтобы этот Бал стал мостом между тем, что мы скрываем, и тем, что мы боимся признать. Анна, — Мортиша внезапно обратилась к девушке, — ты упомянула, что нашла в архивах записи о «Танце Ворона» в 1920-х годах. Покажи нам.

Уэнсдей заметила, как Анна на секунду замешкалась, её рука невольно коснулась сумки.

— Да, миссис Аддамс, — тихо ответила Анна, доставая старую папку. — Но там были не только записи о танцах. Там было описание обряда, который выпускники проводили в лесу за день до Бала... Обряд очищения кровью и пеплом.

Гомес радостно рассмеялся, отчего Вещь, сидевший на каминной полке, одобрительно защелкал пальцами.

— Кровь и пепел! — воскликнул Гомес. — Ларисса будет в ужасе. Я уже предвкушаю этот вечер!

Уэнсдей же не сводила глаз с Анны. Она чувствовала: эта находка не была случайной. И то, как Анна подала эту информацию Мортише, слишком сильно напоминало стиль, которым Александр Блэк преподносил свои «истины».

Обсуждение в домике садовника набирало обороты. Гомес и Энид восторженно спорили о том, стоит ли заменять обычные пушки для конфет устройствами, разбрасывающими сухие лепестки черных роз, пропитанных ароматом формалина. Мортиша плавно скользила между учениками, поправляя их эскизы кончиками своих длинных ногтей.

— Идея с лепестками восхитительна, Гомес, — произнесла Мортиша, — но они должны опадать медленно, словно хлопья пепла после извержения вулкана.

Уэнсдей сидела чуть поодаль, внимательно наблюдая за Анной Вайт. Анна прилежно записывала каждое слово Мортиши, но в какой-то момент её перо замерло. Девушка медленно подняла голову, и на её губах расцвела странная, загадочная улыбка, которая совершенно не вязалась с её обычным образом скромной отличницы.

Уэнсдей почувствовала, как по затылку пробежал холод.

— Кажется, у нас будут еще гости, — негромко произнесла Анна, глядя прямо на закрытую дубовую дверь. — Нам стоило бы его встретить.

Разговоры в комнате мгновенно стихли. Все посмотрели на Анну. — О ком ты, дорогая? — Мортиша чуть прищурилась, изучая выражение лица девушки. — В списке оргкомитета больше никого нет.

Анна ничего не ответила, лишь её улыбка стала чуть шире. В этот момент Ларч, повинуясь какому-то внутреннему чутью, медленно подошел к двери и распахнул её.

За порогом не было ничего, кроме густого, как взбитые сливки, белого тумана, поглотившего теплицу. Секунду в дверном проеме царила абсолютная тишина. Но затем туман начал вихриться, словно от чьих-то шагов, и прямо из этой белесой пустоты, будто материализуясь из самого воздуха, в полосу багрового света шагнул Александр Блэк.

Он не выглядел как человек, который только что шел по сырому лесу. Его костюм был безупречно сухим, а на плечах не было ни одной капли влаги.

— Прошу прощения за вторжение, — голос Блэка прозвучал мягко, но уверенно. — Я почувствовал, что здесь обсуждают нечто слишком величественное, чтобы я мог остаться в стороне.

— Александр! — Гомес вскочил с места, всплеснув руками от восторга. — Какое эффектное появление! Вы просто растворились в тумане и возникли из него — это старая школа, молодой человек! Настоящий класс!

Мортиша тоже склонила голову, и в её взгляде появилось нечто похожее на исследовательский интерес. — Появление, достойное того, кто знает цену тишине. Проходите, мистер Блэк. Ваше присутствие здесь... интригует.

Уэнсдей чувствовала, как внутри всё закипает от ярости, смешанной с подозрением. Она перевела взгляд с Блэка на Анну. Анна сидела неподвижно, но её щеки слегка порозовели, а в глазах читалось торжество.

Откуда она знала? — эта мысль пульсировала в висках Уэнсдей. Ларч не слышал шагов, Вещь не подал сигнала. Анна не просто услышала его — она почувствовала его приближение на расстоянии. Это не была интуиция. Это была глубокая, почти симбиотическая связь, о которой Уэнсдей раньше не догадывалась.

— Я не знала, что ты подрабатываешь ясновидящей, Анна, — холодно произнесла Уэнсдей, сверля девушку взглядом.

Анна медленно повернулась к ней, и в её глазах на мгновение промелькнул холод, удивительно похожий на взгляд самого Блэка. — Иногда, Уэнсдей, чтобы услышать человека, не нужны уши. Нужно просто настроиться на ту же частоту.

Блэк прошел к столу и остановился прямо напротив Уэнсдей, опираясь руками о дубовую поверхность. — У каждого из нас есть свои маленькие секреты, не так ли? — он едва заметно подмигнул ей. — Я подумал, что «зрителю», как ты меня назвала, будет полезно взглянуть на закулисье. Ведь самые интересные вещи всегда происходят там, где их не ждут.

Уэнсдей поняла: её план игнорировать Блэка провалился окончательно. Он не просто вошел в оргкомитет без приглашения — он вошел в него через «черный ход», используя Анну как свой личный проводник.

Но Блэк даже не посмотрел в сторону Анны. Он уже был полностью поглощен беседой с Гомесом, который при виде юноши засиял ярче, чем фамильное серебро Аддамсов.

— Александр! Ваше умение появляться вовремя — это почти искусство! — Гомес восторженно похлопал его по плечу. — Мы как раз обсуждали, как добавить этому вечеру немного... остроты.

Блэк включился в дискуссию с такой легкостью, будто был частью этой семьи годами. Он сыпал терминами из истории и оккультизма, заставляя даже Мортишу одобрительно приподнимать бровь.

— Танец, — внезапно произнесла Анна.

Голос её был тихим, но в наступившей тишине он прозвучал отчетливо. Все присутствующие обернулись к ней. Анна выпрямилась, её взгляд стал решительным, хотя она всё еще смотрела только на Александра.

— Я предлагаю поставить танец, — повторила она. — Не просто вальс, а нечто... ритуальное. Центральное выступление, которое объединит поколения выпускников и нынешних учеников.

Мортиша медленно выпустила облако ароматного дыма. — Танец как форма заклинания... Это глубокая мысль, Анна. Движение тела часто выражает то, что душа боится произнести вслух.

Анна кивнула и, сделав глубокий вдох, обратилась напрямую к Блэку: — Александр, согласитесь со мной поставить этот танец. Мне кажется... — она сделала паузу, и её голос чуть дрогнул, — я помню, что раньше вы танцевали просто восхитительно.

Уэнсдей почувствовала, как внутри всё напряглось. Это «раньше» прозвучало как еще один кирпич в стене их общей тайны. Ксавьер, Бьянка и Энид переглянулись — намек на прошлое был слишком явным.

Александр медленно, с той самой кошачьей грацией, которая так раздражала Уэнсдей, повернулся к Анне. На его губах играла вежливая, почти ласковая, но бесконечно далекая улыбка.

— Кое-что в этом мире, Анна, остается неизменным... — он выдержал паузу, глядя ей прямо в глаза, — но далеко не всё.

Гомес пришел в полный восторг от этой фразы. — О, золотые слова! Настоящий философ! Мортиша, ты слышала? «Не всё остается неизменным» — это же девиз любого приличного разложения!

Блэк, не дожидаясь реакции Анны на его двусмысленный ответ, перевел взгляд на Мортишу. — Я помогу с танцем. Это будет... незабываемое зрелище. Я знаю один старинный ритм, который заставляет кровь бежать быстрее. Или вовсе замереть.

Уэнсдей видела, как Анна слегка побледнела от его слов — Блэк согласился, но в его согласии было больше угрозы, чем поддержки. Он не спасал её, он просто забирал руководство в свои руки.

— Значит, танец, — процедила Уэнсдей, скрестив руки на груди. — Надеюсь, вы двое не забудете, что на балу будут и живые люди. Не хотелось бы, чтобы ваша хореография закончилась вызовом экзорциста.

— О, Уэнсдей, дорогая, — Мортиша загадочно улыбнулась, — хороший танец всегда немного похож на экзорцизм. Он изгоняет скуку и вытаскивает наружу истинных демонов

Собрание в домике садовника завершилось на странной, звенящей ноте. Мортиша и Гомес остались в своем новом мрачном гнезде, чтобы обсудить детали меню, а оргкомитет медленно побрел обратно к замку сквозь сгущающийся туман.

Как только дверь в комнату Офелия-холл закрылась, отсекая звуки коридора, Энид сбросила ботинки и буквально рухнула на свою кровать, заваленную яркими подушками.

— Это было... — Энид замялась, подбирая слово, — пугающе круто? Уэнсдей, твои родители просто невероятные, но этот домик теперь напоминает съемочную площадку фильма ужасов. И этот Блэк! Он реально материализовался из тумана! Ты видела, как он это сделал?

— Ты видела, как Анна сразу предложила танец? — Энид всплеснула руками. — Она выглядела такой решительной! Хотя, если честно, когда Блэк вошел, она на секунду стала белее простыни.

Уэнсдей медленно повернулась. В полумраке её глаза казались двумя черными провалами, лишенными всяких эмоций.

— Она не была решительной, Энид. Она была в замешательстве, — тихо произнесла Уэнсдей. — Ты смотрела на Блэка, как и все остальные. А я смотрела на Анну. В тот миг, когда он шагнул из тумана, её маска на мгновение треснула.

Уэнсдей сделала паузу, вспоминая тот короткий, почти неуловимый взгляд, который Анна бросила на Александра. В нем не было облегчения. В нем была жгучая, болезненная подозрительность, направленная в сторону самой Уэнсдей. Анна явно не ожидала, что Блэк появится именно тогда, когда обстановка начала накаляться.

— Её фраза про то, что он «раньше восхитительно танцевал»... — Уэнсдей подошла к своей печатной машинке и коснулась кончиками пальцев холодного металла. — Она намеренно дала понять, что знает его с другой стороны. Стороны, недоступной остальным. Это была попытка пометить территорию.

— Ого... — Энид зябко поежилась. — Значит, между ними всё гораздо сложнее, чем «просто напарники»?

— Между ними — симбиоз, — отрезала Уэнсдей. — Но сейчас Блэк переключил всё свое внимание на нашу семью. И Анна это чувствует. Она предложила танец не ради бала, а чтобы вернуть его в свое поле зрения. Чтобы легально касаться его рук и заставить его вспомнить то самое «раньше».

Вещь, сидевший на спинке стула, быстро застучал пальцами, имитируя захлопывающуюся ловушку.

— Именно, Вещь. Но Блэк... он согласился слишком легко. Он не возвращается к ней, он просто использует её предложение, чтобы занять центральное место на сцене.

Уэнсдей посмотрела на Вещь. — Завтра они начнут репетировать. Твоя задача — найти место для наблюдения в старом бальном зале. Я хочу знать, о чем они будут молчать, когда заиграет музыка.

Весь следующий день Невермор напоминал растревоженный склеп, в котором вместо молитв зазвучали приказы. Воздух в коридорах, обычно пахнущий сыростью и старыми заклинаниями, теперь был отравлен лихорадочным возбуждением.

Энид носилась по замку, словно одержимый дух декоратора; в её руках охапки черного фатина казались клочьями грозовых облаков, которые она стремилась приручить. Бьянка Баркли, с лицом холодным и непроницаемым, как замерзшее озеро, методично вычеркивала имена из списков приглашенных, и каждый взмах её пера звучал как приговор. Анна Вайт же была тише воды — она двигалась по академии почти бесплотной тенью, словно копила внутренний ресурс для чего-то монументального и пугающего. Уэнсдей чувствовала это кожей: пространство вокруг становилось плотным и вязким, как остывающая смола перед бурей.

Когда последние уроки подошли к концу и тени от шпилей академии вытянулись, превращаясь в длинные черные когти, оргкомитет во главе с четой Аддамс направился к старому бальному залу.

Путь пролегал через заброшенные галереи, где со стен на них взирали горгульи, чьи каменные оскалы в сумерках казались почти приветливыми. Гомес шел вприпрыжку, его трость с набалдашником в виде черепа ритмично выстукивала по плитам пола торжественный марш, а Мортиша плыла рядом, едва касаясь земли подолом своего траурного платья. Она выглядела так, будто не просто шла на собрание, а вела за собой процессию к месту изысканной казни.

— Слышишь этот аромат, Тень моя? — Гомес глубоко вдохнул застоявшийся воздух. — Запах старой пыли, забытых надежд и свежего лака для гробов. Это идеальное начало для нашего триумфа!

Мортиша загадочно улыбнулась, и в полумраке её губы показались чернее ночи. — О да, дорогой. Я уже чувствую, как за кулисами этого праздника начинает шевелиться нечто прекрасное. Мы открываем первый акт нашей маленькой трагедии, и, поверь мне, Уэнсдей, зрители будут в восторге, даже если им придется смотреть этот спектакль из-под земли.

Они остановились перед массивными дверями зала, которые выглядели как вход в преисподнюю, готовую распахнуть свои объятия.

Массивные дубовые двери бального зала распахнулись с утробным скрипом, который, казалось, отозвался в самих костях присутствующих. Внутри пространство напоминало заброшенный собор: высокие стрельчатые своды тонули в непроницаемом мраке, а воздух был таким густым и холодным, что каждое дыхание превращалось в призрачное облачко пара.

Вдоль стен застыли рыцарские доспехи, покрытые серой пылью, словно пеплом веков, а огромные окна-розы отражали лишь безлунную пустоту снаружи. Ларч уже успел зажечь редкие факелы в настенных кольцах, и их неровный, коптящий свет вырывал из темноты лишь фрагменты былого величия: обрывки истлевших знамен и почерневшую позолоту на лепнине.

В центре этого готического склепа собрался оргкомитет, выглядящий в багровых отсветах пламени набором персонажей из кошмара:

В зале было прохладно. Вещь уже стоял у граммофона. Как только все заняли места в тенях вдоль стен, игла опустилась на виниловый диск.

________________________________________

Я же своей рукою сердце твое прикрою, Можешь лететь и не бояться больше ничего

Сердце твое в рулетах, сверху оно набито Мягкой травой, а снизу каменное, каменное дно..

Первые аккорды — резкие, как удары хлыста. Блэк делает шаг к Анне. В его взгляде вспыхивает нечто, чего Уэнсдей раньше не видела. Это не просто игра. В том, как он берет её за руку, чувствуется подлинная, болезненная нежность. Он ведет её за собой, и в этом движении — обещание защиты, которое кажется абсолютно искренним, несмотря на всю его мрачность.

Задумываю я черные дела, На небе ухмыляется луна. А звезды будто мириады стрел Ловят на мушку силуэты тел. Смеется и злорадствует любовь, И мы с тобой попали на прицел. И мы с тобой попали на прицел

Музыка ускоряется. Танец превращается в готическую исповедь. Александр прижимает Анну к себе с такой страстью, что между ними не остается воздуха. В его жестах — сексуальное напряжение, смешанное с готическим обожанием. Он касается её волос так, словно они сделаны из тончайшего шелка, но его рука на её талии держит крепко, не давая ни единого шанса на побег.

Анна в его руках — не просто жертва, она его муза, которую он одновременно хочет и боготворить, и уничтожить. Она прогибается в его руках, её лицо выражает экстаз и страх, пока она смотрит в его темные глаза, ища там ответ на вопрос: любит ли он её или просто играет роль?

Я же своей рукою сердце твое прикрою, Можешь лететь и не бояться больше ничего. Сердце твое в рулетах, сверху оно набито Мягкой травой, а снизу каменное, каменное дно

.— О, посмотри, Мортиша! — прошептал Гомес, сжимая руку жены. — Это же чистое безумие! Как он ведет её по самому краю! Какая грация хищника, влюбленного в свою добычу!

Мортиша лишь загадочно улыбнулась, не сводя глаз с пары. Блэк в этот момент кружил Анну по залу, и их движения становились всё более ломаными, дерзкими. В этом была невероятная эстетика: светлая фигура Анны и черная тень Блэка сливались в один вихрь под «Черной Луной».

Смотри же и глаза свои не прячь, На небе затаился черный смерч. В глазах его я чувствую беду, В глазах его я чувствую беду..

Блэк внезапно останавливается, удерживая Анну в опасном наклоне. Он медленно наклоняется к её шее, и со стороны кажется, что он вот-вот коснется её кожи губами. В этом жесте столько нежности и жажды, что Энид невольно задерживает дыхание, а Уэнсдей чувствует, как её собственное сердце пропускает удар. Это не была просто постановка для бала. Это был момент, когда Блэк позволил всем увидеть искру своего настоящего чувства к этой девушке — чувства темного, искаженного, но несомненно живого.

Я же своей рукою сердце твое прикрою, Можешь лететь и не бояться больше ничего. Сердце твое в рулетах, сверху оно набито Мягкой травой, а снизу каменное, каменное дно. Каменное, каменное дно. Каменное, каменное дно. Каменное, каменное дно..

Когда последний аккорд песни «Черная Луна» оборвался, в старом бальном зале воцарилась тишина настолько густая, что в ней слышалось лишь шипение иглы, бегущей по пустой дорожке винилового диска.

Никто не двигался. Весь оргкомитет стоял, словно обращенный в соляные столбы.

Энид так и замерла с прижатыми к лицу ладонями, её глаза были широко распахнуты, а в них блестели настоящие слезы восторга и первобытного страха. Она забыла, как дышать, завороженная этой первобытной, темной химией, которая только что развернулась перед ней. Даже её яркий свитер казался потускневшим в сравнении с той бездной, которую продемонстрировали Блэк и Анна.

Бьянка стояла, чуть приоткрыв рот, её обычная маска невозмутимой сирены дала трещину. Она, знающая толк в манипуляциях и притяжении, впервые видела нечто, что не поддавалось логике — танец, который выглядел как акт капитуляции и триумфа одновременно.

Ксавьер сжимал кулаки так сильно, что костяшки побелели. Его лицо выражало смесь жгучей ревности и болезненного восхищения художника перед шедевром. Он понимал, что ни на одном холсте не сможет передать ту пугающую нежность, с которой Блэк удерживал Анну над «каменным дном».

Гомес первым нарушил оцепенение. Он шумно выдохнул, и его голос, обычно звонкий, прозвучал низко и хрипло: — Кара миа, ты видела это?.. — Он обернулся к Мортише, чье лицо оставалось бледным и неподвижным, но в глубине её глаз полыхало темное пламя. — Это было не выступление. Это было обнажение души! Дьявольски красиво!

Мортиша медленно закрыла глаза, словно смакуя послевкусие увиденного. Она не аплодировала — такая страсть требовала тишины, а не шума.

Анна Вайт всё еще стояла в кольце рук Блэка, её грудь бурно вздымалась, а взгляд был расфокусирован, будто она всё еще находилась в трансе. Она медленно подняла голову на Александра, и в этом взгляде было всё: полное подчинение и безумное счастье. Блэк же, напротив, выглядел пугающе спокойным. Он медленно отстранился, поправляя манжеты, и только хищный блеск в глазах выдавал его торжество.

Он повернул голову к Уэнсдей. Она единственная не выглядела завороженной — её лицо было ледяным щитом, но внутри неё всё вибрировало от осознания: Блэк только что показал им свою самую опасную силу — способность заставлять людей обожать свою погибель.

— Это... — Энид наконец обрела голос, который сорвался на шепот, — это было самое прекрасное и жуткое, что я видела в жизни. Ребята, мы вообще сможем после этого просто... танцевать?

Мортиша медленно, словно во сне, отделилась от тени колонны. Её черное платье шуршало по паркету, как чешуя змеи. Она подошла к застывшей паре и остановилась в шаге от Александра. Её взгляд, острый, как скальпель, впился в его глаза.

— Александр, — её голос был тихим, но он пронзил пространство зала. — Вы танцуете как человек, которому уже совершенно нечего терять. Это делает вас либо великим героем, либо... идеальным покойником.

Блэк склонил голову, и на его губах промелькнула тень уважительной, но пугающей улыбки. — Одно часто не исключает другого, миссис Аддамс.

В этот момент Гомес, чей восторг больше не мог сдерживаться, буквально подлетел к ним. Он схватил руку Александра и сжал её в крепком рукопожатии, одновременно приобнимая сияющую Анну.

— Блестяще! — воскликнул он, и его глаза увлажнились от искреннего умиления. — Посмотри на них, Тиш! Какая экспрессия! Какая жажда! Это же вылитые мы с тобой в наши лучшие годы в Неверморе. Те же взгляды, та же готовность сжечь мир ради одного шага в такт! Вы — великолепная пара. Настоящая находка для этого скучного столетия!

Анна вспыхнула, её лицо озарилось триумфом. Слова Гомеса стали для неё высшей наградой, окончательно убедив в том, что она — единственная, кто может стоять рядом с Александром.

Уэнсдей видела, как рука Анны собственнически легла на плечо Блэка, и как тот позволил ей этот жест, не отрывая взгляда от Мортиши. В воздухе пахло не только «Черной луной», но и пеплом старых тайн.

— Раз так, — Мортиша плавно повернулась к выходу, — я полагаю, концепция бала утверждена. Уэнсдей, дорогая, проводи своих друзей. Нам с отцом нужно обсудить с Александром... некоторые технические детали оформления.

Уэнсдей кивнула, чувствуя, как внутри неё холодная решимость превращается в лед. Она знала: этот танец был лишь прелюдией. Настоящая игра начнется тогда, когда музыка смолкнет, и маски будут сброшены.

— Идемте, — коротко бросила она Энид и остальным.

Покидая зал, Уэнсдей обернулась в последний раз. В свете тусклых люстр Александр Блэк стоял между её родителями и Анной, выглядя как человек, который наконец-то вернул себе то, что принадлежало ему по праву рождения. Или по праву проклятия.

Офелия-холл встретил их привычным полумраком, но сегодня он казался разреженным после той густой тьмы, что царила в бальном зале. Энид, едва переступив порог, не глядя отбросила рюкзак и плюхнулась на кровать. Её телефон уже светился в руках.

— Нет, ты видела это?! — воскликнула она, и её пальцы бешено застучали по экрану. — Я пишу Аяксу, а у меня руки дрожат! Я даже не знаю, как это описать... «Готическое танго на выживание»? Или «Свидание со жнецом»?

Уэнсдей не ответила. Она подошла к своему столу, но не села, а замерла, глядя на печатную машинку. В её голове всё еще пульсировал ритм — этот навязчивый, ломаный бит.

— Нашла! — Энид победно вскинула телефон. Из динамика донеслись знакомые аккорды, но в цифровом качестве они звучали не так зловеще, как на старом граммофоне. — Это «Черная Луна». Кавер на «Агату Кристи». Уэнсдей, послушай слова... «Задумываю я черные дела...» Блэк не просто выбрал песню, он буквально озвучил свои намерения!

— Он не озвучил их, Энид. Он их продемонстрировал, — Уэнсдей наконец повернулась, и её лицо было бледнее обычного. — Ты заметила, как он смотрел на мать? Он не просто танцевал для нас. Он проходил проверку. И мой отец, в своем ослепительном неведении, выдал ему высший балл, сравнив их с собой.

Энид оторвалась от чата, прищурившись. — Думаешь, Гомес ошибся?

— Мой отец видит страсть там, где я вижу расчет, — Уэнсдей начала медленно мерить комнату шагами. — Блэк использовал Анну как инструмент, чтобы показать родителям свою «аддамсовскую» натуру. Он знает, что единственный способ подобраться к секретам нашей семьи — это стать её частью. Хотя бы символически.

Энид снова уткнулась в телефон, хихикнув. — Аякс пишет, что Анна уже выложила сторис с подписью «На прицеле». Боже, она реально думает, что это был романтичный жест.

— Бедная наивная дура, — прошептала Уэнсдей. — Она не понимает, что на прицеле у хищника — это не позиция возлюбленной. Это позиция мишени.

Вещь, сидевший на краю стола, согласно защелкал пальцами. Уэнсдей посмотрела на него.

— Завтра, когда эйфория от танца утихнет, Анна станет еще более уязвимой. Она будет ждать от него продолжения, а он снова наденет маску ледяного безразличия. Вот тогда мы и нанесем удар.

Уэнсдей села за машинку и заправила лист бумаги. Но прежде чем начать писать, она посмотрела на Энид.

— Выключи это, Энид. Эта музыка слишком хорошо подходит для того, чтобы сходить под неё со мразя... или с ума.

Энид послушно смахнула приложение, и в комнате воцарилась тишина, в которой всё еще отчетливо слышалось эхо слов: «Смеется и злорадствует любовь...»

Осколки «Черной Луны»

Столовая Невермора гудела. За длинным столом «Белладонн» сегодня собрались все: Аякс лениво жевал сэндвич, пока Энид восторженно пересказывала ему подробности вчерашнего вечера, то и дело поглядывая на Бьянку и Йоко, которые обменивались короткими репликами. Дивина и Кент о чем-то спорили, а Ксавьер сидел с краю, положив перед собой раскрытый блокнот.

В самом центре этого круга сидел Александр Блэк. Он выглядел пугающе органично среди них, хотя и держался особняком. Перед ним стояла чашка черного кофе, к которой он почти не прикасался.

Когда Анна вошла в столовую, гул голосов на мгновение стал тише. Она выглядела ослепительно: румянец на щеках, блеск в глазах. Она была уверена, что вчерашний танец изменил всё. Заметив Александра за общим столом, она направилась прямо к нему.

Ксавьер, когда она проходила мимо, развернул к ней блокнот. На бумаге уголь запечатлел тот самый момент танца: Блэк, склонившийся над ней, и сама Анна, чья фигура в наброске казалась почти невесомой, хрупкой добычей в руках хищника.

— Ты выглядела... впечатляюще, — тихо произнес Ксавьер. Его взгляд был тяжелым, полным недосказанности.

Анна мазнула взглядом по рисунку, её губы тронула слабая, горделивая улыбка. Она поправила воротник формы и подошла к Александру со спины, мягко положив руку на спинку его стула.

— Александр, — её голос был полон нежного тепла. — Ты видел, что нарисовал Ксавьер? Энид говорит, что в школьных чатах только и обсуждают наш танец. Нам стоит повторить сегодня в шесть? Я думаю, мы могли бы еще поработать над финалом, сделать его еще более... личным.

За столом воцарилась тишина. Аякс замер с сэндвичем в руке, Энид перестала печатать, а Бьянка приподняла бровь, глядя на Блэка.

Александр даже не обернулся. Он продолжал смотреть на свою чашку, будто в темной глади кофе были зашифрованы ответы на все вопросы мироздания. Он не оттолкнул её руку, не ответил грубостью. Он просто... не отреагировал.

— Александр? — голос Анны дрогнул.

Он медленно, с какой-то изнуряющей неспешностью, повернул голову. Его взгляд скользнул по ней так, словно она была прозрачной. В этом взгляде не было ни капли той страсти, что сжигала бальный зал вчера вечером. Только лед и бесконечное, стерильное безразличие.

— Танец утвержден, Анна, — произнес он бесцветным тоном, который прозвучал громче любого крика. — Репетировать больше нет необходимости. Встретимся на балу.

Он не сказал ей уйти, но это было не нужно. Это абсолютное отсутствие интереса на глазах у всех «Белладонн» подействовало на Анну как физический удар. Она замерла, её рука медленно соскользнула со спинки стула.

— Но вчера... вчера всё было иначе, — прошептала она, и её голос сорвался.

Блэк снова отвернулся к кофе, давая понять, что разговор окончен. — Вчера была музыка. Сегодня её нет.

Он встал, аккуратно задвинул стул и, не прощаясь, вышел из-за стола. Его походка была размеренной и спокойной. Он оставил её одну под прицелом десятков любопытных и сочувствующих глаз.

— Оу, — выдохнула Энид, нарушая тишину. — Это было... холодно.

Анна стояла, бледная, как мраморная статуя. Она обернулась и наткнулась на взгляд Уэнсдей, которая всё это время наблюдала за сценой, не прекращая методично разрезать свой завтрак.

— Похоже, «мягкая трава» закончилась раньше, чем ты ожидала, — негромко произнесла Уэнсдей. — Каменное дно всегда ближе, чем кажется.

Анна ничего не ответила. Она лишь крепче сжала кулаки и, развернувшись, быстрыми шагами покинула столовую. В её глазах, помимо боли, теперь горел опасный огонь отчаяния.

Подготовка к балу превратилась в отлаженный, но мрачный механизм, работающий в такт метроному Уэнсдей. Шли дни, и Невермор погрузился в ту странную фазу семестра, когда учебная рутина смешивается с предпраздничной лихорадкой.

Уроки ботаники теперь напоминали подготовку к похоронам: ученики под надзором Мортиши методично высушивали соцветия «Венериной мухоловки» и обрезали шипы черных роз, которые должны были украсить зал. В коридорах то и дело слышались резкие звуки виолончели из комнаты Уэнсдей и нервное клацанье когтей Энид, которая в перерывах между лекциями по истории изгоев пыталась утвердить с Бьянкой финальный список «жертв» — то есть, приглашенных.

Блэк в этой суете вел себя безупречно. Он вовремя являлся на собрания оргкомитета, его чертежи декораций были выполнены с математической точностью, а сам он был подчеркнуто вежлив со всеми, включая Анну. Но это была вежливость ледника. Даже в столовой, проходя мимо её стола, он смотрел сквозь неё, словно она была частью интерьера. На вопросы он отвечал односложно и ни разу, ни единым жестом не напомнил о той искре, что проскочила между ними в танце под «Черной Луной».

Анна же, напротив, таяла на глазах. Она сидела на уроках литературы, уставившись в одну точку, а её тетради были исписаны странными, обрывистыми набросками силуэта, подозрительно напоминающего Александра. Она ловила каждое его движение в толпе, надеясь на мимолетный взгляд, который подтвердил бы, что тот момент в бальном зале не был плодом её воображения.

Уэнсдей наблюдала за этим «спектаклем холодности» из тени библиотечных стеллажей. Она видела, как Блэк методично выстраивает стену между собой и остальными, и как Анна медленно сходит с ума от этого безразличия.

Сталь и шёлк

Зал для фехтования, обычно наполненный звонким лязгом учебных рапир, сегодня погрузился в давящую, вязкую тишину. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь высокие готические окна, разрезали полумрак на золотистые полосы, в которых лениво кружилась пыль. Но воздух здесь не был спокойным — он искрил от предчувствия неизбежного столкновения.

Анна Вайт была в ударе. Она двигалась по дорожке с пугающей, почти сверхъестественной скоростью. Один за другим лучшие фехтовальщики Невермора признавали поражение, едва успев поднять клинки. Последней жертвой стала Бьянка Барклей. Признанная королева школы тяжело дышала, её лицо раскраснелось от гнева, а маска была откинута в сторону. Анна же стояла напротив неё, словно ледяное изваяние: ни один мускул на её лице не дрогнул, ни одна серебристая прядь не выбилась из идеальной прически. Последним выпадом она не просто коснулась Бьянки — она заставила ту позорно отступить, буквально выбив из равновесия безупречной, почти издевательской техникой.

— Туше, — сухо констатировала тренер.

Бьянка, стиснув зубы, отошла в сторону. Зал замер. Анна медленно повернула голову, и её взгляд, прозрачный и острый, как осколок зеркала, остановился на Уэнсдей. В этом жесте был вызов, немой приговор. Она знала, что следующая по очереди — Аддамс. Анна сделала шаг вперед, её шпага плавно описала дугу, указывая острием прямо в грудь Уэнсдей. Уэнсдей уже сделала шаг к дорожке. Её пальцы привычно легли на эфес, сердце забилось в предвкушении схватки. Она была готова принять этот вызов. Но в тот миг, когда её подошва коснулась белой линии, перед ней, словно выросшая из-под земли стена, возникла высокая фигура.

Александр Блэк опередил её. Он сделал это так плавно и незаметно, что казалось, он всегда там стоял. Его широкие плечи полностью закрыли Уэнсдей от Анны. Анна на мгновение расширила глаза от удивления — она сразу поняла, что Александр вышел на дорожку первым не из спортивного интереса. Он намеренно перехватил её инициативу, вставая живым щитом между ней и Уэнсдей.

— Я приму этот вызов, — произнес Александр. Его голос, низкий и спокойный, не оставил места для возражений.

Без лишних слов они надели маски. Воздух в зале, казалось, выкачали насосом.

Это не был учебный бой. Это была схватка двух людей, которые знали стиль друг друга до миллиметра. Анна атаковала яростно, почти отчаянно. Её выпады были молниеносными, жалящими; она двигалась с грацией рассерженной пантеры, пытаясь пробить оборону Блэка. Александр же оставался воплощением абсолютного покоя. Он не сделал ни одного ответного выпада. Он только защищался. Сухие, ритмичные щелчки сталкивающейся стали сливались в один бесконечный звук. Его шпага двигалась по минимальной траектории, гася каждый её выпад с ледяным изяществом.

В какой-то момент Анна, разозленная его пассивностью и этой негласной защитой Уэнсдей, пошла на рискованный, агрессивный вольт. Александр среагировал мгновенно. Резкое движение запястьем — круговой перехват — и шпага Анны, вырванная из онемевших пальцев, со звоном улетела в конец зала, вонзившись в деревянную обшивку стены.

Александр опустил клинок. Его дыхание даже не сбилось.

Анна сорвала маску. Её лицо горело лихорадочным румянцем, а в широко распахнутых глазах застыли невыплаканные слезы ярости и чего-то, подозрительно похожего на отчаяние. Она не проронила ни слова; лишь резко развернулась, чеканя шаг, и стремительно вышла из зала, оставив после себя звенящую пустоту.

Александр медленно, почти ритуально опустил шпагу. Под взглядами застывших в изумлении учеников и тренера, которые только что стали свидетелями не учебного боя, а изощренной психологической дуэли, он сохранял ледяное спокойствие. Не глядя ни на кого, Блэк убрал клинок и, не дожидаясь официального окончания урока, тоже вышел из класса, скрывшись в тени коридора.

Уэнсдей провожала его фигуру взглядом, в котором читалось немое, колючее любопытство.

— Идем, — коротко бросил Ксавье, нарушая тишину. Он уже стоял рядом, перекинув сумку через плечо, и в его голосе слышалось глухое раздражение. — Травология сама себя не выучит. А нам явно стоит сменить обстановку, пока этот зал не взлетел на воздух от их «семейных» драм.

Путь из фехтовального зала к теплицам пролегал через длинную галерею, где сквозняки играли с обрывками гобеленов, а на полу лежали длинные, косые тени от стрельчатых окон. Шаги Уэнсдей и Ксавье отдавались гулким эхом в пустых коридорах. Воздух здесь был прохладным, но он не мог остудить то напряжение, что осталось после звона стали.

Ксавье шел быстро, глядя прямо перед собой, пока, наконец, не нарушил тишину.

— Ты ведь понимаешь, что произошло на дорожке? — его голос звучал резко, с явным привкусом горечи. — Блэк спас тебя, Уэнсдей. Он не просто влез без очереди. Он знал, что Анна не собиралась играть по правилам. В её глазах была не спортивная ярость, а желание пустить кровь. И он принял этот удар на себя.

Уэнсдей даже не повернула головы. Её взгляд был прикован к выходу во внутренний дворик.

— Я не просила о защите, Ксавье, — холодно отрезала она. — Вмешательство Блэка лишило меня возможности лично препарировать технику Анны. Он не спас меня, он украл мою дуэль, превратив её в семейную сцену с летающим холодным оружием.

Они вышли на открытый переход. Бледное солнце подсветило лицо Ксавье, и Уэнсдей, вопреки своей привычке игнорировать чужие состояния, замерла. Под его глазами залегли глубокие тени, кожа казалась почти прозрачной, а пальцы, сжимавшие лямку сумки, мелко дрожали. Он выглядел так, будто не спал вечность.

— Что с тобой, Торп? — спросила она, и в её голосе, при всей его монотонности, проскользнуло нечто, похожее на аналитический интерес. — Ты выглядишь как человек, который уже одной ногой стоит в склепе, и, судя по твоему виду, тебе там не нравится.

Ксавье остановился, прислонившись к холодной каменной стене. Он потер переносицу и тяжело вздохнул.

— Я начал видеть сны, Уэнсдей. Опять. Но это не просто видения, это как будто я застреваю в петле. — Он поднял на неё покрасневшие глаза. — Во всех этих снах я вижу одно и то же. Башню Яго. Она стоит в густом тумане, и от неё исходит такой холод, что я просыпаюсь с инеем на ресницах

Уэнсдей чуть прищурилась, фиксируя каждое его слово.

— Блэк знает про твои сны? — спросила она прямо.

Ксавьер горько усмехнулся, и эта улыбка больше напоминала гримасу боли.

— О, он всегда всё знает. После первого же сна он подошел ко мне и предложил попробовать нарисовать что-нибудь другое... например, Башню Яго. Как будто он читал мои мысли раньше, чем я сам их осознал. Знаешь, Уэнсдей, у него пугающая привычка всегда быть на шаг впереди.

— Значит, бездна подает признаки жизни, а Александр выступает её куратором, — заключила Уэнсдей. — Не смей закрывать глаза, Ксавье. Если Башня зовет тебя, нам нужно понять, кто в ней заперт.

Они толкнули тяжелую дверь и вошли в кабинет травологии, где удушливый, влажный воздух «Дыхания вдовы» уже ждал своих новых жертв.

Кабинет травологии в этот день напоминал герметичный склеп, залитый призрачным, мертвенно-бледным светом зимнего солнца, пробивающегося сквозь мутные стекла высокого купола. Внутри царила удушливая, тяжелая влажность. Воздух, пропитанный пыльцой «Дыхания вдовы», казался осязаемым — он оседал на коже липким слоем, заставляя легкие гореть, а чувства — обостряться до предела. Под сводами замерла тишина, прерываемая лишь влажным хрустом сочных стеблей и шепотом учеников, который тонул в густых зарослях папоротников.

На длинных каменных столах, изъеденных временем и землей, извивались в медных чашах корни плотоядной лианы. Растения чутко реагировали на нервозность людей: они раздраженно дергали усиками, пытаясь ухватить край чьего-нибудь рукава. Энид, работавшая в паре с Аяксом, испуганно отдергивала руки, когда лоза тянулась к её ярким ногтям, а Аякс, спрятав глаза под глубоко надвинутой замшевой шапкой, неуклюже пытался усмирить хищный корень.

Уэнсдей Аддамс двигалась сквозь этот зеленый лабиринт бесшумно, точно тень. Её целью был дальний стол у самого окна, где Александр Блэк уже разложил свои инструменты. Его скальпели сверкали холодным, стерильным блеском, контрастируя с грязной зеленью кабинета. Но стоило Уэнсдей подойти ближе, как её обогнала серебристая тень.

Анна Вайт появилась словно из воздуха. Она заняла место по правую руку от Блэка с такой властной грацией, что Уэнсдей невольно замерла. Анна бросила на неё короткий, колючий взгляд — в нем не было открытой враждебности, лишь ледяное спокойствие женщины, которая точно знает, где её место.

— Похоже, сегодня мы работаем вместе, Аддамс, — раздался за спиной глухой голос Ксавье.

Он встал у соседнего стола, сжимая в руках садовый нож так крепко, что побелели костяшки пальцев. Его лицо было бледнее обычного, а в глазах читалась смесь ревности и досады. Уэнсдей ничего не ответила. Она встала рядом с Ксавье, превратившись в натянутую струну. Ксавье всё понял без слов: он начал методично, с каким-то ожесточением кромсать жесткие стебли на доске, создавая монотонный ритм, за которым Уэнсдей могла спрятать свой слух.

Диалог в тени ядовитых лоз

Анна начала разговор небрежно, но в её голосе, обычно ровном, пульсировало скрытое напряжение. Она медленно проводила кончиками пальцев по пульсирующему корню лианы, и растение, словно загипнотизированное, затихало под её ладонью.

— Александр, скажите... — её голос лился мягко, вкрадчиво, заполняя собой пространство между ними. — У вас здесь кто-нибудь есть? Вы нашли свою половинку в Неверморе?

На мгновение Анна вскинула ресницы, и её взгляд — острый, пронзительный — полоснул по Уэнсдей. Это был не просто вопрос, это была проверка, удар на опережение. Ксавье рядом с Уэнсдей едва заметно вздрогнул, его движения стали еще более дергаными, а нож с силой вонзился в деревянную доску.

Александр не оборачивался. Он методично растирал в ступке темные семена, и звук этот напоминал скрежет старинного, безжалостного механизма. — Откуда такой внезапный интерес к моей душе, Анна? — его голос, низкий и бархатный, вибрировал в самой груди, заставляя воздух вокруг дрожать. — Хотите завести со мной отношения?

— А вы против? — Анна чуть склонила голову набок, и прядь её волос, белая как кость, скользнула по плечу. В её интонации прозвучала горькая, почти отчаянная игривость, за которой скрывалась глубокая бездна.

— В Неверморе много прекрасного, — Александр произнес это с такой ледяной дистанцией, что, казалось, капли влаги на стеклах колб подернулись инеем. — Но я один.

— Почему? — выдохнула она. В этом коротком вопросе было столько подавленной, кровоточащей боли, что дышать в кабинете стало почти физически невозможно. Напряжение между ними можно было резать ножом.

— Мое сердце всегда будет принадлежать одной девушке, — Александр замер, и звук ступки стих. В наступившей тишине было слышно лишь, как испуганно бьется сердце Ксавье, стоящего в шаге от Уэнсдей. — Только ей одной.

Анна медленно поправила волосы, её губы дрогнули в едва заметной, измученной улыбке. Она знала ответ, но продолжала пытать себя. — И кто же эта счастливая девушка?

Блэк помедлил. Его молчание было густым и тягучим, как древесная смола, оно обволакивало всё вокруг, не давая пошевелиться. — По какой-то причине... она меня бросила, — наконец произнес он. Каждое слово упало свинцовым грузом, обнажая рану, которую он так тщательно скрывал за маской ледяного аристократа.

Уэнсдей видела в отражении стеклянной ширмы, как пальцы Анны впились в край стола так сильно, что побелели ногти. — Ну... — голос Анны стал совсем тихим, надтреснутым, в нем слышались слезы, которым она не давала воли. — У неё наверняка были причины. Не надо злиться на неё, Александр. Я уверена... она уже осознала, что бросать тебя было величайшей ошибкой в её жизни.

— Я не злюсь на неё, — Александр ответил мгновенно, и в его тоне промелькнуло нечто пугающе нежное, почти святое. — Это было правильное решение. Единственно верное.

Анна резко замолчала, словно её ударили наотмашь. Её глаза расширились, и в них отразилось неподдельное смятение — она не ожидала, что он оправдает её предательство, возведя его в ранг подвига.

В этот момент резкий, дребезжащий звон колокола разорвал удушливую атмосферу кабинета. Ученики начали шумно собирать вещи, стремясь вырваться из этой пыльцевой тюрьмы. Александр методично уложил инструменты в кожаный чехол и, не глядя ни на кого, направился к выходу. Уже на самом пороге, когда его высокая фигура почти скрылась в тени коридора, он остановился. Не оборачиваясь, он произнес негромко, но с такой силой чувства, что Уэнсдей ощутила это каждой клеткой своего тела:

— Она — это самое лучшее... что когда-либо было в моей жизни.

Он исчез в полумраке. Анна осталась стоять у пустого стола, глядя в одну точку, её плечи едва заметно вздрагивали. Ксавье медленно отложил нож и повернулся к Уэнсдей. Его взгляд был мрачным, полным подозрений.

— Похоже, у них общего намного больше, чем они пытаются нам всем показать, — тихо произнес он, кивая в сторону двери, за которой скрылся Блэк. — Этот спектакль был предназначен не для нас, Уэнсдей. Но мы в нем явно не просто зрители.

Уэнсдей медленно перевела взгляд с дрожащей Анны на Ксавье. Её лицо оставалось непроницаемой маской, но в глазах зажегся опасный огонек.

— Зрители просто наблюдают, Ксавье, — ответила она голосом, холодным как сталь скальпеля. — А я собираюсь переписать их сценарий. Потому что в этой школе нет места для призраков прошлого, которые кусаются больнее, чем лианы.

У выхода на центральную лестницу, где сквозняки гуляли между холодными каменными сводами, Уэнсдей увидела Мортишу. Мать стояла у высокого готического окна, чей переплет напоминал застывшую паутину. Её высокий, тонкий силуэт в безупречном черном платье казался не просто фигурой, а тенью, вырезанной из самой материи ночи. В руках Мортиша держала серебряные ножницы; она методично срезала пышные бутоны с черных роз, принесенных из оранжереи. Обезглавленные цветы беззвучно падали на мрамор, а в вазу Мортиша грациозно складывала лишь обнаженные, хищно оскаленные шипастые стебли.

— Уэнсдей, дорогая, — пропела Мортиша. Её голос, бархатный и тягучий, прозвучал прежде, чем она успела обернуться. Казалось, она почувствовала приближение дочери по едва уловимому изменению температуры воздуха или по тому, как покорно замерли тени у её ног. — Я как раз думала о тебе. Воздух в этой школе стал слишком тяжелым от недосказанности. Даже мои растения чувствуют этот удушливый избыток подростковой тревоги.

— Это называется «гормоны», мама. Обычно это лечится временем или качественной лоботомией, — сухо отозвалась Уэнсдей, подходя ближе. Её шаги по камню были почти бесшумными, но взгляд был прикован к тому, с какой легкостью мать избавляется от красоты ради остроты шипов.

Мортиша медленно, с балетной плавностью повернулась. Её глаза, подведенные густыми тенями, загадочно мерцали в полумраке коридора, скрывая за спокойствием вековую проницательность.

— Твой дар, Уэнсдей... — Мортиша не оборачивалась, её голос плыл над камнями, подобно низкому звуку виолончели. — Он — часть твоего естества, которую ты пытаешься ампутировать с помощью холодного скальпеля логики. Но чем сильнее ты его отрицаешь, тем болезненнее будут его вспышки. Почему ты не позволяешь видениям просто течь сквозь тебя?

Уэнсдей стояла в нескольких шагах, её лицо было бледным и жестким, как мраморная плита. — Потому что я не намерена становиться марионеткой собственного подсознания, — отрезала она. — Мои видения — это неуправляемый хаос, а я предпочитаю порядок, который могу контролировать.

— Удивительно, насколько вы похожи, — раздался из глубокой тени арок бархатный голос, от которого по позвоночнику Уэнсдей пробежал неприятный холодок.

Александр Блэк медленно выступил из темноты. В своем безупречном черном пальто он выглядел так, будто само пространство расступалось перед ним. Его черные как смоль волосы сливались с ночным небом, делая черты лица еще более резкими и аристократичными в свете луны. Он остановился на почтительном расстоянии, склонив голову в изысканном, почти формальном приветствии.

— Прошу прощения, я невольно стал свидетелем вашего столь глубокого разговора, — произнес он, и в его взгляде, скользнувшем по Мортише, появилось редкое, едва уловимое восхищение. — Та же неумолимая красота, тот же роковой дар... и та же чистая, абсолютная тьма в глазах. Редкое и поистине захватывающее зрелище.

Мортиша едва заметно улыбнулась, оценив вкус этого сомнительного комплимента. — Мистер Блэк, — мягко ответила она. — Вы обладаете талантом замечать детали, которые другие предпочитают игнорировать.

Уэнсдей почувствовала, как внутри закипает глухое раздражение. Сравнение с матерью всегда действовало на неё как наждак по металлу. — Мы совершенно не похожи, — холодно бросила она, в упор глядя на Блэка. — Моя мать верит в судьбу и шепот теней. Я верю в улики и неизбежность последствий.

Александр едва заметно ухмыльнулся. В этой ухмылке не было веселья — лишь осознание того, что он задел нужную струну. Его глаза сверкнули, как лезвия, отражающие лунный свет.

— Отрицание сходства — лишь одна из форм его признания, — спокойно заметил он, переводя тему так плавно, будто это было заранее отрепетировано. — Впрочем, у меня возникла одна идея. Вместо того чтобы тратить вечер на частные споры... Почему бы нашему оргкомитету не собраться вместе за ужином?

Он посмотрел на Мортишу, а затем снова на Уэнсдей, и в его голосе теперь слышался лязг металла, замаскированный под вежливость.

— Официальный прием в стенах школы. В нынешней обстановке общая трапеза под присмотром свидетелей может оказаться куда более продуктивной — и честной, — чем тайные разговоры в тумане.

Мортиша коснулась пальцами ожерелья, и её глаза азартно блеснули. — Ужин оргкомитета под соусом из скрытого напряжения... Александр, это звучит поистине вдохновляюще. Мы с Гомесом будем счастливы поддержать такую инициативу. Я лично займусь меню — оно будет соответствовать моменту.

Уэнсдей поняла, что ловушка захлопнулась. Блэк не просто предлагал поесть; он выстраивал сцену для своей собственной игры, где каждый гость будет на виду.

— Хорошо, — произнесла Уэнсдей. — Надеюсь, столовое серебро будет достаточно острым для того, что вы задумали.

Глава: Приглашение на заклание

Вернувшись в Афелия-холл, Уэнсдей первым же делом заперла дверь. В голове набатом звучал голос Александра Блэка. Его предложение устроить ужин оргкомитета в доме, который заняли Аддамсы, было слишком своевременным и слишком... гладким.

— Энид, отложи свой телефон, мне нужно, чтобы ты его использовала по назначению, — Уэнсдей подошла к столу, на котором Вещь увлеченно рассматривал каталог каких-то инструментов.

— О боже, Уэнсдей! Ты выглядишь так, будто только что видела привидение, и оно тебе не понравилось, — Энид оторвалась от экрана, на котором мелькали яркие видео.

— Блэк предложил устроить ужин оргкомитета сегодня вечером. У нас дома. Моя мать в восторге, что само по себе уже плохой знак. Напиши Бьянке, Ксавье и Анне. Скажи, что семья Аддамс приглашает их на совместный ужин в дом Торнхилл для обсуждения планов.

— Что?! Ужин у вас дома? Настоящий официальный прием? — Энид подпрыгнула на кровати, и её глаза загорелись фанатичным блеском. — Уэнсдей, это же просто потрясающе! Наконец-то мы посидим в нормальной... ну, почти нормальной обстановке. Анна будет в восторге, она обожает, когда всё по протоколу.

Пока Энид, радостно хихикая, строчила сообщения в общий чат оргкомитета, Уэнсдей замерла у окна. «Почему он это предложил?» — крутилось у неё в голове. — «Он хочет изучить нас на нашей же территории? Или он настолько уверен в себе, что готов зайти в логово Аддамсов?»

— Так, — Энид вскочила и подлетела к шкафу, распахнув его с таким грохотом, что Вещь подпрыгнул на месте. — Вещь! Мне нужен твой совет как эксперта. У нас ужин с твоими родителями, Александром и Анной. Это должен быть стиль «готический шик» или «дружелюбный организатор»?

Она вытащила ярко-розовое платье с черными вставками и приложила его к себе, крутясь перед зеркалом. — Или, может, вот это? Оно более официальное, Анна оценит. Вещь, как думаешь? Левое или правое?

Вещь задумчиво постучал пальцами по столу, затем указал на черное платье с розовым воротником.

— Отличный выбор! — Энид чмокнула бы воздух рядом с Вещью, если бы могла. — Ты просто спаситель. Уэнсдей, ты представляешь? Бьянка точно наденет что-то сногсшибательное, Ксавье будет как всегда загадочным, а Анна... Анна наверняка выберет что-то безупречное. Я должна соответствовать!

Энид начала метаться по комнате, разбрасывая косметику, туфли и аксессуары. В её мире это было главным событием недели.

Уэнсдей же продолжала смотреть на темнеющий лес за окном. — Блэк играет в открытую, — прошептала она сама себе. — Значит, мне нужно подготовить стол так, чтобы за ним не осталось места для его тайн.

— Уэнсдей, ты меня вообще слышишь? — Энид вынырнула из вороха одежды с двумя разными туфлями в руках. — Как думаешь, твоя мама не обидится, если я принесу те десерты с малиной, которые мы покупали в Иерихоне?

— Моя мама считает малину слишком жизнерадостной, но, думаю, на фоне общего мрака это будет смотреться как кровавое пятно. Ей понравится, — безучастно ответила Уэнсдей.

Вечернее небо над Невермором окрасилось в чернильно-фиолетовый. У главных ворот школы, где тени от готических башен ложились на гравий длинными пальцами, встретились две группы оргкомитета.

Из женского крыла вышли четверо. Уэнсдей шла впереди, словно ледокол, разрезающий густеющий туман. Её черное платье с глухим воротником казалось сделанным из самой тени, а бледность кожи в сумерках была почти призрачной. Рядом с ней Энид практически подпрыгивала от предвкушения, её черное с розовым платье шуршало при каждом шаге, создавая резкий контраст с невозмутимостью подруги. Бьянка держалась с королевским достоинством, её темно-синий шелк переливался, как чешуя сирены, а Анна Вайт замыкала шествие, олицетворяя строгую элегантность в своем платье винного цвета.

В тот же момент со стороны мужского корпуса показались Ксавье и Александр Блэк. Ксавье был в темном пиджаке и выглядел непривычно подтянутым. Блэк, с его антрацитово-черными волосами, двигался рядом с ним бесшумно и властно. На ходу Александр что-то коротко шепнул Ксавье на ухо — всего пару слов, но художник тут же невольно выпрямил спину, словно по невидимой команде.

Когда группы сблизились, Ксавье первым делом нашел глазами Уэнсдей. Его взгляд задержался на ней дольше, чем того требовали приличия — в нем читалось замешательство, смешанное с невольным восхищением тем, как органично она вписывается в этот холодный вечер.

Анна Вайт нарушила молчание, обращаясь к Ксавье с мягкой, уверенной улыбкой: — Отлично выглядишь, Ксавье. Этот костюм тебе очень идет.

Ксавье на мгновение замер, почувствовав на себе тяжелый взгляд Блэка, но Анна больше ничего не добавила. Она демонстративно не посмотрела на Александра, проигнорировав его присутствие так легко, будто его и не было рядом. В воздухе мгновенно похолодало от возникшего напряжения. Бьянка едва заметно прищурилась, фиксируя эту странную деталь.

— Спасибо, — ответил Ксавье, с трудом отводя глаза от Уэнсдей. — Вы тоже все... отлично выглядите сегодня.

Александр Блэк выдержал театральную паузу. Его лицо оставалось непроницаемым, а в глазах застыл лед. Игнорирование Анны, казалось, лишь подстегнуло его интерес к происходящему.

— Пожалуй, я поддержу Ксавье в этом вопросе, — произнес Блэк, и его бархатный голос заставил Энид вздрогнуть. — Девушки, вы сегодня превзошли самих себя. Ваше чувство стиля делает этот вечер по-настоящему многообещающим.

Он бросил быстрый, оценивающий взгляд на Уэнсдей, будто проверяя её реакцию, и сделал приглашающий жест в сторону тропинки, ведущей к дому Торнхилл.

— Не будем заставлять хозяев ждать. Пунктуальность — это вежливость тех, кому нечего скрывать за закрытыми дверями.

Компания двинулась в путь. Впереди всех, не оглядываясь, шла Уэнсдей, чувствуя на своей спине взгляд Ксавье и холодное присутствие Блэка.

А в это время внутри дома Торнхилл всё было замерло в ожидании. Гомес и Мортиша стояли в холле, как ожившие статуи из готического романа. Пагсли уже исчез из поля зрения, окончательно слившись с темнотой под обеденным столом, где он в последний раз проверил натяжение пружины своего капкана.

Когда тяжелый дверной молоток в виде лапы волка трижды ударил о дуб, Гомес довольно потер руки. — Начинается, моя кара миа! Гости на пороге.

Когда тяжелые дубовые двери распахнулись, гостей обдал густой, слоистый аромат: в нем мешались запахи старой кожи, формальдегида, свежевыкопанной земли и сладковатого, дурманящего африканского олеандра. Дом Торнхилл изменился до неузнаваемости. Вместо уютного загородного интерьера их встретил полумрак, прорезанный лишь тонким пламенем черных восковых свечей, которые стекали тяжелыми каплями на серебряные канделябры.

— Добро пожаловать! — Гомес Аддамс возник перед ними, словно чертик из табакерки. Его глаза лихорадочно блестели, а в зубах дымилась неизменная сигара. — Мистер Блэк! Клянусь своими усами, ваше присутствие наполняет этот дом такой благородной тьмой, что я едва сдерживаю слезы радости!

Он крепко пожал Александру руку, и на мгновение показалось, что это была не просто вежливость, а попытка проверить силу соперника. Блэк ответил тем же — его рука была неподвижна, а лицо выражало вежливое, холодное любопытство. Мортиша, плавно скользя по ковру, подошла к Анне и Бьянке. Её платье казалось живым существом, которое засасывало свет.

— Рада видеть вас в нашем скромном убежище, — прошептала она, и её взгляд задержался на платье Анны. — Какой изумительный цвет, дорогая... Цвет артериальной крови в лунном свете. Вы обладаете безупречным вкусом.

Когда Гомес широким жестом пригласил всех в столовую, гости невольно замедлили шаг. В центре залы стоял массивный дубовый стол, накрытый тяжелой серой скатертью, напоминающей погребальный саван. Но не это заставило Бьянку на мгновение задержать дыхание, а Ксавье — непроизвольно сжать кулаки.

Вместо привычного столового серебра возле каждой тарелки, в свете тусклых свечей, хищно поблескивали медицинские инструменты. Идеально заточенные скальпели заменяли ножи, хирургические зажимы лежали там, где должны были быть вилки, а вместо ложек гостей ждали глубокие кюретки. Сталь была отполирована до такого блеска, что в ней отражались расширенные от шока зрачки Ксавье и недоумение Энид.

На самой середине стола в огромной серебряной супнице дымилось нечто темно-бордовое, украшенное веточками белены и плавающими в нем «глазками» из моцареллы и черных маслин, которые, казалось, следили за каждым движением гостей. Запах пряных специй мешался с отчетливым металлическим ароматом приборов, создавая атмосферу операционной, где вместо пациента решили препарировать приличия.

Энид издала тихий, нервный смешок, не зная, стоит ли ей садиться или бежать, а Бьянка окинула стол взглядом, в котором читалось: «Я знала, что будет странно, но не настолько». Ксавье, напротив, выглядел так, будто пытается зарисовать этот кошмар в памяти, его творческая натура боролась с инстинктом самосохранения.

Анна Вайт оставалась единственной, чье лицо не выразило ни тени страха. Она лишь слегка приподняла бровь, оценивая остроту скальпеля, лежащего на её месте. Александр Блэк, сохраняя свою непроницаемую полуухмылку, отодвинул для неё стул. Его движения были настолько плавными, что он казался частью этого безумного натюрморта.

Уэнсдей, занявшая свое место во главе, наблюдала за этой сценой с холодным удовлетворением. Она видела, как рука Ксавье дрогнула, когда он коснулся своего «прибора», и как Блэк, прежде чем сесть, на долю секунды замер, словно прислушиваясь к пустоте под столом.

А под столом, затаив дыхание и вжимаясь в холодные доски пола, сидел Пагсли. Его пальцы лежали на спусковом механизме капкана, скрытого под сиденьем Анны. Он чувствовал вибрацию от шагов Александра и знал: игра началась.

Гомес Аддамс поднялся со своего места, и его глаза вспыхнули в свете свечей. Он высоко поднял тяжелый серебряный кубок, наполненный жидкостью настолько темной, что она казалась непроницаемой.

— За оргкомитет! — провозгласил он, и его голос эхом отозвался под сводами столовой. — За это восхитительное собрание юных душ, готовых к вивисекции реальности! Пусть этот ужин станет для вас таким же незабываемым, как первый вскрытый склеп!

Когда он пригубил напиток, в столовой воцарилась тишина, нарушаемая лишь лязгом стали. Трапеза началась.

Энид, Бьянка и Ксавье замерли. Энид осторожно, двумя пальцами, приподняла блестящий скальпель, рассматривая его так, будто это была ядовитая змея. Она бросила быстрый, полный надежды взгляд на Бьянку, но та лишь в замешательстве вертела в руках хирургический зажим, пытаясь понять, как им вообще можно удержать кусочек «Улыбки мертвеца». Ксавье нахмурился, переводя взгляд со своей кюретки на тарелку, и в его глазах читался немой вопрос: «С чего вообще здесь начинать надрез?» Они переглядывались, ища друг у друга подсказки, но в ответ видели лишь такое же растерянное оцепенение.

Напротив них разыгрывалось совсем иное зрелище.

Анна Вайт и Александр Блэк приступили к еде с такой естественностью, будто всю жизнь только и делали, что обедали в операционных. Анна взяла скальпель уверенным хватом хирурга и коротким, выверенным движением разрезала плотное мясо. Её движения были настолько точными и лишенными суеты, что это пугало. Александр действовал синхронно с ней — его зажим фиксировал порцию, а лезвие проходило сквозь неё с мягким хрустом. Они ели с явным аппетитом, орудуя инструментами так, словно проводили сложнейшую операцию на сердце, где каждое движение было вопросом жизни и смерти.

Энид почувствовала, как к горлу подступает ком. Вид того, с какой хирургической жадностью и холодным блеском в глазах Анна и Блэк поглощают блюдо, вызывал у неё и Ксавье смесь тошнотворного отвращения и парализующего изумления. Бьянка, обычно невозмутимая, даже отложила свой инструмент, не в силах скрыть дрожи в пальцах.

Мортиша и Гомес застыли в предвкушении. Гомес был в абсолютном восторге; он подался вперед, переводя взгляд с неуклюжих попыток Ксавье на безупречную технику Блэка. Его усы подергивались от удовольствия.

— Вы только посмотрите на это! — прошептал он Мортише, не скрывая восхищения. — Какая твердость руки! Какое знание анатомии десерта! Это же поэзия стали, дорогая!

Мортиша лишь загадочно улыбалась, наслаждаясь каждой секундой неловкости своих гостей. Она видела, как Энид побледнела, и как Ксавье тщетно пытается скрыть свое смятение за маской безразличия.

Уэнсдей сидела неподвижно, её взгляд был прикован к Анне и Блэку. Она не притронулась к еде. Для неё это было не просто зрелище — это была улика. То, как эти двое владели инструментами, говорило о них больше, чем любые слова.

Пагсли Аддамс, вопреки своему обычному шумному поведению, сидел тише могильного червя. Его круглые глаза, полные нескрываемого, почти фанатичного восторга, были прикованы к Блэку. Для мальчика Александр стал ожившим кумиром — воплощением идеальной, ледяной жестокости. Но этот восторг не мешал Пагсли следовать семейным традициям гостеприимства.

Под тяжелым дубовым стулом Анны, скрытый густыми тенями и скатертью, ждал своего часа его новый шедевр: пружинный капкан, усиленный стальной сеткой и системой мгновенного выброса концентрированного сонного газа. Пагсли медленно, стараясь не шуршать одеждой, нащупал пульт в кармане.

Щелчок.

Механизм отозвался резким, хищным металлическим лязгом. Сетка должна была взметнуться вверх, подобно когтям гигантского паука, а газ — заполнить легкие жертвы в долю секунды. Энид, услышав звук, вскрикнула и инстинктивно вжалась в спинку стула, а Ксавье и Бьянка замерли с приоткрытыми ртами.

Но время в обеденном зале словно натолкнулось на непреодолимую преграду и застыло.

Прежде чем кто-либо из присутствующих успел хотя бы моргнуть, Александр исчез. Это не было движением живого существа — это была вспышка первородной тени, мгновенное и пугающее перемещение самой материи. В следующую секунду он уже возвышался за спиной Анны.

Одной рукой он железной хваткой перехватил взлетающую стальную сеть, сминая закаленную проволоку, как мокрую бумагу. Другой — плотно прижал белоснежную салфетку к лицу Анны, не позволяя ей сделать ни единого вдоха отравленного воздуха. Свободной ногой он с сокрушительной силой наступил на вылетающий баллон, впечатывая его в паркет и корежа металл так, что сопло оказалось наглухо забито.

Всё заняло меньше секунды. Блэк даже не сбил ритм дыхания. Его глаза на краткий миг вспыхнули потусторонним, холодным светом — отражением чего-то древнего и безжалостного, что жило внутри него, — а затем снова стали непроницаемыми безднами.

— Прошу прощения, — спокойно произнес Александр, разжимая пальцы и позволяя груде искореженной стали упасть на пол. — Кажется, под стулом возникла досадная техническая неисправность.

Он аккуратно вернулся на своё место, мимоходом поправив манжеты пиджака. Анна даже не вздрогнула; она лишь подняла на него взгляд, в котором читалось странное, глубокое признание — не страх и не удивление, а спокойная уверенность в его силе, что заставило Ксавье и Бьянку обменяться тревожными взглядами.

За столом воцарилась тишина, которую можно было резать ножом. Энид смотрела на раздавленный металл, часто дыша, а Ксавье выглядел так, будто его только что ударили током — его лицо вытянулось, и он непроизвольно отодвинулся от Блэка. Бьянка напряженно сжала пальцами хирургический зажим, осознавая, что против такой скорости их способности могут оказаться бесполезными.

Гомес и Мортиша переглянулись — в их глазах читалось не просто восхищение, а почти благоговейный, священный трепет.

— Это... это было... — Гомес подбирал слова с трудом, что случалось крайне редко. — Это было само совершенство! Такая реакция... Александр, в ваших жилах течет не просто кровь. Там пульсирует нечто гораздо более древнее.

Уэнсдей медленно, с достоинством опустила скальпель. Её подозрения получили окончательное подтверждение: Блэк был не просто опасен, он был аномалией.

— Пагсли, — холодным, как лезвие гильотины, тоном произнесла Уэнсдей. — Твоя игрушка только что была публично унижена. Извинись перед гостями.

— Не стоит, — Блэк посмотрел на мальчика, и тот невольно вжался в стул под этим ледяным взором. — Устройство было сконструировано грамотно. Хороший расчет веса и натяжения. Просто... я не люблю сюрпризы, которые могут испортить платье участницы нашего комитета.

Тишина после инцидента была неловкой для Энид и ребят, но для Аддамсов она была сладостной. Гомес всё еще одобрительно кивал, а Мортиша жестом велела Вещи подать десерт — суфле из горького шоколада и пепла.

— Александр, ваш выпад был достоин лучших мастеров фехтования прошлых веков! — Гомес снова поднял бокал. — Выпьем за то, что никакие капканы судьбы не смогут прервать эту великолепную трапезу!

Под изумленными взглядами членов оргкомитета вечер плавно перетек в стадию десерта, но сладость суфле из пепла не могла перебить вкус опасности, зависшей в воздухе. Уэнсдей сидела идеально прямо, её темные глаза превратились в объективы, фиксирующие каждый микродвижение. Она знала: любая тема, поднятая Александром, — это не светская беседа, это замаскированная улика или стратегический ход.

Анна сидела рядом с Блэком, сохраняя пугающее спокойствие. На её губах блуждала легкая, почти нежная улыбка, когда она изредка поглядывала на своего защитника. В её взгляде читалось нечто теплое, почти признательное, но в самой глубине зрачков Уэнсдей разглядела едва уловимые нотки недоверия — словно Анна сама пыталась разгадать, кто именно сидит рядом с ней.

Как только Гомес опустил кубок после тоста, Уэнсдей разомкнула губы, чтобы задать тот самый вопрос: «Как именно ты успел нейтрализовать ловушку, нарушив законы физики?». Но Блэк, словно считав её намерение еще до того, как оно оформилось в слова, опередил её.

— Мистер и миссис Аддамс, — произнес Александр, и его голос бархатом прошелся по тишине комнаты. — Вы находитесь в Неверморе уже столько дней... Скажите, вы уже успели посетить подземелье Белладонны? Чтобы вновь вдохнуть этот аромат секретов, который так идет вашей семье?

Уэнсдей замерла, притаившись. Она видела, как напряглась Бьянка. Для сирены это была запретная территория, а упоминание общества при «посторонних» — святотатство. Бьянка бросила острый взгляд на Анну, которая официально не входила в круг избранных.

Блэк, словно затылком чувствуя это напряжение, плавно повернул голову к Бьянке. — Не стоит беспокоиться о секретности, Бьянка. Насколько мне известно, Анна живет в одной комнате с Йоко. А Йоко, при всей её харизме, вряд ли смогла удержать в тайне существование Белладонны от столь проницательной соседки.

Бьянка нахмурила брови, её губы сжались в тонкую линию, но она промолчала. Возражать Блэку после того, как он голыми руками смял стальной капкан, было выше её сил. Анна лишь одобрительно и спокойно кивнула, подтверждая его слова.

— Нет, Александр, мы еще не спускались в эти священные казематы! — воскликнул Гомес, и в его голосе послышалась искренняя тоска. — Дела, суды, переезды... мы совсем забросили наши старые корни.

Гомес перевел взгляд на Анну и вдруг всплеснул руками в своей неподражаемой манере: — Но позвольте! Как такая девушка... такая острая, как скальпель хирурга, и холодная, как могильная плита в январе, до сих пор не в рядах Белладонны? Это же преступление против эстетики тайных обществ! Бьянка, деточка, где же ваше чутье?

Мортиша загадочно улыбнулась, глядя на мужа, а затем на Блэка.

— Значит, решено, — подвел итог Александр, и в его глазах снова блеснул тот самый холодный свет. — Мы устроим ночь воспоминаний. Я предлагаю собрать всех действующих членов Белладонны и почетных выпускников — вас, Гомес, и вас, Мортиша. Думаю, директор Уимс тоже не откажется тряхнуть стариной под сводами библиотеки. Это будет идеальный момент, чтобы старая кровь встретилась с новой.

— О, это будет великолепно! — Гомес сиял так, будто ему предложили экскурсию в камеру пыток. — Снова оказаться там... в тени Белладонны.

Уэнсдей видела, как ловушка захлопнулась — на этот раз не механическая, а социальная. Блэк не просто напрашивался в гости к обществу, он легитимизировал там присутствие Анны под прикрытием ностальгии её родителей.

Мортиша грациозно поднялась из-за стола, её черное платье мягко зашуршало по ковру.

— Я поговорю с Ларисой Уимс насчет вечера Белладонны, — произнесла она с загадочной улыбкой. — Думаю, директор не устоит перед искушением окунуться в атмосферу наших общих тайн.

Гости начали собираться. Энид нервно теребила край своего воротничка, Бьянка и Ксавье молча направились к выходу, стараясь не смотреть на искореженный кусок стали, всё еще лежащий на полу. Напряжение было почти осязаемым, как статическое электричество перед грозой.

— Не волнуйтесь, миссис Аддамс, — Александр Блэк слегка поклонился Мортише, а затем перевел взгляд на притихшего Пагсли. — Я провожу мальчика до его комнаты. Прослежу, чтобы по пути он не взорвал что-нибудь... случайно.

Пагсли, всё еще пребывающий в состоянии священного трепета, быстро закивал и пристроился рядом с Александром, глядя на него снизу-вверх.

Они вышли из дома Торнхилл. Ночь была холодной, густой туман стелился по земле, скрывая тропинку, а бледный свет полной луны серебрил верхушки деревьев. Процессия двигалась к школе в полном молчании. Бьянка, Ксавье и Энид постоянно косились на Блэка. В их глазах застыл первобытный страх — они только что видели силу, которой не должно существовать. Тишина леса казалась им зловещей, а каждый шорох в тумане заставлял вздрагивать.

Лишь Анна и Александр шли абсолютно спокойно, их шаги были синхронными и уверенными, будто инцидент с капканом был не более чем досадной мелочью, вроде разлитого чая.

Уэнсдей, выждав момент, когда они поравнялись на узком участке тропы, резко сократила дистанцию. Она не могла больше молчать.

— Твоя реакция, — начала она своим ледяным, пронизывающим тоном, — выходит за рамки любых биологических норм. Как ты это сделал?

Александр даже не замедлил шаг. Он лишь слегка повернул голову, и на его губах промелькнула едва заметная ухмылка — снисходительная и пугающая одновременно.

— Это был всего лишь выброс адреналина, Уэнсдей, — ответил он, и в его голосе послышалась легкая издевка. — Обычное дело в стрессовой ситуации. В интернете посмотри, там много таких случаев описано.

Уэнсдей замерла на месте, стиснув кулаки. Она чувствовала, как внутри закипает редкая для неё ярость — её только что откровенно и нагло выставили дурой, прикрывшись банальной физиологией. Это была не просто ложь, это было публичное оскорбление её интеллекта. Она смотрела ему в затылок, понимая, что он специально бросил ей эту кость, зная, что она её не проглотит.

Когда они подошли к тяжелым дверям Невермора, Блэк остановился.

— Спокойной ночи, леди, — произнес он, кивнув девушкам. — Надеюсь, сны ваши будут столь же глубокими, как сегодняшний ужин.

Он уже развернулся, чтобы вести Пагсли в сторону Калибан-холла, но затем, словно вспомнив о чем-то маловажном, бросил через плечо:

— Пойдем, Ксавье. Нам нужно серьезно поговорить о твоем даре.

Ксавье вздрогнул, его лицо побледнело еще сильнее. Он бросил быстрый, беспомощный взгляд на Уэнсдей, ища в её глазах поддержку или хотя бы знак, что делать, но Александр уже уверенно шел вперед. Художник, словно привязанный невидимой нитью, побрел следом, исчезая в тумане за высокой фигурой Блэка.

Уэнсдей стояла на ступенях, глядя им в спину. Она видела, как Пагсли семенит рядом с Александром, копируя его походку, и как покорно плетется Ксавье.

— «В интернете посмотри», — процедила она сквозь зубы.

Энид осторожно коснулась её плеча. — Уэнсдей... ты видела его глаза? Мне кажется, интернет тут не поможет.

— Интернет не помогает против тех, кто сам его, вероятно, создал, чтобы скрывать правду, — ответила Уэнсдей. — Идем. Мне нужно составить список всего, на что способен обычный «адреналин»

Александр и Ксавье завели Пагсли в «Калибан-холл». Мальчик, на прощание еще раз восхищенно глянув на Блэка, скрылся за дверью. Когда они дошли до своей комнаты, Блэк вошел первым, двигаясь так бесшумно, что Ксавье невольно вздрогнул.

Художник застыл в дверях, словно ожидая, что Александр сейчас обернется и набросится на него. Его сердце колотилось о ребра, но, собрав всю волю в кулак, он заставил себя сделать шаг внутрь.

— Так что с моим даром? — голос Ксавье прозвучал хрипло, он отчаянно старался скрыть дрожь. — Что с моими видениями? Почему я не вижу Тайлера?

Блэк не ответил сразу. Он медленно подошел к столу и взял альбом Ксавьера, листая страницы с эскизами монстров. Шорох бумаги в гробовой тишине казался оглушительным. Прошла вечность, прежде чем Александр, не поднимая глаз от рисунков, произнес:

— А сам как думаешь?

Ксавье растерялся. Он ожидал чего угодно — угроз, лекций, но не этого вопроса. — Я... я не знаю. Может, мои силы слабеют? Или Тайлер мертв?

— Подумай, Ксавье, — продолжал Блэк, проведя пальцем по наброску Хайда.

Ксавье напрягся. Мысленный хаос в его голове мешал сосредоточиться, образы Тайлера, леса и крови путались в беспорядочный клубок.

— С твоим даром всё в порядке, Ксавье, — наконец произнес Блэк, закрыв альбом и плавно повернувшись к нему. Его тон стал неожиданно спокойным, почти по-отцовски наставническим. — Тайлеру Галпину явно кто-то помог сбежать, так? А значит, этот «кто-то» держит его у себя. И этот «кто-то» закрыл место его пребывания от твоего взора.

— Но как? Разве это возможно? — Ксавье подался вперед, заинтригованный вопреки страху.

Блэк посмотрел на него сверху вниз, как на маленького ребенка. Ксавьеру стало не по себе от этого взгляда — в нем была бездонная мудрость и холодная насмешка.

— Всё возможно. Это можно сделать с помощью магии — так, например, поступают ведьмы, чтобы скрыть свои ритуалы. Либо механически, с помощью специальных устройств, подавляющих резонанс.

— Но откуда ты... — Ксавье осекся.

Блэк перебил его, не дав закончить вопрос: — Как я уже говорил Уэнсдей, иногда нужно перебороть свое упрямство. Вам стоит налаживать контакт с вашими родителями, Ксавье. Твой отец и Мортиша много знают в этой сфере, я уверен. У них есть ответы, которые ты ищешь.

Александр отошел к своей кровати, давая понять, что разговор окончен. — Спокойной ночи, Ксавье...

Блэк на секунду замер и, не оборачиваясь к двери, добавил чуть громче: — И тебе спокойной ночи, Вещь.

Ксавье резко обернулся. За дверью послышался суетливый, дробный стук пальцев по паркету — Вещь поспешил ретироваться. Ксавье смотрел на пустой дверной проем, понимая, что Блэк не просто видит шпионов, он диктует правила игры всей школе

Уэнсдей сидела за печатной машинкой, но пальцы её замерли над клавишами. В комнате царило странное разделение: на своей половине Энид, бледная как смерть, лихорадочно строчила в телефоне. Синее сияние экрана освещало её испуганное лицо.

— Уэнсдей, это просто нереально! — воскликнула Энид, не отрываясь от экрана. — Я пишу Аяксу, что Блэк — это какой-то киборг-ниндзя. Мои пальцы дрожат так, что я делаю по пять ошибок в слове! Он просто... вжух — и капкан всмятку!

В этот момент в приоткрытую дверь юркнул Вещь. Он выглядел измотанным, его пальцы слегка подрагивали, когда он запрыгнул на стол к Уэнсдей.

— Ну? — коротко бросила Уэнсдей, игнорируя причитания соседки. — Докладывай.

Вещь начал стремительно жестикулировать. Энид тут же отложила телефон и переползла на край кровати, затаив дыхание.

«Блэк зашел в комнату первым. Ксавье был на грани обморока от страха», — переводила Уэнсдей вслух скупые движения кисти. — «Александр листал его альбом. Спокоен как покойник».

Когда Вещь дошел до части про Тайлера и магическое сокрытие, Энид ахнула. — Значит, Тайлер жив? И кто-то его прячет?

— Тише, Энид, — оборвала её Уэнсдей, не сводя глаз с Вещи. — Дальше.

Вещь замер на секунду, а затем изобразил манеру Блэка — высокомерно выпрямился и медленно «произнес» жестами ключевую фразу.

«Он сказал, что вам обоим нужно перестать быть упрямыми», — голос Уэнсдей стал еще холоднее. — «И что ответы нужно искать у родителей. У Мортиши и у отца Ксавье. Он утверждает, что они эксперты в таких делах».

— Моя мама? — Уэнсдей нахмурилась, и в этом жесте было столько скепсиса, что можно было заморозить океан. — Он пытается направить меня по ложному следу или действительно знает о семейных секретах больше, чем я?

Вещь закончил свой рассказ самым неприятным моментом: он изобразил, как Блэк, даже не оборачиваясь, пожелал ему спокойной ночи.

— Он тебя заметил? — Энид вскрикнула, прижимая руки к щекам. — О боже, Уэнсдей, он знает, что ты за ним следишь! Он знает всё!

Уэнсдей медленно встала и подошла к окну, глядя на туманный двор школы. — Он не просто знает, Энид. Он насмехается. Он бросил Вещи это «спокойной ночи», как кость собаке, чтобы я знала — в этой школе нет ни одного угла, где я могла бы спрятаться от его взора.

Она повернулась к столу. — И самое раздражающее... он прав. Если Тайлера скрывают с помощью древних ритуалов или подавляющих устройств, моя мать — единственный человек, который может знать, как это вскрыть.

— И что ты будешь делать? — прошептала Энид. — Напишешь ей?

— Нет, — Уэнсдей полоснула взглядом по Вещи. — Мы дождемся ночи в подземелье Белладонны. Если Александр хочет «вечер воспоминаний», он его получит. Но я устрою так, чтобы эти воспоминания стали для него ловушкой похлеще той, что придумал Пагсли

Утро не принесло облегчения. Коридоры Невермора казались непривычно длинными и серыми, пропитанными сыростью и тяжелым предчувствием. Энид шла рядом с Уэнсдей, постоянно озираясь; её чуткий слух ловил каждый скрип старых половиц. Она не спала всю ночь, и тёмные круги под глазами делали её похожей на испуганного зверька.

Когда они подошли к массивным дверям столовой, Энид внезапно замерла. Она учуяла знакомый, пугающе холодный аромат олеандра, стали и ночного тумана.

Александр Блэк стоял у самого входа, прислонившись к каменной колонне. Он читал небольшую книгу в кожаном переплете, выглядя настолько расслабленно, будто вчерашнего акта сверхъестественного насилия над металлом просто не существовало. Заметив их, он закрыл книгу и медленно выпрямился.

Энид издала короткий, гортанный звук и на чистом инстинкте отшатнулась назад. Её когти с резким щелчком вырвались из пальцев, а спина выгнулась в защитной позе. Она всё еще слышала в голове тот страшный хруст закаленной стали, которую он вчера смял, как бумагу.

— Энид, — спокойно произнес Александр. Его голос был мягким, почти обволакивающим. — Доброе утро.

Он перевел взгляд на её выпущенные когти, а затем снова в глаза девушки.

— Прошу прощения за вчерашнее. Я вовсе не хотел тебя напугать. Убери когти, Энид. Не теряй свою жизнерадостность из-за пустяков — в этой школе она в дефиците. Тебе не стоит меня бояться. Если бы я хотел навредить кому-то из вас, я бы сделал это ещё в прошлом году.

Уэнсдей мгновенно зацепилась за его слова, её взгляд стал острым, как бритва. — Какие цели ты преследуешь на самом деле, Александр? — ледяным тоном спросила она, делая шаг вперед.

Блэк проигнорировал вопрос. Он медленно и уверенно протянул руку к Энид. Его ладонь была открыта — жест мира, который в его исполнении выглядел как приглашение в клетку к зверю.

— Возьми меня за руку, — негромко произнес он. — Тебе станет легче. Поверь мне.

Энид колебалась, её инстинкт оборотня вопил об опасности, но странная, непреодолимая уверенность, исходившая от него, заставила её подчиниться. Как только её дрожащие пальцы коснулись его ладони, она вздрогнула.

Тишина.

Весь шум в её голове — паника, образы раздавленного капкана, страх — всё это мгновенно исчезло. Осталась только звенящая ясность. Дрожь в коленях прекратилась, когти сами собой втянулись, а дыхание выровнялось. Это было похоже на то, как если бы во время шторма над ней внезапно растянули купол абсолютного спокойствия.

Энид округлила глаза и медленно отняла руку, глядя на Александра с нескрываемым изумлением. — Как... как ты это сделал? — прошептала она. — Страх просто испарился.

Блэк лишь усмехнелся — на этот раз в его улыбке не было льда, только странная, древняя мудрость. — У каждого из нас свои методы наводить порядок в хаосе.

Он первым толкнул двери и вошел в столовую. Его походка была легкой и уверенной, а полы черного пальто взметнулись, словно крылья ворона. Энид обернулась к Уэнсдей, на её лице больше не было паники — только глубокое замешательство.

— Уэнсдей... я не знаю, что это было, — тихо сказала она. — Но мне действительно стало легче.

Уэнсдей ничего не ответила. Она лишь крепче сжала лямку рюкзака. Она поняла одно: Блэк начал завоевывать её окружение самым эффективным способом — избавляя их от того, что она сама им дать не могла. От их собственных кошмаров.

Глава: Тишина за столом Белладонцев

Когда Уэнсдей, Энид и Александр вошли в столовую, гул голосов на мгновение затих. Блэк шел впереди, и в его присутствии было нечто такое, что заставляло учеников за соседними столами непроизвольно выпрямлять спины.

Они сели за длинный стол Белладонцев. Уэнсдей сразу начала сканировать обстановку. Ксавье выглядел непривычно расслабленным: он не рисовал в блокноте, а просто пил кофе, глядя в окно с выражением человека, который наконец-то выспался. Его вчерашний ужас словно стерли ластиком.

Бьянка, напротив, была натянута как струна. Она сидела, скрестив руки на груди, и бросала на Блэка яростные взгляды. Рядом с ней притихли Кент и Дивина — по их бледным лицам было ясно: Бьянка уже провела с ними «инструктаж» по поводу того, какого монстра они пригрели в комитете.

Анна сидела в самом центре этого напряжения, абсолютно невозмутимая. Она о чем-то вполголоса беседовала с Йоко, и на её губах играла та самая легкая, загадочная улыбка. Заметив Александра, она лишь едва заметно кивнула ему, как старому союзнику.

Энид поспешно заняла место рядом с Аяксом. Она тут же прильнула к его уху, активно жестикулируя. — Аякс, ты не поверишь... — зашептала она, бросая косые взгляды на Блэка. — Он просто коснулся моей руки, и всё... весь страх просто выключился! Как будто он нажал кнопку «mute» в моей голове!

Уэнсдей сидела идеально прямо. Её порция овсянки осталась нетронутой. Она чувствовала, как это наведенное спокойствие окутывает стол, подавляя волю её друзей.

— Блэк, — её голос прозвучал резко, разрезая уютный шепот Энид и смех Анны. — Может, поделишься со всеми нами секретом своего мастерства? Где учат так филигранно ломать капканы Аддамсов и мять стальные сетки голыми руками, даже не испортив маникюр?

За столом мгновенно повисла мертвая тишина. Ксавье замер с кружкой у губ, а Бьянка подалась вперед, ожидая ответа. Александр не спеша отрезал кусочек тоста, аккуратно положил приборы и только после этого поднял взгляд на Уэнсдей.

На его лице всё еще блуждала та самая спокойная, почти снисходительная улыбка.

— Ты задаешь не те вопросы, Уэнсдей, — негромко произнес он. Его голос не был угрожающим, но в нем слышалась мощь океана перед штормом. — Тебя должно волновать не то, как я это сделал, а то, почему мне пришлось это сделать в доме твоих родителей.

Он обвел взглядом присутствующих, и на мгновение его глаза задержались на Бьянке, заставив ту невольно вздрогнуть.

— Сила — это всего лишь инструмент. Как скальпель на твоем вчерашнем ужине. Важно лишь то, в чьих руках он находится. Вместо того чтобы изучать плотность моего кулака, попробуй изучить плотность тайн, которые скрывает эта школа. Это будет куда полезнее для твоего выживания.

Анна тихонько рассмеялась, прикрыв рот ладонью, и этот смех прозвучал в тишине столовой как финальный аккорд. Уэнсдей поняла: он снова перехватил инициативу, превратив её атаку в очередной урок.

Перед самым началом уроков Уэнсдей решила, что пришло время для прямой конфронтации с Анной. Энид, почуяв неладное, быстро увлекла Аякса, Ксавье и остальных за собой, освобождая пространство для маневра. Но Анна, казалось, вовсе не спешила. Она медленно поправляла сумку на плече, словно ждала этого разговора.

— Анна, — Уэнсдей преградила ей путь в коридоре. — Ты вчера не слишком-то удивилась тому, что произошло на ужине. Твой спутник нарушил законы биологии, а ты даже бровью не повела.

Анна сделала долгую паузу. Она не оборачивалась на Уэнсдей, глядя куда-то сквозь стену коридора. — Я удивилась, Уэнсдей, — наконец произнесла она тихим, глубоким голосом. — Но не этому.

— И чему же? — Уэнсдей сделала шаг ближе, пытаясь поймать её взгляд.

Анна медленно повернула голову. На её губах заиграла странная, почти сочувственная улыбка. — Мы с тобой обязательно поговорим об этом... но не сейчас.

— Почему? — резко спросила Уэнсдей.

— Потому что, как я понимаю, ты приготовила что-то «эдакое» для Александра сегодня в полночь, когда соберутся Белладонцы, — Анна снова улыбнулась, и в этой улыбке не было злобы, лишь ледяная уверенность. — Хочу посмотреть, как твой план разлетится в щепки. Это будет поучительное зрелище.

Не дожидаясь ответа, Анна развернулась и легкой, почти невесомой походкой зашла в класс, оставив Уэнсдей стоять в пустом коридоре под мерное тиканье школьных часов.

Весь учебный день Уэнсдей была чернее грозовой тучи. Слова Анны циркулировали в её сознании, как яд в кровеносной системе. Если Блэк знает о её планах, значит, он либо обладает экстрасенсорными способностями, либо Анна — куда более опасный шпион, чем казалось вначале. Но Уэнсдей Аддамс не из тех, кто отступает из-за предупреждений. «Даже если это ловушка, — думала она, — я хочу увидеть, как она захлопнется».

На одной из перемен, когда коридоры заполнились шумом и суетой, к ней подошел Ксавье. Он больше не сутулился, и тени под его глазами, казалось, стали менее глубокими.

— Ксавье, — произнесла Уэнсдей, остановившись и окинув его оценивающим взглядом. — Я вижу, разговор с Александром пошел тебе на пользу. Ты выглядишь пугающе... стабильным.

Ксавье на мгновение замялся, подбирая слова. Он отвел взгляд на окно, где туман начал понемногу рассеиваться, открывая вид на темный лес.

— Честно говоря, я сам не знаю, что и сказать, Уэнсдей, — тихо ответил он. — Но после его слов... я просто подумал и принял то, что он сказал. И знаешь, сегодня ночью я впервые за долгое время не чувствовал этой удушающей пустоты и тьмы во снах. Он просто разложил всё по местам. Как будто... как будто он знал, какой ключ подходит к моему замку.

— Главное, чтобы этот ключ не оказался отмычкой от твоей воли, Ксавье, — холодно отозвалась Уэнсдей. — Благодетели, которые приносят покой, обычно забирают за это непомерную цену.

Оставив Ксавье размышлять над её словами, она направилась дальше.

Уроки подошли к концу. На общем ужине в столовой царило необычайное оживление. Когда все уже заканчивали трапезу, к столу Белладонцев величественной походкой подошла директор Уимс. Её лицо светилось торжественностью, которую она всегда приберегала для особых случаев.

— Прошу внимания, — мягко, но властно произнесла она. — Мистер и миссис Аддамс изъявили желание почтить нас своим визитом сегодня. Жду всех членов общества в полночь в подземелье. Мы вспомним старые традиции.

Она перевела взгляд на Анну, которая сидела чуть поодаль, и её улыбка стала еще шире.

— И вы, Анна... — добавила Лариса. — Приходите тоже. Александр настаивал, и я согласна с ним: пришло время расширять горизонты нашего круга.

Улыбнувшись на прощание, директор удалилась, оставив за столом звенящую тишину. Бьянка сжала вилку так, что побелели костяшки пальцев, а Уэнсдей почувствовала, как азарт смешивается с предчувствием катастрофы.

Подземелье Белладонны встретило их привычным запахом сырого камня и древней пыли, но сегодня этот воздух казался наэлектризованным.

Первыми вниз спустились действующие члены общества. Когда Уэнсдей и Энид миновали потайной проход за статуей, они увидели, что остальные уже в сборе. Аякс нервно переминался с ноги на ногу, Бьянка стояла у центрального стола, выпрямившись как струна, а Кент и Дивина о чем-то перешептывались в тени колонн. Ксавье и Блэк стояли чуть поодаль: художник рассматривал корешки старых книг, а Александр замер в центре зала, и его неподвижность пугала — он казался частью самой архитектуры подземелья.

Следом за Уэнсдей вошли Йоко и Анна. Вампирша, вопреки своей обычной отстраненности, с энтузиазмом взяла на себя роль гида. — А вот здесь, Анна, хранятся архивы тех, кто пытался пойти против системы и... не преуспел, — шептала Йоко, указывая на старинные фолианты. Анна слушала с явным удовольствием, её глаза жадно впитывали детали обстановки, а пальцы иногда касались холодных стен, словно она пыталась почувствовать пульс этого места.

Напряжение в зале можно было потрогать руками. Все знали: Уэнсдей не пришла сюда просто вспоминать былое. Её взгляд, направленный на Блэка, обещал допрос с пристрастием. Но прежде чем она успела сделать шаг, тишину разорвал звук шагов и знакомый восторженный голос.

— О, кара миа, ты слышишь этот божественный стон старых ступеней?! — Гомес Аддамс буквально влетел в подземелье, ведя за собой Мортишу и директора Уимс.

Лариса и Мортиша обменялись понимающими улыбками — для них это возвращение тоже было наполнено особым смыслом. Но Гомеса было не остановить. Он, как заведенный, заметался от одного угла к другому, едва не сшибая подсвечники.

— Смотрите! Ничего не изменилось! Всё та же благородная плесень! — он подбежал к стене с портретами. — О, великий Натти Бампо... А это... Боже мой, Лариса, взгляни!

Он указал на портрет молодой Уимс — серьезной, с безупречной осанкой и взглядом, полным амбиций. Директор слегка покраснела, но в её глазах блеснула искра гордости.

— А вот и мы, моя дорогая! — Гомес замер перед следующим холстом.

С портрета на них смотрели молодые Гомес и Мортиша. Они были запечатлены в моменте страстного танго, их взгляды были прикованы друг к другу, а на фоне виднелись очертания того самого подземелья. Казалось, даже на краске того времени лежал отпечаток их безумной энергии.

— Какое великолепное время это было, — прошептала Мортиша, подходя к мужу и кладя руку ему на плечо. — Время, когда яды были слаще вина, а секреты — дороже жизни.

Уэнсдей наблюдала за этой сценой, чувствуя, как время ускользает. На фоне ностальгии родителей её план казался еще более резким и неуместным, но она не собиралась отступать. Она мельком взглянула на Александра: тот смотрел на портрет молодых Аддамсов с таким выражением, будто изучал старую карту, по которой ему предстояло пройти.

Подземелье наполнилось гулом воспоминаний. Гомес, не в силах стоять на месте, начал с азартом расспрашивать Бьянку и остальных о том, какие «злодеяния» они уже успели совершить в этом семестре, требуя подробностей о каждом нарушении школьного устава. Уимс и Мортиша, отойдя чуть в сторону, завели неспешную беседу с девушками. Анна слушала их с вежливым вниманием, изредка вставляя замечания, которые заставляли Мортишу одобрительно приподнимать бровь.

Блэк в это время спокойно беседовал с Гомесом, но Уэнсдей видела, что его внимание, как у хищника, распределено по всему залу. Она решила, что тишины и ностальгии достаточно.

— Александр, — её голос прозвучал как удар хлыста, заставив Энид вздрогнуть. — Расскажи, откуда у тебя такие глубокие познания о природе видений и способах их блокировки?

Тишина наступила мгновенно. Бьянка и Аякс замерли, Ксавье напрягся, а Гомес, затаив дыхание, переводил взгляд с дочери на гостя, явно предвкушая интеллектуальную дуэль.

— Такое не рассказывают на уроках ботаники или истории, — продолжала Уэнсдей, делая шаг в круг света от факела. — И хотя ты выглядишь на девятнадцать, твой тон и твои советы... Они напоминают о ком-то, кто пришел из другого столетия. Вчера на ужине ты сослался на интернет, но сегодня в твоих словах слишком много веса для обычного студента.

Блэк медленно повернулся к ней. В неверном свете огня его лицо казалось высеченным из мрамора.

— Ты права, Уэнсдей, — произнес он, и в его голосе не было ни капли раздражения, только ледяное спокойствие. — Ты действительно не слишком похожа на свою мать. Мортиша всегда знала, когда нужно слушать, а когда — задавать вопросы. Как я уже говорил тебе: чтобы найти ответы, у тебя есть всё необходимое под рукой.

Он медленно, размеренным шагом направился к одному из дальних стеллажей. Все расступились, пропуская его. Александр безошибочно протянул руку и достал с верхней полки старую, обтянутую потрескавшейся кожей книгу. Мортиша едва заметно вздрогнула — она узнала этот фолиант.

— Здесь это описывается, — Блэк положил книгу на стол, даже не открывая её. — Знания не берутся из ниоткуда, Уэнсдей. Они хранятся там, где их оставили предки. Насчет моих советов... Что плохого в том, что я уже второй год подряд рекомендую тебе наладить отношения с матерью? Разве попытка сблизить семью — это преступление?

Он чуть ухмыльнулся, и эта ухмылка была острее любого кинжала.

— А по поводу того, что я из другого века... Хм. В этом мире всё возможно. Но согласись, это делает меня дьявольски хорошим собеседником, не так ли?

Гомес пришел в полный восторг. — Ха-ха! Браво, Александр! Дьявольски хороший собеседник — это именно то, чего нам не хватало в этой пыльной библиотеке!

Уэнсдей чувствовала, как внутри всё кипит от ярости. Блэк не просто отразил её атаку, он выставил её неблагодарной дочерью, которая пытается испортить прекрасный семейный вечер своими подозрениями. Он превратил её расследование в детскую истерику.

Она перевела взгляд на Анну. Та стояла чуть в стороне, сложив руки на груди. Заметив взгляд Уэнсдей, Анна лишь слегка склонила голову и усмехнулась — точно так же, как утром в коридоре. Её взгляд буквально говорил: «Я же предупреждала тебя, что твой план разлетится в щепки».

Уэнсдей продолжала стоять у стола, сжимая край тяжелого фолианта. Слова Блэка о её «глупости» жгли сильнее, чем любое физическое ранение. В этот момент она почувствовала знакомый аромат ночного жасмина и сухой земли — Мортиша бесшумно подошла к дочери.

— Уэнсдей, дорогая, — мягко произнесла Мортиша, глядя не на неё, а на танцующие тени на стене. — Александр — весьма... многогранная личность. Я вижу, как он тебя задевает. Я не тороплю тебя, но если тебе когда-нибудь понадобится обсудить то, что не написано в учебниках, или просто поговорить о том, что скрыто в крови нашей семьи... я рядом.

Мортиша коснулась плеча дочери — мимолетный жест, полный не только любви, но и немого предостережения.

Тем временем Гомес закончил очередную невероятную историю о том, как они с Ларисой в юности едва не сожгли библиотеку, пытаясь вызвать дух основателя. Директор Уимс, ласково взглянув на старых друзей, хлопнула в ладоши.

— Ну что ж, на этой прекрасной ноте мы закончим наше собрание. Завтра тяжелый учебный день, а молодым Белладонцам нужен сон, чтобы их способности крепли в темноте.

Все начали расходиться. Ксавье, проходя мимо Уэнсдей, задержался на секунду. Его лицо больше не выражало смятения. — Спокойной ночи, Уэнсдей, — произнес он с легкой, почти доброй улыбкой.

— Надеюсь, во сне тебя не задушит собственная самоуверенность, Ксавье, — отозвалась она, даже не глядя на него.

Ксавье лишь хмыкнул и последовал за Блэком.

Когда Уэнсдей и Энид вернулись в «Офелия-холл», Уэнсдей начала мерить комнату шагами, её косы мерно покачивались в такт резким движениям. — Это невыносимо, Энид! Он манипулирует всеми нами. Мои родители очарованы им, Ксавье теперь смотрит на него как на мессию, а Анна... она превратилась в его личную тень. Он утверждает, что я глупа, потому что задаю вопросы? Это абсурд!

Энид, которая уже успела переодеться в свою розовую пижаму и теперь усаживалась на кровать с ноутбуком, вздохнула.

— Знаешь, Уэнсдей... я, конечно, на твоей стороне, честно. Но... — она замялась, подбирая слова. — Блэк ведь реально помог Ксавье. Тот впервые за полгода перестал выглядеть как ходячий труп. И то, что он сказал про твою маму... Может, он не пытается тебя обидеть? Может, он просто видит, что ты тратишь кучу сил на борьбу там, где можно было просто попросить совета?

Уэнсдей резко остановилась и посмотрела на соседку так, будто у той выросла вторая голова. — Ты тоже, Энид? Его вирус лояльности добрался и до твоего розового мозга?

— Я просто говорю, что иногда самый опасный враг — это тот, кто говорит правду, которая нам не нравится, — тихо ответила Энид, утыкаясь в монитор. — И вообще, он позавчера спас Анну. Если бы не он, Пагсли бы её усыпил, и мы бы сейчас обсуждали не теорию заговора, а как отмывать сонный газ с пола.

Уэнсдей ничего не ответила. Она выключила свет, оставив комнату в распоряжении лунного света и мерцающего экрана Энид. Но в её голове всё еще звучал шепот Блэка: «Ты ищешь врага там, где должна искать учителя»

Утро в Неверморе было пропитано сыростью и тяжелым предчувствием. Уэнсдей шла по коридорам, словно окутанная невидимым коконом холода. Она не проронила ни слова, игнорируя даже попытки Энид завести разговор о цвете новых салфеток в столовой. Вещь, чувствуя настроение хозяйки, понуро сел на её плечо, стараясь лишний раз не шевелиться.

В столовой уже было многолюдно. Белладонцы заняли свой длинный стол практически в полном составе. Энид, бросив на Уэнсдей сочувственный взгляд, юркнула на свое место рядом с Аяксом. Ксавье, заметив Уэнсдей, молча отодвинул стул рядом с собой, приглашая её присесть.

На другом конце стола царило необычайное оживление: Анна, Йоко, Бьянка, Кент и Дивина бурно обсуждали предстоящий бал. Анна смеялась, её глаза блестели — казалось, официальный прием в Белладонну стер с её лица вчерашнюю тревогу.

Но в какой-то момент тяжелые дубовые двери столовой с глухим стуком отворились.

Вошел Александр Блэк. Он выглядел безупречно, как и всегда: ни одна складка на пиджаке, ни один волосок не выбился из идеальной прически. Его шаги по каменному полу отдавались мерным ритмом, заставляя общую болтовню стихать. По мере его приближения к столу разговоры обрывались, словно кто-то перерезал невидимые нити.

Напряжение стало почти осязаемым. Анна, словно почувствовав кожей перемену в воздухе, замолкла на полуслове. Улыбка мгновенно сползла с её лица, сменившись выражением предельной концентрации, граничащей с опаской.

Блэк остановился у стола, обведя всех присутствующих ледяным, пронизывающим взглядом.

— Доброе утро, — произнес он. Голос был мягким, но в нем слышался скрежет металла.

Затем он медленно перевел взгляд на Анну. Та замерла, едва дыша.

— Анна, — сказал он, и это прозвучало не как приглашение, а как неоспоримый факт. — Нам нужно прогуляться.

В столовой повисла мертвая тишина. Все смотрели на них, понимая, что эта «прогулка» — вовсе не дружеский променад по школьному двору. Анна медленно поднялась, её пальцы слегка дрогнули, когда она поправляла сумку. Без лишних слов, опустив голову, она последовала за ним к выходу.

Они вышли из зала, оставив Белладонцев в состоянии полного замешательства.

Шепот мертвых листьев

Они шли вдоль кромки леса, там, где серая готика стен Невермора встречалась с дикой, нетронутой природой. Туман, наползавший с гор, путался в подолах их одежды. Блэк двигался своей характерной походкой — легкой, почти скользящей, словно он не касался земли, а плыл над ней. Анна семенила рядом. Её плечи были напряжены, а пальцы беспрестанно теребили край тонкого шарфа. Она выглядела так, будто шла по минному полю, где каждый неверный вздох мог спросить детонацию.

— Зачем ты здесь на самом деле, Анна? — голос Александра прозвучал негромко, но он заполнил собой всё пространство между деревьями.

Он не смотрел на неё, его взгляд был прикован к далеким вершинам, скрытым в дымке. Анна сбилась с шага, её дыхание на мгновение замерло.

— Я не знаю, — выдохнула она, и этот ответ был похож на признание в собственной беспомощности.

Блэк медленно, с какой-то тягучей грацией, поднял бровь. Он остановился у старого дуба, чья кора была изрезана глубокими морщинами времени, и повернулся к ней. Ожидание ответа затянулось, становясь почти осязаемым.

— Мне пришло сообщение, — наконец решилась она. Её голос дрожал, как сухой лист на ветру. — Всего одно слово: «Невермор».

Наступила тишина. Она не была пустой — она была наэлектризованной, тяжелой, давящей на плечи. Анна смотрела на свои носки, не решаясь поднять взгляд.

— Я не знала, что ты здесь, Александр... — прошептала она так тихо, что звук почти потерялся в шелесте ветвей. — Я думала, ты приехал, чтобы...

— Убить тебя? — он чуть прищурился, и на его губах промелькнула бледная, едва уловимая тень усмиренной ярости.

— Да, — твердо ответила она, наконец осмелившись посмотреть ему в глаза.

Блэк издал короткий, горький смешок, который больше походил на кашель. Он отвернулся, глядя на то, как Вещь, затаившийся в корнях соседнего дерева, отчаянно старается не выдать своего присутствия. Александр продолжал молчать, давая Анне возможность самой выплеснуть всё, что копилось в ней годами.

— Я знаю ты злишься, и ты имеешь на это право, — продолжала она, делая шаг к нему. — Я понимаю, как сильно ты должен меня ненавидеть. Но поверь... я осознала, какой ошибкой было послушать родителей и уйти тогда. Я была слабой. Но я никогда не переставала искать тебя.

— Анна, я не злюсь на тебя, — его голос стал непривычно глубоким, лишенным того ледяного безразличия, которым он отгораживался в столовой. — Более того... теперь я понимаю, что расставание со мной было самым правильным решением, которое ты когда-либо принимала.

Анна замерла, её глаза расширились от удивления. Она ожидала обвинений, холода, даже угрозы, но не этого странного, мудрого спокойствия.

— Ты... ты стал совсем другим, — она внимательно вглядывалась в его черты, словно пытаясь найти в этом взрослом, опасном мужчине того юношу, которого знала. — Тот Александр, которого я помню, не стал бы так рисковать собой ради изгоев. Почему ты оставил Уэнсдей в живых? Почему ты защищаешь эту школу, вместо того чтобы просто стереть её из памяти?

Александр медленно провел ладонью по шершавой коре дуба. — Годы вдали от тебя помогли мне увидеть истину. Наш род веками считал себя чистильщиками, стражами порядка. Мы устраняли «угрозы» внешние и внутренние, не замечая главного. Мы сами стали той самой угрозой, которую нужно остановить. Наше наследие — это кровь и пепел.

Он посмотрел на неё, и в его взгляде впервые за долгое время Анна увидела не пустоту, а живое, обжигающее пламя. — Я здесь не для того, чтобы продолжать список жертв. Невермор теперь под моей защитой. Это мой способ искупить то, что делали мои предки.

— А что будет с нами? — голос Анны сорвался на шепот. — После всего, что было...

Блэк подошел к ней вплотную. Расстояние между ними сократилось до предела, и Анна почувствовала холод, исходящий от его одежды, и жар, исходивший от его взгляда. Он больше не скрывал своих чувств. В этом взгляде была любовь — надломленная, готическая, прошедшая через ад, но выжившая.

— Мы пока побудем просто Александром Блэком и Анной Вайт, — тихо произнес он, и в этих словах было больше обещания, чем в любом клятвенном договоре.

Вещь, замерший в кустах, почувствовал, как напряжение достигло пика. Александр и Анна, словно по команде, одновременно повернули головы в его сторону. Они знали о его присутствии с первой секунды прогулки.

— Нам пора в школу, — Александр улыбнулся, и эта улыбка была по-настоящему светлой, хотя и несла в себе оттенок тайны.

Они пошли обратно, и когда они поравнялись с укрытием шпиона, Анна остановилась. Она присела на корточки, протягивая руку к дрожащим веткам.

— Вещь, выходи. Не бойся нас, — её голос был полон такой искренней заботы, что устоять было невозможно.

Вещь помедлил, его пальцы неуверенно перебирали землю, но затем он медленно выбрался из теней. Анна осторожно подхватила его, усаживая на свою ладонь, словно маленькое, хрупкое существо. Вещь, вопреки всем наставлениям Уэнсдей, не стал вырываться. Он почувствовал тепло её рук и спокойную уверенность Блэка.

Так они и вернулись в Невермор: идеальный Александр, сияющая Анна и Вещь, который, кажется, только что узнал самую большую тайну этой школы.

Глава 62: Видения тумана и стали

В классе истории изгоев стояла нездоровая, давящая тишина. Урок уже начался, но внимание учеников было приковано не к старым фолиантам, а к пустоте, зияющей на местах Александра Блэка и Анны Вайт. Воздух казался наэлектризованным ожиданием. Энид беспрестанно грызла колпачок ручки, её нога нервно подрагивала под столом. Аякс то и дело поправлял шапку, обмениваясь тревожными взглядами с Кентом и Дивиной.

Бьянка сидела неестественно прямо, её взгляд был устремлен на дверь, и даже на её обычно безупречном лице проступало беспокойство.

— Десять минут, — прошептала Энид, наклонившись к Уэнсдей. — Их нет уже десять минут после звонка. Уэнсдей, а вдруг... ну, ты сама сказала про «удобное место для трупов».

Уэнсдей молчала, её лицо было непроницаемо, как посмертная маска. Она смотрела на часы, и в её голове выстраивались самые мрачные сценарии. Она уже прикидывала, сколько времени понадобится Блэку, чтобы избавиться от улик в лесу, и почему Вещь до сих пор не подал сигнал. В её понимании, молчание Вещи могло означать только одно: он уничтожен вместе с Анной.

Ксавьер, сидевший чуть поодаль, не слушал никого. Его карандаш стремительно скользил по бумаге в блокноте. Он рисовал нечто, что проступало из его подсознания, из тумана утренних видений, который он так часто воспринимал как свои сны. Линии были быстрыми, нервными, но невероятно точными.

Предчувствие беды стало почти осязаемым. Бьянка уже потянулась к телефону, вероятно, собираясь поднять тревогу, как вдруг в коридоре раздались шаги. Спокойные, размеренные.

Дверь класса распахнулась.

Все присутствующие синхронно задержали дыхание. Энид даже зажмурилась на секунду, боясь увидеть Блэка в пятнах крови. Но то, что они увидели, было гораздо более шокирующим.

Первым вошел Александр Блэк. Он был, как и всегда, воплощением совершенства: ни одна прядь не выбилась из идеальной укладки, форма сидела безупречно. На его лице не было ни тени волнения, лишь легкая, едва заметная полуулыбка человека, который доволен своим утром.

Следом за ним, буквально сияя, вошла Анна. Она не просто была жива — она выглядела так, будто только что вернулась с лучшего свидания в своей жизни. Её глаза искрились, на щеках играл живой румянец, а походка была легкой и игривой.

Но самым невероятным было то, что Анна бережно несла на ладонях Вещь. Она не просто держала его — она поглаживала его указательным пальцем, как редкого питомца, а Вещь... Вещь довольно перебирал пальцами, даже не пытаясь сбежать, словно совершенно очарованный её прикосновением.

— Простите за опоздание, — произнес Блэк, обращаясь к учителю, но его взгляд на секунду задержался на Уэнсдей, и в нём мелькнул насмешливый вызов. — Мы немного залюбовались утренним туманом.

Анна прошла к своему месту, по пути весело подмигнув ошарашенной Энид, и осторожно опустила Вещь на стол перед Уэнсдей.

— Спасибо, что одолжила нам своего помощника, Уэнсдей, — звонко сказала Анна, садясь рядом с Блэком. — Он оказался очаровательным собеседником.

Уэнсдей посмотрела на Вещь. Вещь виновато «пожал плечами» и быстро спрятался в её рюкзаке, словно пытаясь слиться с тенью. В классе воцарилась мертвая тишина. «Белладонны» переглядывались, не зная, как реагировать на этот внезапный акт миролюбия. Предчувствие кровавой расправы сменилось чувством полного абсурда.

________________________________________

Урок тянулся бесконечно. Уэнсдей лишь изредка бросала гневные взгляды на предателя Вещь, который явно не спешил делиться подробностями. Ксавьер продолжал рисовать, не поднимая головы.

Когда прозвенел спасительный звонок, и класс начал расходиться, Ксавьер резко захлопнул блокнот. Он подошел к Уэнсдей. В его глазах было странное выражение — смесь тревоги и какой-то фаталистической растерянности.

— Уэнсдей, — его голос был глухим. — Посмотри на это.

Он открыл блокнот. На последней странице был набросок, выполненный с невероятной точностью. В центре две фигуры: одна высокая и темная, вторая светлая и изящная. Они держались за руки, стоя посреди туманного леса. Это были Анна и Александр, их лица были лишь намечены, но ощущение их связи было подавляющим. В этом рисунке не было зла, не было угрозы. Была лишь... неразрывная связь. Это было нечто, что пришло Ксавьеру как видение, предзнаменование.

Уэнсдей посмотрела на рисунок, а затем на Александра и Анну, которые уже выходили из класса, улыбаясь друг другу. Она поняла. Блэк не только переиграл её, он и Ксавьера заставил почувствовать эту странную, пугающую связь.

Уэнсдей еще несколько секунд смотрела на рисунок Ксавьера. Две фигуры, сплетенные невидимой нитью в туманном лесу, казались не просто наброском, а запечатленным пророчеством, которое уже начало сбываться. Фаталистическая растерянность Торпа передалась и ей, но вместо страха она ощутила лишь ледяную решимость. Если Анна и Александр были «неразрывны», значит, бить нужно было по самой этой связи.

— Спрячь это, Ксавьер, — холодно бросила она, не оборачиваясь. — И постарайся не рисовать ничего, что может захотеть выйти за пределы бумаги.

Она вышла из класса, и стук её каблуков по каменным плитам коридора звучал как отсчет секунд до взрыва. Вещь, всё еще чувствуя свою вину за «дружелюбную» беседу с Блэком, покорно семенил следом, стараясь не попадаться ей на глаза.

Учебный день в Неверморе догорал в багровых тонах закатного неба, которое Уэнсдей нашла бы «умеренно сносным», если бы не навязчивое ощущение, что она пропустила какой-то важный ход в партии Александра Блэка.

Воздух в комнате застоялся, пропитавшись запахом типографской краски от печатной машинки и приторным ароматом ароматических свечей Энид «Тропический бриз», которые сегодня казались Уэнсдей особенно неуместными.

— Ты только представь! — Энид буквально рухнула на свою кровать, разметав по подушкам розовые локоны. — Это было... ну, просто запредельно! Анна вошла, и от неё словно свет исходил. Знаешь, такой, как в старых фильмах про вампиров-аристократов. Она выглядела такой счастливой, Уэнсдей! Даже румянец настоящий.

Уэнсдей медленно повернула голову к подруге. — Счастье — это химический дефект, предшествующий разочарованию. Или, в случае Анны, маскировка для чего-то более зловещего.

— Ой, вечно ты так, — Энид махнула рукой, её глаза восторженно блестели. — А Ксавьер? Ты видела его рисунок? Это же чистая готическая романтика! Туман, лес, они держатся за руки... Даже если это предзнаменование, то самое красивое в истории Невермора. Они выглядят как две части одного целого, которые наконец-то нашли друг друга. Это так... канонично!

Уэнсдей проигнорировала романтический порыв Энид и перевела взгляд на Вещь. — Довольно лирики. Вещь, хватит прятаться в тени собственного позора. Рассказывай всё. Слово в слово. О чем они говорили в тумане, пока ты «очаровывался» их обществом?

Вещь замер, его пальцы на мгновение зависли в воздухе, словно он настраивался на нужную волну, чтобы передать не просто слова, а саму интонацию того странного разговора. Затем он начал стремительно и плавно жестикулировать.

— «Они не замышляли зло», — переводила Уэнсдей, и её брови едва заметно дрогнули. — «Анна была в смятении. Она получила сообщение... одно слово — "Невермор". Она думала, что Александр здесь, чтобы убить её за то, что она ушла много лет назад, послушав родителей».

Энид ахнула, вцепившись в подушку: — О боже, она жила в страхе перед ним? Это же... это же как в «Ромео и Джульетте», только с привкусом кладбищенской земли!

Вещь продолжал, его движения стали более глубокими и размеренными. — «Блэк сказал, что не злится. Он сказал, что её уход был самым правильным решением. Его голос... он изменился. В нём не было льда. Он говорил о том, что их род веками считал себя "чистильщиками", стражами порядка, но на самом деле они сами стали угрозой. Кровь и пепел — вот их наследие».

Уэнсдей прищурилась, впитывая каждое слово. — Значит, он здесь не для того, чтобы пополнить список жертв. Он сказал, что теперь Невермор под его защитой. Искупление... Самая опасная из мотиваций. Она заставляет людей совершать безумства ради призраков прошлого.

— А финал? Что было в конце? — нетерпеливо перебила Энид.

Вещь продолжал, имитируя финальный момент их диалога у дерева: — «Анна спросила его, почти шепотом: "А что будет с нами?". После всего, что произошло между ними и их семьями. И Блэк ответил ей: "Мы пока побудем просто Александром Блэком и Анной Вайт"

В комнате на мгновение повисла тишина. Даже Энид не сразу нашла слова, пораженная этой простой и мрачной искренностью.

— Просто Александр и просто Анна, — наконец произнесла Энид, и в её голосе была несвойственная ей серьезность. — Это звучит даже сильнее, чем клятва в верности. Он дает ей шанс на обычную жизнь, хотя они оба понимают, что в Неверморе это почти невозможно.

Уэнсдей слегка прищурилась, глядя на Вещь. — Отречение от собственного наследия — это либо высшая форма свободы, либо самая большая ложь. Но если Блэк действительно решил сбросить груз своего рода, это делает его еще более непредсказуемым.

— Ладно, довольно мрака на сегодня, — Энид попыталась вернуть в голос привычную бодрость, хотя та и прозвучала немного надтреснуто. — Завтра мы едем в Иерихон. И я, если честно, просто в диком предвкушении! Нам всем нужно выдохнуть. Подумай только: весь Невермор десантируется в город, чтобы выбрать костюмы и платья для бала.

Она мечтательно улыбнулась, глядя в потолок. — Я уже присмотрела пару вариантов в «Мире Тюля», хотя Аякс говорит, что я буду прекрасна даже в мешке из-под картошки. Но бал — это святое! Это шанс хотя бы на одну ночь забыть о Хайдах, древних проклятиях и странных парнях с манерами викторианских графов.

Уэнсдей снова повернулась к машинке. Каретка звонко щелкнула. — Поездка в город, полный паломников, чтобы выбрать тряпки для танцев на костях? Звучит как изысканная пытка.

— Ой, да ладно тебе, — фыркнула Энид. — Тебе тоже нужно платье. И не надейся, что твоё старое черное — это предел мечтаний. В этом году ставки выше.

Уэнсдей не ответила, но в её голове уже выстраивался план. Поездка в Иерихон была идеальной возможностью. Пока Энид будет тонуть в кружевах, Уэнсдей планировала найти иные «аксессуары». В конце концов, лучший наряд для грядущего бала — это тот, под которым удобнее всего спрятать кинжал.

Ночь в «Офелия-Холл» прошла под аккомпанемент ледяного дождя, барабанившего по стеклам, словно сотни костлявых пальцев просились внутрь. Но утро встретило Невермор обманчивым спокойствием. Туман не исчез, он лишь осел ниже, прижимаясь к корням деревьев и окутывая подножие замка плотным серым саваном.

Утро в Неверморе выдалось сырым и колючим. Густой туман, приползший со стороны заброшенных склепов, облепил шпили академии, превращая её в призрачный корабль, дрейфующий в сером океане. Но внутри школы царило нетипичное оживление. Сегодня Иерихон открывал свои двери для «особых гостей», и два желтых школьных автобуса уже прогревали моторы у главных ворот.

________________________________________

Поездка сопровождалась строгим надзором учителей, которые прохаживались между рядами сидений с видом тюремных надзирателей, пытающихся сдержать стихийное бедствие. Но сдержать восторг учениц было невозможно.

— Ты только представь, Уэнсдей! — Энид едва не подпрыгивала на месте, её розовый берет постоянно съезжал набок. — Весь город — в нашем распоряжении. Никаких уроков, только ткани, примерки и горячий шоколад!

Рядом, в окружении своих подруг, сидела Бьянка Барклай. Даже в простой школьной форме она умудрялась выглядеть так, будто уже надела корону. Она о чем-то вполголоса переговаривалась с Дивиной, и по их коротким смешкам было ясно: «Сирены» планируют скупить половину лучших бутиков. Йоко, в своих неизменных темных очках, лениво листала каталог винтажной моды, изредка поглядывая на проплывающие мимо серые пейзажи.

Анна Вайт сидела чуть поодаль, у самого окна. Она казалась удивительно спокойной, её взгляд был устремлен вдаль, а на губах играла та самая мягкая полуулыбка, которая в классе так вывела из себя Уэнсдей. Она выглядела ослепительно даже в утренней дымке, словно само пространство вокруг неё очищалось от мрака.

Парни занимали задние ряды. Ксавьер Торп что-то быстро набрасывал в блокноте, опираясь локтем на стекло. Аякс и Кент оживленно спорили о чем-то своем, а Юджин, прижимающий к груди банку с редким видом пчелиного воска, сидел рядом с Пагсли. Брат Уэнсдей, вопреки обыкновению, выглядел подозрительно тихим — вероятно, прикидывал, сколько дымовых шашек поместится в карманы нового праздничного костюма.

Александр Блэк сидел отдельно. Его безупречная осанка и ледяное спокойствие создавали вокруг него невидимую стену. Он не участвовал в общей суете, его взгляд был холодным и сосредоточенным, словно он ехал не за покупками, а на поле боя.

Когда автобусы пересекли черту Иерихона, атмосфера мгновенно изменилась. Иерихон был городом паломников, городом, чьи фундаменты были замешаны на суевериях и страхе перед «другими». Местные жители, кутаясь в пальто, провожали колонну автобусов хмурыми, подозрительными взглядами. За вывесками уютных пекарен и антикварных лавок скрывалась вековая неприязнь. Горожане не любили изгоев, но любили их деньги, и этот негласный договор был единственным, что удерживало мир.

— Приехали! — воскликнула Энид, когда автобус со скрежетом затормозил на главной площади Иерихона.

Ученики начали высыпать на мостовую. Группами, под присматривающим, но довольно расслабленным надзором учителей, они расходились по узким улочкам.

— Посмотрите на эти витрины, — пропела Анна, поравнявшись с Энид. — Всё кажется таким... праздничным.

Уэнсдей, вышедшая последней, поправила лямку рюкзака. Она кожей чувствовала косые взгляды прохожих и едва уловимый запах старой вражды, который не могли перебить даже ароматы корицы из «Флюгера».

— Наслаждайся этим «сиянием», Энид, — негромко произнесла Уэнсдей. — В городе, который построен на ненависти к нам, любой праздник — это лишь хорошо отрепетированная панихида.

Её взгляд зацепился за Александра Блэка. Вопреки ожиданиям, он не двинулся вслед за Аяксом и остальными парнями в сторону лавки мужских костюмов. Блэк замер посреди площади, словно темный изваяние, разделяющее поток людей. В его руке был телефон. Он не смотрел на прохожих, не изучал витрины — его внимание было полностью поглощено экраном, а пальцы короткими, точными движениями что-то набирали.

Уэнсдей это показалось более чем подозрительным. В мире, где Александр Блэк контролировал каждый свой вдох и шаг, такая явная привязанность к гаджету выглядела как шифр. Он явно ждал их группу. Его фигура перекрывала путь к «Миру Тюля», и он стоял так, чтобы девушки — Энид, Йоко, Дивина, Бьянка и, конечно, Анна — не могли пройти мимо, не заметив его присутствия.

— Блэк не идет за костюмом? — шепнула Энид, тоже заметив его. — Странно, он же помешан на идеальных линиях.

— Он не ждет костюм, Энид. Он ждет момента, — сухо ответила Уэнсдей, не сводя глаз с Александра.

Но девушек было уже не остановить. Предпраздничная лихорадка оказалась сильнее подозрений. Группа во главе с Энид уже готова была штурмовать вход в «Мир Тюля», когда холодный, спокойный голос Александра Блэка заставил всех замереть.

— Анна, можно тебя на пару слов? — произнес он, не отрывая взгляда от экрана телефона.

Этот короткий вопрос прозвучал как команда. Все обернулись. Энид, Йоко и даже Бьянка застыли, глядя на Блэка с нескрываемым любопытством. Уэнсдей прищурилась, фиксируя каждую деталь этой сцены.

Анна, ничуть не удивившись, плавно отделилась от подруг и подошла к нему. Александр развернул телефон, показывая ей что-то на экране. Уэнсдей видела лишь отблеск стекла, но реакция Анны была красноречивее любых слов. Её лицо, обычно сохраняющее маску «пугающей чистоты», преобразилось. Она явно была в восторге от увиденного: на губах заиграла мягкая улыбка, а во взгляде, устремленном на Блэка, промелькнуло нечто похожее на искреннее обожание.

Анна коротко и утвердительно кивнула ему. Александр, в ответ едва заметно улыбнувшись — редкое зрелище, которое выглядело почти пугающе в его исполнении, — убрал телефон в карман. Ни слова не сказав остальным, он развернулся и размеренным шагом направился в сторону «Флюгера», растворяясь в сером тумане площади.

Сияющая Анна вернулась к застывшим в изумлении девушкам. Её вид был торжествующим.

— Идемте? — весело спросила она, словно ничего необычного не произошло. — У нас мало времени, а шелк сам себя не выберет.

Она уверенно повела всех к дверям магазина, оставив позади подозрительно настроенную Уэнсдей. Аддамс проводила взглядом спину Александра, а затем перевела взгляд на Анну. «Слишком много секретов для одного утра», — подумала она, поправляя лямку рюкзака и заходя в «Мир Тюля» вслед за остальными.

Магазин встретил их приторным светом хрустальных люстр и запахом накрахмаленной ткани. Пока сирены шуршали шелком, а Бьянка занимала центральный подиум, Уэнсдей то и дело возвращалась мыслями к тому, что именно мог показать Блэк на экране телефона. Что-то, что заставило Анну светиться сильнее всех витрин Иерихона.

Шелковый капкан

— Уэнсдей, ты только посмотри на это! — Энид буквально выплыла из-за вешалок, прижимая к себе ворох неонового фатина. — Это же просто... взрыв сверхновой!

Анна Вайт, стоявшая рядом, мягко коснулась плеча Энид. В слепящем свете магазина она сама казалась сделанной из тончайшего фарфора.

— Энид, этот оттенок подчеркнет твой румянец, — Анна двигалась между стеллажами с грацией истинной аристократки, безошибочно вытягивая из рядов одежды именно те вещи, которые идеально подходили девчонкам: глубокий индиго для Дивины, графитовый атлас для Йоко.

Проходя мимо стойки с винтажными нарядами, Анна вдруг замерла. Её рука в тонкой перчатке скользнула по платью из тяжелого черного бархата с воротником из старинного кружева, напоминавшего застывшую паутину.

— Уэнсдей, это платье... — Анна обернулась, и в её глазах мелькнуло странное торжество. — В нем есть та самая «смертельная элегантность», которую ты так ценишь. Оно ждало именно тебя.

Уэнсдей замерла. Платье действительно было безупречным: крой напоминал викторианский траурный наряд, но с опасным, острым силуэтом. Внутри у Аддамс что-то отозвалось — это была любовь с первого взгляда, которую она, разумеется, никогда бы не признала вслух.

Желая скрыть замешательство и перехватить инициативу, Уэнсдей сделала шаг вперед. Её голос прозвучал отчетливо и громко, заставив даже Энид и Йоко отвлечься от своих примерок.

— Платье примечательное, — сухо обронила она, не глядя на наряд. — Но меня больше интересуют технологии. Что такого показал тебе Александр Блэк на своем экране, Анна? Судя по твоему лицу на площади, это было поинтереснее любого шелка.

В магазине воцарилась тишина. Сирены замерли с вешалками в руках, Энид вытянула шею, ловя каждое слово. Все взгляды скрестились на Анне.

Анна ни на секунду не потеряла самообладания. Она лишь шире и светлее улыбнулась, и этот свет, казалось, заполнил всё пространство вокруг неё.

— О, Уэнсдей, всё гораздо прозаичнее, чем ты думаешь, — пропела Анна, и в её голосе зазвучали нежные, почти мечтательные нотки. — Александр просто прислал мне эскизы. Он нашел частное ателье и показал мне наряды, которые решил заказать для нас обоих. Он хотел убедиться, что мне нравится фасон моего платья и то, как оно будет гармонировать с его костюмом. Разве это не самый милый поступок, на который способен такой человек, как он?

Анна обернулась к подругам, и те дружно закивали, совершенно завороженные этой романтичной деталью. Даже Бьянка на секунду перестала рассматривать себя в зеркале, прислушиваясь. Уэнсдей же почувствовала, как её подозрения натыкаются на стену из идеальной, сахарной вежливости.

— Любопытно, — сухо процедила Уэнсдей, делая шаг ближе к Анне. — А откуда Блэку известны твои точные параметры? Или он настолько проницателен, что видит структуру костей сквозь одежду?

Вопрос был прямым и резким, как удар скальпеля, но Анна даже не вздрогнула. Она лишь шире и светлее улыбнулась, поправляя кружевной воротник черного платья, которое держала в руках.

— Это же Александр, Уэнсдей, — ответила она с обезоруживающей легкостью. — Он всегда всё знает. Ему не нужно спрашивать о таких мелочах, чтобы добиться совершенства.

В магазине воцарилась тишина. Этот ответ, произнесенный с абсолютной уверенностью и мягким обожанием, не оставил Уэнсдей пространства для маневра. Казалось, Анна искренне наслаждалась тем фактом, что Блэк контролирует даже такие нюансы её жизни.

— Сочетаемость — это залог эстетического триумфа, — добавила Анна, снова переводя взгляд на черное бархатное платье. — Так ты берешь его? Оно сделает тебя настоящей королевой теней.

Уэнсдей промолчала, кожей чувствуя взгляды иерихонцев за панорамным стеклом. Горожане по-прежнему прижимались лицами к витрине, но теперь Уэнсдей казалось, что они боятся не «инаковости» Анны, а той пугающей гармонии, которую она и Блэк демонстрировали миру.

— Бархат слишком хорошо впитывает кровь, — наконец ответила Уэнсдей, забирая платье из рук Анны. — Идеально для бала в этом проклятом городе.

.

________________________________________

Тень и Сталь

В мужской секции на другом конце улицы атмосфера была совершенно иной — суматошной и по-своему напряженной. Ксавьер Торп стоял перед тройным зеркалом, в десятый раз поправляя лацканы темно-серого пиджака. Он выглядел непривычно взволнованным: в его глазах читалось отчаянное желание выглядеть безупречно, словно костюм мог стать его броней против всех тех взглядов, что ждали его на балу.

— Серый — это безопасно, Ксавьер, но скучно, — бросил Кент, проходя мимо с ворохом вешалок и критически оглядывая друга. — Тебе нужно что-то более... артистичное. Ты же художник, а не бухгалтер на каникулах в захолустье.

Ксавьер лишь на мгновение встретился со своим отражением в зеркале и вздохнул. Он понимал, что Кент в чем-то прав, но выбор готовых лекал в Иерихоне оставлял желать лучшего. Ему не хватало того врожденного чувства стиля, которое транслировал Блэк, и Ксавьер невольно поймал себя на мысли, что даже отсутствие Александра здесь создавало невидимую планку качества, до которой мучительно хотелось дотянуться.

Тем временем в углу назревал настоящий хаос.

— Юджин, это не «цвет злого роя», это просто коричневый вельвет! Ты будешь похож на гигантскую моль! — Аякс пытался удержать Юджина, который упорно тянулся к самому странному и ворсистому костюму в лавке.

— Пчелы уважают текстуру! — огрызался Юджин, прижимая вельвет к груди так, словно от этого зависело выживание всей пасеки Невермора. — И это не моль, это камуфляж для лесной зоны!

Рядом Пагсли Аддамс, полностью игнорируя попытки старого портного снять мерки, увлеченно исследовал внутреннюю подкладку дорогого смокинга.

— Сэр, осторожнее, вы порвете шелк! — взмолился мастер, видя, как мальчик с силой растягивает внутренний карман.

— Я просто проверяю грузоподъемность, — невозмутимо ответил Пагсли, даже не повернув головы. — Мне нужно знать, поместится ли здесь пара стандартных дымовых шашек и механизм для дистанционного подрыва... То есть, я хотел сказать, массивные карманные часы. И, возможно, небольшой перекус.

Портной побледнел и поспешил отойти к более спокойному Ксавьеру.

Иерихон за окнами мог сколько угодно ненавидеть их, но сегодня, среди шороха тканей, споров о вельвете и щелчков измерительных лент, изгои готовились к своему главному выходу. И у каждого под накрахмаленным воротником уже зрело предвкушение чего-то гораздо более масштабного, чем просто школьные танцы.

Уэнсдей дождалась момента, когда хаос в магазине достиг своего апогея. Энид, окруженная горой фатина, отчаянно спорила с Йоко о сочетаемости неонового розового и вампирского черного, а Анна была занята Дивиной, помогая той застегнуть сложные крючки на корсете.

Воспользовавшись этой суетой, Уэнсдей бесшумно, словно тень, скользнула обратно к стойке с винтажными нарядами. Платье, которое указала Анна, висело особняком, словно само не желало касаться соседних «кричащих» вещей. Тяжелый черный бархат в полумраке угла казался не тканью, а застывшей пустотой.

Уэнсдей коснулась воротника-паутины. Холод кружева отозвался в кончиках пальцев почти приятным покалыванием. Она знала, что если купит его сейчас открыто, это станет поводом для бесконечных восторженных визгов Энид и — что еще хуже — победного взгляда Анны. А Уэнсдей Аддамс не дарила таких подарков.

Вещь, словно почуяв намерение хозяйки, высунулся из рюкзака и ловко перехватил вешалку.

— В основное отделение, — одними губами скомандовала Уэнсдей.

Рука действовала профессионально. В считанные секунды платье исчезло в недрах рюкзака, скрытое между папкой с делом Александра Блэка и набором запасных метательных спиц. Уэнсдей аккуратно поправила лямки. Рюкзак стал ощутимо тяжелее, но на её лице не дрогнул ни один мускул.

Она знала, что на кассе её ждет сюрприз — она оставит на прилавке конверт с наличными и записку, написанную каллиграфическим почерком, чтобы у владельца не было претензий. Аддамсы не воровали — они совершали «несанкционированные сделки».

Когда она вышла из тени стеллажей, её взгляд столкнулся с Анной. Та как раз повернулась от зеркала. На мгновение Уэнсдей показалось, что Анна посмотрела на пустую вешалку, а затем прямо ей в глаза. В её взгляде не было осуждения — лишь легкое, едва заметное понимание, которое раздражало Уэнсдей больше, чем открытая вражда.

— Ты нашла что-нибудь, Уэнсдей? — невинно спросила Анна, поправляя выбившуюся прядь.

— Я нашла подтверждение того, что мода — это самый медленный способ самоубийства, — ответила Уэнсдей, проходя мимо.

В рюкзаке за её спиной Вещь довольно постучал по бархату. Платье было у них. Теперь оставалось только дождаться бала, чтобы превратить это «орудие красоты» в орудие возмездия.

Внутри «Флюгера» стоял густой аромат пережаренных зерен и корицы, который сегодня перебивался восторженным шумом. Девушки влетели первыми, окруженные шлейфом предпраздничного триумфа. Энид, Йоко, Дивина и Анна Вайт походили на экзотических птиц, случайно залетевших в этот пыльный серый чердак.

— Это было лучшее утро в моей жизни! — провозгласила Энид, плюхаясь за сдвинутые столы. Её глаза сияли, а пакеты из магазинов она расставила вокруг себя как почетный караул.

Анна присела рядом. В мягком свете ламп она выглядела ослепительно: ни одной выбившейся пряди, ни тени усталости. Она казалась воплощением того самого идеального сияния, которое так выделяло её среди остальных. Бьянка и «Сирены» заняли соседние места, обсуждая фасоны с таким жаром, будто от выбора длины юбки зависела судьба мира.

Контраст наступил, когда в дверях показались парни. Ксавьер, чей взгляд стал еще более задумчивым, молча сел с краю, сразу вытащив блокнот. Аякс, Кент и Юджин выглядели выжатыми — предпраздничная суета и тяжелая атмосфера города утомили их больше, чем любая тренировка.

— Кофе здесь пахнет отчаянием, — негромко произнесла Уэнсдей, проходя к столу.

Но её внимание тут же переключилось на два противоположных угла кофейни.

В одном, в густой тени, подальше от яркого света витрин, сидел Донован Галпин. Бывший шериф выглядел пугающе: лицо осунулось, руки, сжимавшие кружку с остывшим кофе, подрагивали. Он буквально обложился кипами бумаг и старыми картами Иерихона, лихорадочно подчеркивая строки красным карандашом.

А в другом углу, прямо напротив Галпина, сидел Александр Блэк.

Он был один. Перед ним стояла чашка кофе, к которой он так и не прикоснулся — поверхность напитка была идеально неподвижной, как черное зеркало. Блэк не участвовал в общем веселье; он медленно перелистывал страницы старой книги в потемневшем кожаном переплете. Его осанка оставалась безупречной, а лицо — непроницаемым.

Уэнсдей замерла, переводя взгляд с одного на другого. Между ними, через весь зал, заполненный смеющимися подростками, протянулась невидимая нить напряжения. Галпин рыл землю в поисках правды, а Блэк, казалось, уже давно владел этой правдой и просто ждал, когда остальные до неё дорастут.

— Шериф Галпин выглядит так, будто он пытается выкопать истину голыми руками, — прошептала Энид, заметив направление взгляда Уэнсдей. — Жутко.

— Охота на призраков изматывает сильнее, чем охота на живых, — тихо пробормотала Уэнсдей.

Она заметила, что Блэк ни разу не поднял глаз на Галпина, но перевернул страницу книги ровно в тот момент, когда шериф сдавленно чертыхнулся над своей картой. Это было похоже на безмолвный поединок выдержки.

Галпин медленно поднял глаза от бумаг. Его взгляд прошел сквозь толпу учеников, словно он смотрел на что-то, находящееся далеко за пределами этой кофейни. В его глазах не было привычной злости на изгоев — только бесконечная, вымотанная пустота человека, который столкнулся с чем-то, что не поддается логике. Он тяжело вздохнул и снова уткнулся в свои архивы, яростно зачеркивая очередную строчку на карте.

Александр Блэк в своем углу оставался таким же неподвижным. Он перевернул страницу книги, и этот тихий шорох бумаги в тишине его угла прозвучал почти как вызов хаосу, в котором тонул бывший шериф.

Почувствовав на себе чей-то взгляд, Галпин хрипло выдохнул и тут же накрыл ладонью ближайший лист бумаги, пряча его от посторонних глаз. Его движения были нервными, дергаными.

Уэнсдей чувствовала, как в воздухе натянулась невидимая струна. Контраст был почти осязаемым: за соседними столиками Анна, Энид и остальные девушки продолжали сиять, обсуждая покупки и смеясь, их голоса сливались в беззаботный праздничный шум. И на этом фоне — застывший, словно изваяние, Александр и окончательно сломленный, постаревший Галпин, который безуспешно пытался склеить воедино осколки правды.

Радостное щебетание о бале и кружевах в этот момент казалось лишь тонкой, хрупкой ширмой, за которой Иерихон медленно погружался в нечто необратимое.

Уэнсдей воспользовалась моментом, когда Энид начала увлеченно демонстрировать Анне и Йоко текстуру купленного атласа. Шум за столом превратился в сплошной гул из восторженных возгласов и споров о деталях. Пока внимание учителей было приковано к основной группе, Аддамс бесшумно отделилась от своих и скользнула к дальнему столику.

Тень от её фигуры упала прямо на раскрытую карту шерифа. Галпин вздрогнул, его пальцы, сжимавшие красный карандаш, замерли. Он не поднимал головы, но его плечи напряглись под потертой курткой.

— Вы выглядите так, будто готовитесь к осаде, шериф, — ровным, лишенным эмоций голосом произнесла Уэнсдей. — Или к похоронам истины.

Галпин медленно поднял взгляд. На свету его лицо казалось еще более серым, а глубокие морщины вокруг рта превратились в настоящие рытвины. Он посмотрел на Уэнсдей так, словно не сразу узнал её, или просто не хотел узнавать.

— Уходи, Аддамс, — хрипло выдавил он. — Иди к своим... выбирай кружева.

Уэнсдей не шелохнулась. Она наклонилась чуть ниже, и её голос стал еще тише, прорезая шум кофейни: — Кружева меня не интересуют. Меня интересует то, что вы прячете под ладонью. И то, что заставило вас так быстро постареть. Что вы узнали о Тайлере?

Имя сына подействовало на Галпина как электрический разряд. Его лицо на мгновение исказилось от боли, которая тут же сменилась ярой, загнанной в угол злостью.

— Не смей... — он осекся, и в его горле что-то клокотало. — Не смей произносить его имя!

Он резко, с грохотом отодвинул стул. Кружка с остывшим кофе покачнулась, и пара капель выплеснулась на пожелтевшие бумаги. Галпин начал лихорадочно, почти в панике, сгребать свои наработки в потрепанный кожаный портфель. Его движения были хаотичными: карты мялись, вырезки из архивов летели в сумку вперемешку.

— Ты ничего не понимаешь! Никто из вас ничего не понимает! — рявкнул он, и несколько человек в кафе испуганно обернулись. — Вы играете в свои игры в Неверморе, пока этот город гниет изнутри. Оставь меня в покое!

Он захлопнул портфель, с силой дернув застежку, и, не оглядываясь, бросился к выходу. Колокольчик над дверью «Флюгера» не просто звякнул, а исступленно затрезвонил, когда шериф буквально вылетел на улицу, растворяясь в холодном тумане Иерихона.

Уэнсдей осталась стоять у пустого стола. За дальним столом Анна Вайт на мгновение прервала свой разговор и посмотрела вслед Галпину. Её взгляд был серьезным и каким-то слишком знающим для простой ученицы..

После того как колокольчик на двери «Флюгера» затих, в кафе на несколько секунд повисла неуютная пауза. Местные жители, ставшие свидетелями вспышки Галпина, бросали на учеников Невермора взгляды, в которых страх боролся с презрением.

— Собираемся! Время вышло! — голос учителя-сопровождающего разрезал гул, заставляя всех зашевелиться.

Ученики, нагруженные пакетами с нарядами для бала, потянулись к выходу. В автобусе царила странная атмосфера: восторженное обсуждение покупок Энид и «Сирен» то и дело прерывалось тревожным шепотом тех, кто заметил состояние Галпина.

Энид прижала к себе пакет из «Мира Тюля», когда автобус тронулся, разрезая густой туман Иерихона. Она долго молчала, глядя на мелькающие серые дома, а затем тихо обратилась к Уэнсдей:

— Он выглядел... мертвым внутри, Уэнсдей. Галпин. Даже когда кричал. Знаешь, мне на секунду стало его жалко. Потерять сына, потерять значок, а теперь сидеть в углу и сходить с ума над этими картами... Это ведь из-за Тайлера?

Уэнсдей сидела идеально прямо, её взгляд был прикован к каплям дождя на стекле. — Жалость — это роскошь, которую мы не можем себе позволить, Энид. Галпин не сошел с ума. Он загнан в угол правдой, которую не может переварить. Он ищет не Тайлера-сына, он ищет Тайлера-монстра. И судя по его виду, он боится того, что начинает находить.

— Но если Тайлер действительно где-то там... — Энид поежилась и сильнее закуталась в свой розовый кардиган. — Галпин ведь его отец. Он должен был его защитить или... остановить? То, как он рявкнул на тебя... в этом было столько боли. Он просто не хочет верить, что всё кончено.

— В том-то и дело, — голос Уэнсдей прозвучал сухо, как треск сучьев. — Галпин понимает, что ничего не кончено. Тайлер был лишь симптомом. Галпин стареет, потому что видит корни болезни, которые тянутся гораздо глубже Иерихона.

Она мельком взглянула на передние ряды, где Александр Блэк сидел неподвижно, глядя в пустоту перед собой. Его полное игнорирование Галпина в кафе теперь казалось Уэнсдей еще более подозрительным, чем если бы он вступил с ним в спор.

— Пока вы выбирали ткани, чтобы скрыть свою суть на балу, — добавила Уэнсдей, — Галпин пытался содрать кожу с этого города. И то, что он там увидел, заставило его бежать без оглядки.

Автобус въехал на территорию академии, и кованые ворота Невермора с тяжелым лязгом сомкнулись за ними.

— Тайлер — это прошлое, которое Галпин не может отпустить, — подвела итог Уэнсдей, поднимаясь со своего места. — Но то, что изучал этот старик за своим столом, касается нашего настоящего. И я боюсь, Энид, что на балу нам понадобятся не только платья, но и очень крепкие нервы.

Энид ничего не ответила, лишь крепче сжала свои покупки, чувствуя, как праздничное настроение окончательно растворяется в холодном тумане Невермора. Поездка в Иерихон завершилась, но настоящая охота только начиналась.

________________________________________

Вечер в Офелия-Холл начался с хаоса из блесток, лака для волос и шуршания пакетов. Энид была в своей стихии. Она носилась по комнате, развешивая свои неоновые наряды и расставляя туфли так, будто готовилась к военному смотру.

— Уэнсдей, это будет легендарно! — Энид в очередной раз приложила к себе платье, сверяясь с зеркалом. — Анна была права, этот цвет при определенном свете просто горит. Кстати, ты так ничего и не показала. Неужели ты пойдешь в своем обычном школьном сером? Это же бал, а не родительское собрание в морге!

Уэнсдей, сидевшая за своим печатным станком, даже не обернулась. — Мой «обычный серый» — это вершина жизнерадостности по сравнению с тем, что я планирую, — сухо ответила она.

— Ой, да ладно тебе... — Энид обернулась, собираясь продолжить спор, и тут её взгляд упал на кровать Уэнсдей.

Там, частично высунувшись из рюкзака, лежал край того самого черного бархата. Вещь, который до этого мирно чистил ногти, «случайно» потянул за ткань, полностью выложив платье на покрывало.

В комнате повисла тишина, нарушаемая только стрекотом пишущей машинки. Энид замерла с открытым ртом. Она медленно подошла к кровати, боясь даже дыхнуть на эту темную материю.

— Это... это же... — Энид почти перешла на ультразвук от восторга. — То самое платье из «Мира Тюля»! Уэнсдей! Ты его купила! Оно же невероятное! Оно выглядит так, будто его сшили из крыльев гигантских летучих мышей-аристократов!

Уэнсдей замерла, её пальцы зависли над клавишами. Она медленно повернула голову, бросив на Вещь взгляд, обещающий быструю дезинфекцию в чистом спирте.

— Это стратегическое приобретение, Энид. Ничего более, — отрезала Уэнсдей, хотя по тому, как она смотрела на платье, было ясно: оно ей нравится.

— Стратегическое? Ну конечно! — Энид уже кружилась вокруг платья. — Анна была права, она сразу сказала, что оно твое. Знаешь, она вообще удивительная. Она как будто видит нас насквозь. Когда она указала на него в магазине, я подумала: «Ну нет, Уэнсдей слишком упрямая, чтобы это признать». А ты взяла и купила его тайно!

— Анна слишком много на себя берет, — холодно заметила Уэнсдей, вставая. — Её проницательность граничит с навязчивостью.

— Да брось, она просто хочет, чтобы всё было красиво. Она сегодня так помогала девчонкам... Но это платье! Уэнсдей, когда ты в нем выйдешь, даже Александр Блэк со своей ледяной выдержкой забудет, как дышать.

При упоминании Блэка Уэнсдей слегка прищурилась. Она подошла к кровати и аккуратно, почти благоговейно, взяла платье в руки. Бархат был тяжелым и прохладным.

— Блэк дышит только по необходимости, — произнесла она, глядя на свое отражение в окне на фоне темного леса. — Но если это платье поможет мне стать еще более незаметной в тенях Иерихона, значит, деньги потрачены не зря.

— Незаметной? — Энид хихикнула, натягивая свой розовый берет. — В этом платье ты будешь единственным, на что все будут смотреть. Даже если ты будешь стоять в самом темном углу.

Уэнсдей ничего не ответила. Она знала, что бал — это не просто танцы. Это сцена. И теперь, благодаря «подсказке» Анны и ловкости Вещи, у неё был идеальный костюм для финала этой пьесы.

Уэнсдей аккуратно повесила черное бархатное платье в шкаф, словно зачехляла оружие перед решающим боем. Слова Энид о том, что на неё будут смотреть все, включая Блэка, повисли в воздухе тяжелым осадком. Но мысли Аддамс всё еще возвращались к Галпину и его исчерканным картам. Если Иерихон действительно «гнил изнутри», то Невермор был его эпицентром.

— Мне нужно проветрить легкие от запаха твоего лака для волос, Энид, — бросила Уэнсдей, подхватывая свой зонт. — Иначе я рискую впасть в эйфорию, а это противоречит моим жизненным принципам.

Она вышла из комнаты, оставив Энид наедине с её блестками. Коридоры академии были непривычно тихими — все были поглощены предпраздничной суетой. Но чем ниже спускалась Уэнсдей, тем сильнее она ощущала перемену в самой атмосфере школы. Туман, заполнивший внутренний дворик, сегодня казался особенно вязким, почти живым, словно он пытался что-то скрыть от посторонних глаз.

Пересекая дворик, Уэнсдей внезапно замедлила шаг. Сквозь плотную серую завесу она заметила два силуэта. Один — высокий, статный, в безупречном светлом пальто — принадлежал директору Уимс. Её осанка была напряженной, а движения — порывистыми, что выдавало скрытую тревогу.

Но второй силуэт — тонкий, иссиня-черный, напоминающий опасный клинок в ножнах — нельзя было спутать ни с чем.

Мортиша Аддамс.

Мать не предупреждала о визите, а в мире Аддамсов неожиданности редко приносили с собой что-то, кроме новых проблем. Уэнсдей замерла в тени колоннады, наблюдая, как две женщины, олицетворяющие закон и древние традиции изгоев, движутся в сторону западного крыла.

Они направлялись туда, где над лесом возвышалась Башня Яго — древнее, полузаброшенное сооружение, которое даже самые смелые старожилы Невермора старались обходить стороной. Визит Мортиши именно в это время, сразу после того, как Уэнсдей увидела сломленного Галпина, не мог быть случайностью.

— Вещь, — шепнула Уэнсдей, едва шевельнув губами. — Живо. Узнай, почему моя мать решила сменить уютный склеп на компанию Лариссы.

Вещь не заставил себя ждать. Он мгновенно соскользнул с её плеча и растворился в тени кустов.

Башня Яго в этот час выглядела как обугленный палец, угрожающий низкому небу. Туман, пришедший со стороны леса, лизал её подножие, скрывая в своих седых завитках всё, что находилось ниже человеческого колена. Здесь, в тени древней кладки, воздух казался ещё холоднее, пропитанный запахом мокрого камня и старой мантики.

Вещь, сливаясь с неровными выступами фундамента, замер в густом переплетении дикого плюща. Его пальцы едва уловимо подрагивали — не от холода, а от напряжения. Он был здесь по поручению Уэнсдей, но то, что он видел, заставило бы даже мертвеца затаить дыхание.

Мортиша Аддамс стояла спиной к тропе, её черный силуэт казался прорехой в самой реальности. Она не шевелилась, глядя вверх, туда, где зазубренные края башни впивались в мглу. Шаги Лариссы Уимс прозвучали глухо, почти неохотно. Директор Невермора куталась в свое пальто, и её обычно безупречная осанка сейчас казалась натянутой струной, готовой лопнуть.

— Это место... оно не располагает к приятным воспоминаниям, Ларисса. — Голос Мортиши был мягким, но в нем слышался звон стали.

— Оно напоминает нам о том, что некоторые секреты лучше оставлять похороненными, — отозвалась Уимс, её голос дрожал.

Мортиша медленно обернулась. Её лицо, освещенное лишь призрачным сиянием тумана, выглядело как маска из тончайшего фарфора.

— Память — это лишь тень, которую отбрасывает истина, Ларисса, — произнесла она певуче, но в её тоне вибрировала нота, от которой у Вещи по запястью пробежала дрожь.

Вещь перехватил опору, подтянувшись выше, чтобы расслышать обрывки слов, которые ветер уносил в сторону леса.

— Но это... это же просто невозможно?! — воскликнула Уимс. Её голос сорвался, в нем проступил почти суеверный ужас. Она сделала шаг назад, словно башня могла обрушиться на неё прямо сейчас.

Мортиша подошла ближе. Её движения были лишены веса, она словно скользила над землей.

— Я чувствую, что он всё еще там, — Мортиша указала длинным бледным пальцем на темный провал окна в вышине. — Его дух с каждым днем становится сильнее, Ларисса. Словно камни этой башни стали для него коконом, а не могилой.

Она замолчала на мгновение, и Вещь почувствовал, как сам воздух вокруг них стал тяжелым, электрическим.

— Словно что-то приближается, — закончила Мортиша, и её глаза на мгновение вспыхнули внутренним, недобрым светом. — И это «что-то» не знает пощады.

Вещь дернулся, когда ветка плюща под его весом сухо хрустнула. Ларисса резко обернулась на звук, её взгляд пронзил туман. Прежде чем она успела что-то заметить, Вещь стремительно скользнул в глубокую расщелину между камнями, унося с собой холод этого откровения. Он знал: то, что он услышал, заставит Уэнсдей пересмотреть всё, что она знала об этой школе. И о собственной семье.

Вещь выскочил из вентиляционной шахты Афелия-холл с такой скоростью, что едва не сбил тяжелую напольную вазу. Его пальцы бешено чесали по паркету, издавая сухой, прерывистый стук, похожий на пулеметную очередь.

Уэнсдей, сидевшая за своей пишущей машинкой, даже не повернула головы, но её пальцы замерли над клавишами. Энид, валявшаяся на кровати в наушниках и листавшая ленту новостей, подпрыгнула от неожиданности, выронив телефон на ковер.

— Вещь! Ты чуть меня до инфаркта не довел! — воскликнула Энид, прижимая руку к сердцу и поправляя сбившийся наушник. — Что за вид? Ты выглядишь так, будто за тобой гнался сам Крампус.

Вещь запрыгнул на стол Уэнсдей, в спешке опрокинув баночку с чернилами. Густая черная жидкость медленно поползла по дубовой столешнице, но Уэнсдей даже не шелохнулась. Она медленно повернулась к нему, её глаза сузились, изучая едва заметную дрожь в его фалангах.

— Успокойся, — холодно произнесла она. — Ты был у Башни Яго. Говори. Медленно и членораздельно.

Вещь замер на секунду, словно глубоко «выдохнул», и начал лихорадочно жестикулировать. Его движения были рваными, полными паники.

«Мать. Директор Уимс. Они были там», — быстро просигналил он.

— Моя мать и Ларисса? — Уэнсдей приподняла одну бровь. — Довольно странное место для ностальгического чаепития, учитывая, что Уимс всё ещё вздрагивает при упоминании того, что произошло в этой школе тридцать лет назад.

Вещь продолжил, изображая сначала величественную, почти потустороннюю осанку Мортиши, а затем — испуганный, защитный жест Уимс. «Они говорили о ком-то... кто всё еще там. В Башне. Мать сказала, что камни стали для него коконом, а не могилой».

Энид, которая уже успела подойти ближе, побледнела, и её когти непроизвольно удлинились на пару сантиметров. — Коконом? Это звучит как начало очень плохого фильма ужасов. Она имела в виду привидение? Или что-то похуже?

Уэнсдей проигнорировала вопрос подруги, не сводя глаз с Вещи. — Продолжай. Что именно сказала Уимс?

Вещь задрожал всем «корпусом», передавая ужас в голосе директора: «Она сказала: "Это невозможно". Она была в истинном ужасе, Уэнсдей. Мать говорила, что его дух становится сильнее. Что он возвращается. Что это "что-то" не знает пощады».

В комнате повисла тяжелая тишина. Свеча на столе Уэнсдей, горевшая ровным пламенем, вдруг мигнула и погасла, хотя в комнате не было ни малейшего сквозняка. Тень от пишущей машинки на стене показалась Уэнсдей на мгновение длиннее, чем должна быть.

— «Он всё ещё там»... — прошептала Уэнсдей, и в её голосе впервые за долгое время проскользнул неподдельный интерес, смешанный с мрачным предчувствием. — Александр Блэк намекал на «настоящие секреты», которые не лежат на поверхности. Моя мать чувствует чье-то присутствие в Башне Яго. Если кокон раскрывается, значит, кто-то или что-то, считавшееся мертвым, обретает плоть.

— Уэнсдей, ты же не думаешь, что... — начала Энид, нервно теребя край своего ярко-розового свитера.

— Я думаю, Энид, что Башня Яго — это не просто памятник архитектуры, а камера хранения, — отрезала Уэнсдей. — И Ларисса Уимс боится не духа. Она боится того, что этот человек — или существо — выйдет из тени и предъявит свои права на Невермор. И, судя по всему, Александр и Анна знают об этом гораздо больше, чем хотят показать.

Уэнсдей резко встала, её черные косы качнулись. — Вещь, ты видел их лица, когда они уходили?

Вещь замер, а затем медленно показал: «Мать смотрела в окно башни. Её глаза... они светились. Недобрым, торжествующим светом».

— Превосходно, — Уэнсдей подошла к окну, глядя в сторону темного леса, где над деревьями возвышался обугленный палец башни, окутанный туманом. — Игра Александра становится всё более многослойной. Если он — ключ, то моя мать — хранительница двери. Пришло время выяснить, кто именно заперт внутри этого кокона, пока он не проснулся и не поглотил нас всех.

Она обернулась к Энид, и в её взгляде блеснула холодная сталь: — Доставай свои фонарики, Энид. Те, что помощнее. Этой ночью мы идем в Башню Яго. И на этот раз мы не будем искать пыль — мы будем искать пульс.

Башня Яго не просто возвышалась над Невермором — она казалась инородным телом, гнилым зубом, глубоко вонзившимся в пасть уснувшего гиганта. О ней не просто забыли: её годами вытравливали из памяти школы, обнося невидимой стеной безразличия.

Уэнсдей скользила по винтовой лестнице, где каждый шаг отдавался глухим, чахоточным эхом, словно сама кладка протестовала против её присутствия. Вещь, застывший на её плече, нервно перебирал пальцами по шерстистой ткани пальто, транслируя мелкую, лихорадочную дрожь. Энид, которую Уэнсдей оставила «на шухере» у подножия, наверняка уже изгрызла все свои ярко-окрашенные когти от страха, но здесь, наверху, тишина была абсолютной.

На последнем пролете воздух окончательно утратил свежесть. Он стал тяжелым, вязким, пропитанным вековой пылью, которую, казалось, можно было резать скальпелем. Массивная дубовая дверь, скованная ржавыми цепями, чьи звенья намертво впились в дерево за десятилетия забвения, преграждала путь в святилище безумия. Уэнсдей достала фамильную отмычку. Металл холодил пальцы, а тихий щелчок вскрытого замка, не знавшего ключа тридцать лет, прозвучал в мертвой тишине как смертный приговор.

Когда створка с натужным, почти человеческим стоном поддалась, в лицо Уэнсдей ударил резкий, колючий запах озона и горелой бумаги — застойное дыхание старой катастрофы.

Лаборатория профессора Эдриана Яго предстала перед ней застывшим склепом неупокоенной науки. В узком луче фонаря танцевали мириады пылинок, оседая на рядах стеклянных реторт и змеевиков, покрытых серым налетом толщиной в палец. На стенах зияли черные, рваные опалины — следы того самого призрачного синего пламени, которое, по легенде, поглотило профессора вместе с его амбициями.

Она медленно прошла в эпицентр этого пепелища. Массивный дубовый стол, заваленный обрывками пергамента, напоминал алтарь, на котором когда-то принесли в жертву рассудок. Вещь спрыгнул на пол, его сухой шорох среди мусора напоминал бег крупного хитинового насекомого. Уэнсдей начала перебирать бумаги. Её пальцы в безупречно черных перчатках касались схем, за которые когда-то была заплачена непомерная цена.

— Формула стабилизации... — прошептала она, вглядываясь в выцветшие, почти исчезнувшие чернила. — Кровь изгоя как катализатор...

Но чем дольше она вгрызалась в эти руины, тем сильнее в груди разрасталось ледяное чувство разочарования. Здесь не было искомых ответов. Не было дневника, способного сорвать маски, не было зашифрованных посланий. Только треснувшие колбы, изъеденные ржавчиной инструменты и тишина, которая, казалось, издевательски смеялась над её усилиями, отражаясь от закопченных сводов.

Уэнсдей подошла к окну, затянутому густой, липкой паутиной, похожей на саван. С этой высоты Невермор выглядел как декорация к готическому роману: в окнах общежитий теплился уютный свет, напоминая о жизни, от которой она добровольно отреклась ради этой прогулки по кладбищу чужих идей.

— Ничего, — её голос прозвучал сухо и бесстрастно, хотя внутри закипала холодная ярость. — Лишь прах и кладбище несбывшихся амбиций.

Александр Блэк говорил об этом месте с такой непоколебимой уверенностью, будто здесь был сокрыт святой Грааль их общего прошлого. Но Башня Яго оказалась лишь выпотрошенной коробкой. Родители не просто скрыли правду — казалось, кто-то очень тщательно стерилизовал это место, оставив лишь этот пыльный памятник своей лжи.

Раздосадованная, Уэнсдей коротким жестом позвала Вещь. Её лицо, обычно напоминающее алебастровую маску, сейчас едва заметно исказилось от гнева. Она шла по темным коридорам обратно, чувствуя, как на подоле её платья шуршит пыль тридцатилетней давности — единственный трофей, который она здесь добыла.

Спустившись по последним ступеням винтовой лестницы, Уэнсдей толкнула тяжелую входную дверь Башни Яго. Едва та скрежетнула, из густого тумана у подножия башни вылетела тень.

— А-а-а-а! — раздался приглушенный, но полный ужаса вскрик.

Энид, чьи глаза в темноте светились диким неоновым светом, возникла прямо перед Уэнсдей. Её когти были выпущены на полную длину, а зубы оскалены в инстинктивном рычании. Она была похожа на натянутую тетиву, готовую выпустить стрелу при малейшем шорохе.

— Это я, Энид. Убери свои столовые приборы, пока ты не поцарапала воздух, — ледяным тоном произнесла Уэнсдей, даже не моргнув.

Энид тяжело выдохнула, и её когти со щелчком втянулись обратно. Она прижала руки к груди, пытаясь унять дрожь. — Уэнсдей! Нельзя так подкрадываться к оборотню в три часа ночи возле проклятой башни! Я чуть не сделала из тебя нарезку!

Она нервно оглянулась на темный зев дверного проема и поспешила за Уэнсдей, которая уже зашагала в сторону Афелия-холл. — Ну что? Что там было? Ты нашла тайную комнату? Дневник безумного профессора? Чей-то скелет в шкафу? — Энид буквально засыпала её вопросами, семеня следом и спотыкаясь о корни деревьев.

Уэнсдей остановилась на мгновение, и свет луны, пробившийся сквозь тучи, сделал её лицо еще более бледным и суровым. — Ничего, — отрезала она. — Пустые склянки, пыль и запах старого поражения. Кто-то очень постарался, чтобы Башня Яго стала памятником пустоте.

— В смысле «ничего»? — Энид нахмурилась. — Но твоя мама... она же сказала, что там кто-то есть! И Александр...

— Александр лгал. Или издевался, — Уэнсдей возобновила шаг, и её голос стал еще тише. — Мы возвращаемся. В этом склепе больше нет смысла оставаться.

Они бесшумно прокрались по коридорам Невермора, которые в этот час казались бесконечными лабиринтами. Когда дверь их комнаты в Афелия-холл наконец закрылась за ними, Энид с облегчением рухнула на свою кровать, прямо в гору плюшевых медведей.

— Знаешь, я даже рада, что мы ничего не нашли, — пробормотала она, натягивая одеяло до самого носа. — Больше никаких ночных прогулок по «гнилым зубам» школы. Пожалуйста.

Уэнсдей не ответила. Она подошла к своей печатной машинке и посмотрела в окно на далекий, едва различимый силуэт башни. Вещь забрался на стол и вопросительно постучал фалангой по дереву.

— Мы что-то упустили, Вещь, — прошептала Уэнсдей так тихо, что Энид её не услышала. — Правда не может просто испариться. Она просто сменила адрес.

Утро в Неверморе началось с бесцеремонного, почти вульгарного солнца. Его лучи пробивались сквозь высокие стрельчатые окна столовой, заставляя вековую пыль танцевать в воздухе золотистыми искрами. Огромный зал, пропахший свежей выпечкой и крепким кофе, гудел сотней голосов, но за длинным дубовым столом, который негласно принадлежал «Белладонне», царила иная атмосфера — густая и вязкая, как остывшая смола.

Сидящие за столом казались персонажами картины, написанной в технике светотени. Бьянка, чья кожа в утреннем свете отливала благородной бронзой, отстраненно помешивала свой завтрак, глядя куда-то сквозь пространство. Рядом с ней, словно две тени одного крыла, расположились Дивина и Кент; сирены переговаривались полушёпотом, и их тихий смех напоминал шелест прибрежной гальки.

Напротив них Ксавьер выглядел на редкость обновленным. Исчезли темные круги под глазами, а в движениях появилась непривычная легкость, будто за одну ночь он сбросил с плеч груз многомесячной бессонницы. Чуть поодаль Энид, облаченная в очередной пушистый свитер, нервно крошила круассан, то и дело бросая косые взгляды на Уэнсдей. Сидевший подле неё Аякс выглядел классически расслабленным, медленно поправляя шапку и с ленцой изучая содержимое своей тарелки.

Анна с безупречной осанкой и едва заметной, почти ангельской улыбкой изящно разрезала омлет. Йоко, сидевшая по правую руку от неё, скрывала взгляд за непроницаемыми стеклами очков, но легкий наклон её головы выдавал предельную концентрацию. Александр же, казалось, полностью выпал из реальности: он лениво перелистывал страницы старого фолианта в кожаном переплете, не удостаивая окружающих даже мимолетным взглядом.

Уэнсдей не прикоснулась к еде. Она замерла, напоминая фарфоровую куклу, внутри которой тикал часовой механизм бомбы. Когда последний из присутствующих занял своё место, и тишина за столом стала достаточно острой, чтобы о неё можно было порезаться, она заговорила. Её голос, лишенный эмоций, прозвучал подобно удару скальпеля по стеклу:

— Вчера я посетила Башню Яго, Александр.

Ксавьер замер с чашкой у самых губ. Разговоры Дивины и Кента оборвались на полуслове. Александр даже не поднял головы, лишь перевернул страницу, сухой шелест которой прозвучал в тишине как гром.

— И? — коротко бросил он.

— И я не нашла там ничего, кроме пыли и просроченных амбиций, — Уэнсдей подалась вперед, её взгляд впился в него, пытаясь отыскать хоть малейшую трещину в этой маске безразличия. — Ты говорил об этом месте так, будто оно хранит ключи от всех дверей. Но там пусто. Либо ты переоценил мои способности искать в пустоте, либо ты намеренно отправил меня в тупик.

За столом воцарилась мертвая, почти осязаемая тишина. Аякс перестал жевать, Энид затаила дыхание. Блэк медленно, с подчеркнутой осторожностью закрыл книгу. Он повернул голову к Уэнсдей, и в глубине его зрачков блеснуло холодное превосходство.

— Уэнсдей, тебе может это показаться странным, — произнес он мягким, бархатистым голосом, от которого по спине Энид пробежал холодок, — но мой мир не вертится только вокруг тебя. Я не подписывался быть твоим проводником и посыпать твой путь хлебными крошками, чтобы ты не заблудилась в собственных подозрениях.

Анна, не прерывая трапезы, ухмыльнулась — тонко, едва уловимо, словно наблюдала за забавной выходкой домашнего питомца.

Александр выдержал паузу, изучая бледное, застывшее лицо Уэнсдей, и продолжил:

— Но я отвечу на твой вопрос иначе. Видишь ли, я заметил одну удивительную закономерность в том, как распределяется дар в твоей семье. Это почти математическая изысканность. Все женщины в роду Аддамс — твоя мать, ты сама, твои тетки — наделены даром предвидения. Это мощная, глубокая преемственность крови. А мужчины... мужчины почти всегда повелевают молниями. Электрокинез. Им обладал твой прадед, твой дедушка, твой дядя Фестер. И, несомненно, им будет обладать Пагсли, когда подрастет.

Он сделал короткую паузу, и его улыбка стала чуть шире, обнажая ледяное торжество.

— Но им совершенно не обладает Гомес Аддамс. Твой отец — абсолютный ноль, в этой искрящейся цепи. Довольно странное исключение для такого древнего рода, не находишь?

Александр чуть наклонил голову, глядя прямо в глаза Уэнсдей, и добавил почти шепотом:

— Если Башня Яго кажется тебе пустой, возможно, ты просто не понимаешь, на что именно смотришь. Или... на кого.

Александр Блэк выдержал паузу, наслаждаясь тем, как его слова медленно проникают под кожу Уэнсдей. За столом повисла тяжелая, недоуменная тишина — даже Дивина и Кент перестали шептаться, а Аякс так и замер с открытым ртом. Все взгляды были прикованы к Уэнсдей, которая выглядела сейчас как грозовая туча, запертая в фарфоровой вазе.

Увидев это немое замешательство, Александр не спешил уходить. Он чуть подался вперед, и его голос приобрел вкрадчивые, почти отеческие нотки, в которых сквозила чистейшая насмешка.

— Как я уже тебе не раз говорил, Уэнсдей, — произнес он, глядя ей прямо в зрачки, — тебе нужно налаживать отношения с родителями. Если бы ты тратила меньше времени на написание своих романов и больше — на искренние беседы за семейным склепом, ответы на твои вопросы появились бы сами собой.

Он встал, поправляя воротник, и его движения были преисполнены такого спокойствия, которое раздражало больше любого крика.

Анна Вайт осталась сидеть на месте. Она не произнесла ни слова, лишь медленно подняла взгляд на Уэнсдей. На её лице играла едва заметная, ленивая усмешка человека, который наблюдает за чужим крахом из первого ряда партера. В этом безмолвии было столько самодовольства и скрытого знания, что Уэнсдей почувствовала, как внутри закипает ледяная ярость. Анна просто смаковала этот момент, наслаждаясь каждой секундой бессилия своей соперницы.

Александр бросил короткий взгляд на Анну, кивнул ей и направился к выходу из столовой. Шлейф их холодного превосходства еще долго висел над столом «Белладонны».

Уэнсдей осталась сидеть, вцепившись пальцами в край стола так сильно, что костяшки побелели. Внутри неё бушевал пожар гнева. Она — та, кто гордится своей дедукцией — пропустила нечто настолько очевидное.

«Электрокинез...» — пульсировало у неё в голове.

Действительно. Фестер зажигает лампочки ртом. Дед метал молнии. Даже у Пагсли в моменты ярости волосы вставали дыбом от статики. А Гомес? Её отец был мастером фехтования, великим любовником и знатоком ядов, но он был... обычным. Почему она никогда не задумывалась об этом пробеле в генеалогии?

— Уэнсдей? Ты в порядке? — осторожно спросила Энид, коснувшись её плеча. — Твое лицо... оно стало еще белее обычного.

Уэнсдей не ответила. Она поняла главное: Александр упомянул отсутствие дара у её отца не ради простой колкости. Он связал это с Башней Яго.

Если в башне находится «кокон», то этот «кто-то» внутри — мужчина из рода Аддамс, обладающий тем самым даром, который «пропустил» её отец. И если Гомес — «ноль» в этой цепи, значит, энергия была перенаправлена.

После того как Александр Блэк покинул столовую, за столом «Белладонны» воцарилась такая тишина, что казалось, даже портреты на стенах задержали дыхание. Анна Вайт продолжала сидеть напротив Уэнсдей, и её безмолвная, застывшая на губах усмешка была красноречивее любых слов. Бьянка нахмурилась, переводя взгляд с пустующего места Блэка на замершую Уэнсдей, а Энид нервно сцепила пальцы под столом.

— Уэнсдей... — начала было Энид, но та резко встала, так и не прикоснувшись к остывшему завтраку.

— Вещь, — едва слышно бросила Уэнсдей, и рука, скрытая в складках её школьной формы, едва заметно шевельнулась в ответ. — Мне нужно личное дело моего отца. Полное. Найди его, пока я буду тратить время на бессмысленные лекции.

Она вышла из столовой, не оглядываясь. Весь остаток дня превратился для неё в изощренную, затяжную пытку. Солнечные блики на кафеле казались слишком яркими, а шепот в коридорах — слишком громким. Даже на уроке ботаники, когда её рука сжимала секатор с такой силой, что костяшки напоминали мраморные шарики, мысли были далеки от плотоядных растений. Она видела Анну через три ряда парт — та безупречно конспектировала лекцию, и её спокойствие действовало на Уэнсдей как медленно действующий яд.

Вечер застал её в Афелия-холл. Комната была погружена в густые чернильные сумерки, которые лишь изредка прорезали вспышки далеких молний — природа, казалось, вторила её мыслям об электрокинезе. Энид, сидевшая на своей половине комнаты под розовым светом лампы, старалась вести себя тише воды, ниже травы, чувствуя исходящую от подруги угрозу.

Когда Вещь, наконец, запрыгнул на стол, его когти выстукивали нервную, прерывистую чечетку. Энид вздрогнула и невольно подошла ближе, кутаясь в пушистый плед.

— Говори, — коротко приказала Уэнсдей, не поворачивая головы.

Вещь начал показывать. Его пальцы двигались с лихорадочной быстротой, рисуя в воздухе образы архивных стеллажей.

— Выпуск 1991 года... — переводила Уэнсдей, и её голос в тишине комнаты звучал как шорох сухих листьев. — Корпус...

Вещь показал символ скрещенных ключей.

— Калибан-холл, — выдохнула Уэнсдей. — Пристанище для тех, кого школа не смогла приручить. Место, где сейчас спят мой брат и Юджин.

Но Вещь не закончил. Он сделал паузу, а затем показал имя того, кто тридцать лет назад делил одну комнату с Гомесом Аддамсом.

— Сосед по комнате... — Уэнсдей замерла, её зрачки расширились. — Эдриан Яго.

В комнате стало ощутимо холоднее. Энид обхватила себя руками, её глаза испуганно округлились. — Эдриан Яго? Это же сын того сумасшедшего профессора? Который якобы погиб в синем пламени башни? Уэнсдей, ты хочешь сказать, что твой папа и он...

— Что мой отец делил кров, мысли и, возможно, проклятие с тем, кого теперь называют «коконом», — отрезала Уэнсдей. — Картина, которую Александр Блэк так нагло бросил мне в лицо, обрела плоть. Если Гомес Аддамс лишился своего родового дара, это произошло именно там, за дверями Калибан-холла.

В комнате Афелия-холл повисла тяжелая, почти осязаемая тишина. Только Вещь продолжал нервно постукивать фалангой по столешнице, словно отсчитывая секунды до взрыва. Энид, сжавшись в комок на своей кровати, переводила взгляд с побледневшей Уэнсдей на пустую стену.

— Калибан-холл... — наконец прошептала Энид, нарушая молчание. — Уэнсдей, это звучит как начало очень плохого фильма ужасов. И что теперь? Ты... ты полезешь туда прямо сейчас? Будешь вскрывать полы в комнате Пагсли и Юджина в поисках улик тридцатилетней давности?

Уэнсдей медленно повернула голову. Её взгляд был направлен не на Энид, а куда-то сквозь неё, в туманное прошлое, которое внезапно стало слишком осязаемым.

— Нет, Энид. Стены Калибан-холла пропитаны ложью, но они лишь следствие. — Уэнсдей встала и подошла к своему столу, на котором стоял старый черный телефон. — Блэк прав в одном: ответы не всегда лежат в пыли под кроватью. Иногда они заперты в памяти тех, кто выжил.

Энид недоуменно моргнула. — Ты о чем?

— Я воспользуюсь советом Александра, — произнесла Уэнсдей, и в её голосе послышался сухой хруст. — Я поговорю с родителями. Если мой отец предпочел вычеркнуть своего соседа по комнате из истории и лишиться дара ради спокойной жизни, я хочу услышать это из его уст. Или из уст моей матери, которая видит «коконы» там, где другие видят пустоту.

Наступила суббота — редкий день в Неверморе, когда звонок не созывал учеников на лекции, а туман над внутренним двориком казался чуть менее зловещим. Уэнсдей провела бессонную ночь, перебирая в уме факты, как четки из костей. Утром она нашла родителей во внутреннем дворе: они неспешно прогуливались вдоль готических арок, выглядя как чета монархов в изгнании. Мортиша, под руку с Гомесом, грацизоно плыла по гравию, а отец увлеченно рассказывал ей о преимуществах новой коллекции пыточных инструментов.

Увидев дочь, Гомес просиял. Его лицо расплылось в широкой, искренней улыбке, а руки раскрылись для объятий, которые Уэнсдей всегда мастерски избегала.

— Уэнсдей! Моя маленькая тучка! — воскликнул он, и эхо его голоса весело отразилось от каменных стен. — Какое счастье! Ты пришла обсудить способ приготовления яда из бледной поганки или просто соскучилась по отцовским объятиям?

Уэнсдей остановилась в двух шагах, холодная и прямая, как клинок.

— Я пришла обсудить твоего соседа по комнате в Калибан-холле, папа, — произнесла она, и её ледяной тон мгновенно сбил волну отцовского энтузиазма. — И то, почему ты единственный Аддамс за три поколения, который не может зажечь даже карманный фонарик без батареек.

Гомес на мгновение замер, его улыбка стала чуть натянутой, но он быстро взял себя в руки, издав короткий, нервный смешок.

— О, милая, ты же знаешь, что природа иногда берет выходной! Мои таланты лежат в области фехтования и страстной любви к твоей матери. Кому нужны молнии, когда у тебя есть такая острая рапира и такое горячее сердце? Это просто семейная ирония, не более...

— Не более, чем ложь, — перебила его Уэнсдей, сузив глаза. — Я видела архивы. Ты жил в одной комнате с Эдрианом Яго. Тем самым, который пропал в Башне Яго в ночь, когда там вспыхнуло синее пламя. Именно тогда твой дар исчез, не так ли? Или ты оставил его там, в той башне?

Гомес побледнел, его пальцы непроизвольно сжали рукоять трости. Он открыл рот, чтобы снова отшутиться, но в этот момент вперед плавно выступила Мортиша. Её тонкие пальцы коснулись плеча мужа, успокаивая его, а взгляд, устремленный на дочь, стал глубоким и печальным.

— Довольно, Гомес, — мягко произнесла она. — Уэнсдей, ты всегда обладала талантом находить трупы в самых глубоко зарытых шкафах. Но это очень давняя история, полная боли, которую твой отец предпочел бы оставить в тени.

Мортиша сделала небольшой вдох, и её голос стал официальным и сухим:

— Эта башня — памятник ошибкам прошлого, которые больше не имеют значения. Тебе не стоит беспокоить Башню Яго. На этих летних каникулах, когда все ученики разъедутся по домам, директор Уимс исполнит свое давнее решение. Башню снесут до самого основания. С ней исчезнут и все тени, которые тебя так тревожат.

Уэнсдей почувствовала, как внутри всё заледенело. Снос башни? Это было похоже не на уборку территории, а на попытку окончательно замести следы.

— Значит, Уимс тоже в деле, — прошептала она. — Вы хотите похоронить правду под обломками кирпичей до того, как я до неё доберусь.

Уэнсдей развернулась с резким, почти механическим изяществом, оставив родителей стоять среди готических арок. Гравий яростно хрустел под её каблуками, вторя ритму её мыслей. Снос башни. Последний способ заставить мертвецов молчать вечно. Родители думали, что эта новость охладит её пыл, но они лишь плеснули керосина в тлеющий костер её одержимости.

Пересекая пустой внутренний двор, она чувствовала себя так, словно всё вокруг было декорацией к спектаклю, сценарий которого ей забыли выдать. Но стоило ей завернуть за угол, ведущий к Афелия-холл, как декорации обрели своего главного режиссера.

Александр Блэк стоял у балюстрады, опершись на холодный камень спиной. Он не читал книгу и не разговаривал ни с кем — он просто смотрел на дорожку, словно точно знал, в какую секунду Уэнсдей покажется из-за поворота. Утренний свет, еще по-весеннему скудный, подчеркивал резкие линии его лица и ту странную, пугающую уверенность, которую он источал.

Уэнсдей не замедлила шаг. Она планировала пройти мимо, проигнорировав его так же, как игнорируют назойливое привидение, но Блэк не пошевелился, лишь слегка приподнял голову, когда она поравнялась с ним.

— Судя по твоему лицу, — произнес он своим низким, вкрадчивым голосом, — разговор с родителями не принес тебе того облегчения, на которое ты надеялась.

Уэнсдей остановилась. Между ними было всего пару метров, но воздух в этом пространстве казался наэлектризованным.

— Ты знал, — коротко бросила она. Её взгляд был направлен прямо в его глаза, холодные и проницательные. — Ты знал про Эдриана Яго. Знал, что мой отец был его тенью.

Александр слегка оттолкнулся от балюстрады, сокращая дистанцию, но всё еще соблюдая границы её личного пространства.

— Я лишь указал тебе на дыры в твоей памяти, Уэнсдей. Заполнять их — твоя работа. Но позволь угадаю: тебе сказали, что прошлое должно оставаться в прошлом? Или, быть может, упомянули о планах директора Уимс по... благоустройству территории?

Его губы тронула та самая едва заметная, ядовитая усмешка, которая так раздражала её в Анне Вайт.

— Они хотят снести башню, — подтвердила Уэнсдей, и в её устах это прозвучало как объявление войны.

— Разумеется, — Александр хмыкнул, и в этом звуке не было веселья. — Когда у тебя в шкафу скелет, который начинает биться в дверь, самый простой способ — снести шкаф вместе со стеной. Но ты ведь понимаешь, что если камни разрушат, то то, что внутри... оно никуда не исчезнет. Оно просто станет бездомным и очень, очень злым.

Уэнсдей оставила Александра на дорожке, даже не удостоив его ответом. Его слова о «бездомном и злом» существе внутри башни эхом отзывались в её голове, но сейчас ей нужно было пространство, чтобы переварить услышанное от родителей.

Уэнсдей стремительно вошла в Афелия-холл. Гравий еще хрустел на её подошвах после разговора с родителями, а в мыслях ледяным острием застряло известие о сносе башни. Она планировала забрать Энид на завтрак и вкратце изложить ей суть семейных тайн, которые Гомес и Мортиша так неумело пытались спрятать за шутками.

Энид ждала её, сидя на кровати. Заметив подругу, она вскочила, готовая к выходу. — Ну как? — шепотом спросила Энид. — Твой отец признался в чем-нибудь ужасном? — Он признался в том, что боится прошлого больше, чем я — солнечного света, — отрезала Уэнсдей. — Идем. Нам нужно подкрепиться, прежде чем я решу, с чего начать демонтаж родительской лжи.

________________________________________

Когда они вошли в столовую, гул голосов показался им приглушенным, словно звуки тонули в густом тумане. Воздух был пропитан не ароматом кофе, а тяжелым, осязаемым предчувствием. За столом «Белладонны» уже сидели остальные, и вопреки обыкновению, там царило гробовое молчание.

Александр Блэк восседал во главе стола с безупречной осанкой. Перед ним дымилась чашка черного чая, и он выглядел так же невозмутимо, как и утром во дворе. Его спокойствие казалось почти вызывающим — он словно читал невидимую летопись грядущих катастроф, пока остальные едва справлялись с дрожью в руках.

Уэнсдей опустилась на свое место, и её взгляд мгновенно зацепился за лист из блокнота, лежащий перед Ксавьером.

— Наслаждаешься хаосом, Александр? — негромко спросила она, не отрывая глаз от рисунка.

Блэк медленно поднял взгляд. — Хаос — это лишь отсутствие порядка в мыслях других людей, Уэнсдей. Для меня всё предельно логично.

Ксавьер, сидевший напротив, выглядел необычно. В нем не было прежней болезненной хрупкости; он не хватался за голову и не задыхался. Его лицо было бледным, но взгляд — пугающе ясным и твердым. Он молча пододвинул рисунок к Уэнсдей.

Угольные штрихи ложились на бумагу с яростной силой. Ксавьер изобразил лес, обступающий Невермор черной стеной, а над Башней Яго горел странный, рваный ореол света, напоминающий маяк в океане мрака.

— Это был сон, Уэнсдей, — произнес Ксавьер, и его голос, вопреки обыкновению, звучал ровно, почти безэмоционально. — Но я видел его так отчетливо, будто сам стоял там, в темноте. Лес... он словно ждал. А эта башня была единственным местом, где горел свет.

Он посмотрел на Блэка, словно сверяя свои ощущения с невидимым компасом наставника. Александр одобрительно кивнул, едва заметно коснувшись края своей чашки.

— Ксавьер делает успехи, — вкрадчиво заметил Блэк, переводя взгляд на Уэнсдей. — Он перестал бороться со своим даром и позволил ему течь через себя, не боясь обжечься. Как видишь, результат налицо. В то время как ты, упираясь в свою гордость и старые методы, все еще слепа. Ты ищешь ответы в пыльных архивах, пока правда горит ярким светом прямо у тебя над головой.

Александр не спеша поднялся со своего места, безупречным жестом поправив рукава формы. Его спокойствие в этот момент казалось неестественным, монументальным.

— Пошли, Ксавьер, — позвал он, кивнув своему новому «ученику». — Стрелы сами себя в мишень не воткнут. У нас еще много работы.

Они развернулись и пошли к выходу из столовой, оставив за собой шлейф недосказанности и холодного напряжения. Уэнсдей смотрела им в спины, провожая взглядом Ксавьера, который шел вслед за Блэком с несвойственной ему уверенностью.

Предпраздничная лихорадка охватила Невермор, превращая древнюю академию в кипящий котел суеты, блеска и напускного благополучия. Директор Уимс, чье лицо в эти дни напоминало безупречную фарфоровую маску, лично курировала каждый этап приготовлений. Для неё этот бал был не просто развлечением, а актом политического веса — демонстрацией того, что школа оправилась от прошлогодних потрясений и твердо стоит на ногах. О видении Ксавьера она либо не знала, либо предпочла вычеркнуть его из реальности как досадную помеху: в её идеальном графике не было места для пророчеств об «оживших башнях».

Оргкомитет во главе с Мортишей Аддамс доводил убранство замка до финального изыска. Мортиша двигалась по залам подобно грациозной тени, её длинные бледные пальцы то и дело поправляли композиции из ядовито-черных роз и сухих ветвей омелы. Она привнесла в декорации ту долю готического шика, которая заставляла администрацию нервно сглатывать, но не позволяла возразить — эстетика Аддамсов была безупречна, хоть и отдавала склепом.

Рядом с ней неизменно присутствовал Гомес. Он был воплощением неуемной энергии: его хохот разносился по коридорам, перекрывая звук молотков декораторов. Гомес пытался участвовать во всем сразу, предлагая то установить в центре зала фонтан с подогретым глинтвейном, то устроить дуэльный марафон в разгар танцев. Его видение бала было масштабным, шумным и слегка катастрофическим, что явно шло вразрез со строгими планами Ларисы Уимс.

— Лариса, дорогая, этому залу не хватает искры! Буквально! Пара фейерверков в закрытом помещении еще никому не вредила! — восклицал он, пока Уимс лишь устало протирала очки.

В то время как замок примерял на себя праздничный саван, Уэнсдей ощущала себя единственным зрячим человеком в палате для умалишенных. Её раздражение копилось, словно статическое электричество перед грозой. Все — от Энид, которая в седьмой раз перешивала подол, до учителей, благодушно отменивших занятия — казались ей участниками массового гипноза. О Тайлере не вспоминали. О лесе, который в рисунках Ксавьера выглядел как затаившийся хищник, не говорили.

Особую ярость у неё вызывало то, что она оказалась в информационном вакууме. Ксавьер, чей последний рисунок ночного леса и пульсирующей Башни Яго не выходил у неё из головы, больше не искал с ней встреч. После той сцены в столовой он стал замкнутым, его присутствие рядом с Александром Блэком больше не выглядело как ученичество — это было молчаливое партнерство, детали которого ускользали от Уэнсдей. Блэк же оставался невозмутим. Он наблюдал за предпраздничной суетой с той же скучающей миной, с какой смотрят на копошение насекомых в банке.

Уэнсдей сидела в своей части комнаты, окруженная тишиной, которую постоянно нарушал писк телефона Энид и шелест атласа. Её пишущая машинка молчала — реальность сейчас была куда более зловещей и запутанной, чем любой её роман. Она знала, что за этим фасадом из гирлянд и фальшивых улыбок скрывается нечто, связанное с Башней Яго, и тот факт, что никто, кроме неё, не желал этого замечать, заставлял её точить свой гнев до бритвенной остроты.

Бал был уже на пороге. Невермор сиял огнями, но для Уэнсдей этот свет лишь подчеркивал густоту теней, сгрудившихся у самых границ школьного двора.

Утро перед балом ворвалось в Невермор не с пением птиц, а с тяжелым рокотом автомобильных двигателей и суетой, граничащей с истерией. Туман, выползающий из леса, нехотя расступался перед кавалькадой роскошных черных лимузинов и старинных экипажей, которые один за другим въезжали в кованые ворота академии. Изгои со всех концов страны, аристократические семьи и почетные гости прибывали, чтобы стать свидетелями возрождения былого величия школы.

Атмосфера была наэлектризована настолько, что казалось, будто от прикосновения к дверной ручке полетят искры. В воздухе смешались запахи дорогого парфюма, лака для волос, свежесрезанных цветов и едва уловимого озона — предвестника бури.

В главном холле Лариса Уимс, облаченная в безупречный костюм цвета слоновой кости, с ослепительной, но абсолютно холодной улыбкой приветствовала прибывающих. Рядом с ней, как темные стражи, стояли Гомес и Мортиша. Гомес в своем полосатом костюме то и дело восторженно вскрикивал, узнавая старых знакомых, и заключал их в такие объятия, от которых у тех едва не вылетали пуговицы на жилетах.

— Ах, Маркус! Дружище! Ты всё еще пахнешь болотом и старыми долгами! Какая радость! — басил он, пока Мортиша, сохраняя ледяную грацию, едва заметно кивала гостям, и её взгляд при этом был устремлен куда-то сквозь толпу.

Уэнсдей стояла на верхней галерее, вцепившись пальцами в холодные каменные перила. Сверху гости казались ей скоплением пестрых жуков, копошащихся в банке. Её раздражало всё: и этот фальшивый смех, и шум каблуков, и то, как старательно все обходили тему безопасности. Она заметила среди прибывших несколько высокопоставленных чиновников из Джерико и даже представителей полиции — тот самый «усиленный патруль», о котором говорила Уимс. Они стояли у стен, пытаясь выглядеть грозно, но на фоне разодетых вампиров и сирен смотрелись нелепо.

Внимание Уэнсдей привлекли две фигуры внизу. Александр Блэк и Ксавьер стояли в тени массивной колонны, в стороне от общего веселья. Ксавьер, одетый в строгий черный костюм, выглядел на удивление собранным. В его осанке появилось нечто новое — стальной стержень, который он явно позаимствовал у своего соседа. Блэк что-то негромко говорил ему, едва шевеля губами, и Ксавьер кивал, не сводя глаз с Башни Яго, верхушка которой была видна через панорамное окно холла.

Уэнсдей почувствовала, как внутри неё снова заворочалось то самое предчувствие. Пока Гомес рассуждал о качестве фуршета, а Энид в своей комнате наверняка переживала третью паническую атаку из-за неровно накрашенных ногтей, эти двое явно ждали чего-то другого.

— Вижу, ты тоже предпочитаешь роль стороннего наблюдателя, дорогая, — раздался за спиной тихий голос Мортиши. Она подошла так бесшумно, что Уэнсдей даже не вздрогнула.

— В этом террариуме слишком шумно, мама, — ответила Уэнсдей, не оборачиваясь. — Тебе не кажется странным, что Ксавьер перестал рисовать свои мучения именно тогда, когда школа превратилась в праздничный склеп?

Мортиша положила бледную руку на плечо дочери. — Твой друг нашел тихую гавань в чужом шторме, Уэнсдей. Но помни: самая опасная тишина всегда бывает в центре циклона.

Утро перед балом окончательно стерло границы между учебным заведением и роскошным готическим особняком. Невермор, обычно суровый и аскетичный в своем величии, теперь напоминал драгоценную шкатулку, обтянутую изнутри черным бархатом.

Гомес Аддамс, пребывая в состоянии абсолютного восторга, взял на себя роль добровольного гида для группы старых знакомых — почтенных изгоев в цилиндрах и дам в вуалях, чьи семьи не посещали академию десятилетиями.

— О, посмотрите на эти своды! — воскликнул Гомес, театрально взмахнув рукой в сторону Главного вестибюля. — Лариса превзошла саму себя. Эти гирлянды из черного плюща и жимолости... Мортиша настояла, чтобы их опрыскали экстрактом ночного жасмина и капелькой формальдегида для стойкости. Какой аромат! Напоминает семейный склеп в дождливый четверг!

Залы действительно преобразились. Центральный коридор, ведущий к бальному залу, превратился в анфиладу из ледяных арок. Скульпторы-вампиры работали всю ночь, высекая на льду сцены из древних легенд изгоев. Свет от тяжелых кованых канделябров преломлялся в замерзшей воде, отбрасывая на стены дрожащие синие и фиолетовые тени, похожие на танцующих призраков. Под ногами расстелили ковры такого густого винного цвета, что казалось, будто идешь по свежему разлитому бордо.

— А теперь, господа, жемчужина нашей программы! — Гомес распахнул массивные двери Бального зала.

Здесь пространство казалось бесконечным. Высокий сводчатый потолок был искусно задекорирован темной тканью, усыпанной тысячами крошечных магических огней, имитирующих звездное небо в безлунную ночь. Вместо привычных ламп с потолка на невидимых нитях спускались хрустальные сферы, внутри которых медленно переливался густой серебристый туман.

В центре зала возвышался грандиозный ледяной фонтан, из чаш которого вместо воды струился сухой лед, тяжелыми клубами сползая на пол и окутывая щиколотки присутствующих призрачной дымкой.

— Вы только взгляните на эти окна! — продолжал Гомес, подводя гостей к панорамным витражам. — Оргкомитет решил оставить их незавешенными. Вид на лес сегодня особенно зловещий, не находит ли вы? Эта серая хмарь идеально оттеняет наше веселье. А Башня Яго? Посмотрите, как она возвышается над нами, словно старый, мудрый гриф, ждущий своего часа!

Гости восхищенно перешептывались, касаясь пальцами тяжелых драпировок из панбархата, которыми были закрыты ниши. Вдоль стен стояли длинные столы, покрытые черным шелком, на которых уже начали расставлять серебряные подносы с деликатесами: от засахаренных лепестков черной лилии до редких видов сыров с «живой» плесенью.

Уэнсдей, наблюдавшая за этой процессией из тени галереи, видела, как её отец самозабвенно демонстрирует гостям «безопасность» и «красоту». Его энтузиазм был искренним, но в этой безупречной картинке она видела трещины. Запах формальдегида, о котором с такой любовью говорил Гомес, казался ей не праздничным, а погребальным.

Она перевела взгляд на Башню Яго, о которой только что упомянул её отец. В утреннем свете она выглядела безжизненной грудой камня, но Уэнсдей знала: через несколько часов, когда начнется бал, этот «гриф» может расправить крылья.

Вечер бала наступил, и Невермор, залитый призрачным сиянием магических огней, затаил дыхание. Когда на вершине главной лестницы показались Уэнсдей и Энид, даже шум в холле на мгновение стих.

Энид была воплощением ликующего хаоса. Её наряд представлял собой сложное сочетание нежно-розового фатина и переливающегося меха, украшенного тысячами мелких стразов, которые при каждом движении вспыхивали, как далекие галактики. На голове у неё красовались изящные ободки-ушки, инкрустированные жемчугом, а длинные когти были выкрашены в неоновый градиент. Она светилась от восторга, едва сдерживаясь, чтобы не пуститься в пляс прямо на ступенях.

Уэнсдей же осталась верна своей эстетике, но в этот раз её образ был особенно острым. Она выбрала платье из тяжелого черного шелка с высоким воротником-стойкой, напоминающим викторианский траурный наряд. Подол платья состоял из множества слоев тончайшей сетки, которая тянулась за ней, словно шлейф из застывшего дыма. Её волосы были уложены в две безупречные тугие косы, а на шее поблескивал фамильный амулет Аддамсов — холодный обсидиан в оправе из почерневшего серебра. Она спускалась медленно, её взгляд был сухим и сканирующим, лишенным праздничного блеска.

Внизу их уже ждали. Аякс, в строгом пиджаке и со своей неизменной шапкой, которую он поправил при виде Энид, замер с открытым ртом. Ксавьер, стоящий рядом с ним, выглядел собранным и непривычно серьезным. Чуть поодаль расположились остальные «Белладонны»: Бьянка в облегающем чешуйчатом платье цвета морской пучины, Дивина и Кент в скоординированных синих костюмах и Йоко, чьи темные очки сегодня были оправлены в красные рубины.

— Выглядишь... смертоносно, — негромко произнес Ксавьер, когда Уэнсдей ступила на ровный пол. Его голос чуть дрогнул, а взгляд задержался на тяжелом черном бархате её платья.

Уэнсдей не ответила сразу. Она медленно окинула его фигуру сканирующим взглядом, задерживаясь на безупречно сидящем пиджаке и строгих линиях, которые выгодно подчеркивали его рост.

— Твой костюм, — произнесла она своим обычным бесстрастным тоном. — В нем нет излишней мягкости, присущей твоему обычному гардеробу. Он... приемлем. Даже для панихиды.

Ксавьер на мгновение замер, явно не ожидая ответного жеста. Он едва заметно смутился, отведя взгляд в сторону, но тут же взял себя в руки. На его губах заиграла легкая, чуть самоуверенная ухмылка.

— Блэк помог выбрать, — ответил он, поправляя лацкан. — Сказал, что если я собираюсь быть броней, то она должна быть сшита по индивидуальным меркам.

Уэнсдей лишь сухо кивнула. Упоминание Александра в контексте преображения Ксавьера лишь подтвердило её догадки: Блэк методично менял всё, к чему прикасался.

Она вошла в бальный зал, игнорируя восторженный шепот Энид за спиной. Уэнсдей искала их. Искала ту самую «аномалию», которая не вписывалась в этот праздник атласа и кружев.

И тут Энид издала короткий выдох изумления, который подхватили остальные. Весь зал словно споткнулся о невидимую преграду. Разговоры оборвались, а музыканты на мгновение сбились с ритма.

В зал вошли Александр Блэк и Анна Вайт.

Блэк был воплощением темного величия. На нем был угольно-черный костюм идеального кроя, который сидел на нем как вторая кожа. Но главной деталью была рубашка — цвета густой венозной крови. Этот глубокий, пугающий оттенок на фоне его бледной кожи и ледяного взгляда делал его похожим на самого дьявола, решившего почтить своим присутствием смертных. В его облике не было ничего лишнего, ни одной фальшивой складки — безупречность, доведенная до абсурда.

Анна Вайт шла рядом, составляя ему идеальный, почти зеркальный контраст. Её платье было выполнено в жемчужно-белых тонах, из струящейся ткани, которая облегала её фигуру так плотно и сексуально, что казалась продолжением кожи. Глубокое декольте и высокий разрез на бедре подчеркивали её грацию, а тонкая золотая нить, вплетенная в ткань, создавала эффект нимба при каждом движении. Она выглядела как падший ангел, сохранивший свою чистоту лишь снаружи.

Они шли через зал медленно, не держась за руки, но связанные невидимым, ощутимым напряжением. Это было шествие монархов в захваченной провинции. В их нарядах была та обманчивая простота, которая стоит целое состояние и требует абсолютной уверенности.

Гомес Аддамс, чей глаз был наметан на подобных персонажей, буквально подлетел к ним, сияя от восторга.

— Александр! Анна! — воскликнул он, перекрывая тишину своим громовым басом. — Вот это выход! Господа, позвольте представить вам цвет нашего нового Невермора! Маркус, взгляни на этот оттенок рубашки — это же чистый восторг, я видел такой только на дуэлях в Кастилии!

Гомес тут же взял их под опеку, увлекая к группе знатных гостей. Александр лишь слегка приподнял уголок губ в вежливой, но холодной усмешке, а Анна одарила присутствующих своим фирменным беспомощно-чарующим взглядом.

Уэнсдей проводила их глазами. В её голове пульсировала только одна мысль: Блэк надел цвет крови не случайно. Он знал, что сегодня этот цвет станет главным в палитре вечера.

Вечер бала в Неверморе достиг своего апогея. Замок, залитый призрачным сиянием магических сфер, гудел от сотен голосов, звона бокалов и шороха дорогих тканей. Члены оргкомитета — Мортиша, Гомес и директор Уимс — замерли в центре зала, представляя собой величественный триумвират. Они негромко обменивались репликами, принимая комплименты гостей, но в их глазах читалось профессиональное удовлетворение от созданной атмосферы.

В стороне от официального триумвирата «Белладонны» образовали свои кружки интересов, напоминая стайку экзотических птиц, встревоженных появлением хищника. Энид, Дивина, Йоко и Бьянка сгрудились в тесную группу, их шепот перекрывал музыку, а взгляды то и дело возвращались к центру зала.

— Вы видели эту рубашку? — едва слышно произнесла Энид, нервным жестом поправляя свой розовый корсаж. — Это же не просто красный. Это буквально цвет артериальной крови, клянусь своими когтями!

Йоко в ответ лишь многозначительно поправила рубиновые очки, в которых зловеще отражались огни люстр. Бьянка же хранила молчание; за её маской холодного превосходства скрывалось пристальное, почти профессиональное внимание — она не сводила глаз с той точки, где мгновение назад стояли Блэк и Анна, словно пытаясь разгадать их истинный ранг в этой социальной иерархии.

Парни держались чуть поодаль, но и в их кругу царило непривычное напряжение. Ксавьер, Кент и Аякс вели негромкий разговор, однако их позы были лишены обычной расслабленности. Особенно сосредоточенным выглядел Ксавьер: он стоял подчеркнуто прямо, и его взгляд то и дело возвращался к фигуре Александра. В этом внимании было нечто большее, чем простое любопытство — Ксавьер ловил каждое движение Блэка, словно неосознанно ждал от него приказа или негласного знака к действию.

Уэнсдей Аддамс оставалась невидимым наблюдателем. Она затаилась в тени одной из колонн, внимательно следя за тем, как Александр Блэк и Анна Вайт ведут светскую беседу с администрацией. Александр казался безупречным, его манеры были галантны, но в каждом жесте сквозила ледяная уверенность. Анна же, в своем сияющем платье, напоминала изящную статуэтку, чья хрупкость была лишь искусным прикрытием.

Внезапно разговор прервался. Блэк слегка склонил голову перед Мортишей и Уимс, после чего, не говоря ни слова, направился в одну сторону зала. Анна, одарив Гомеса прощальной улыбкой, двинулась в противоположную.

Первые аккорды «Le Bien qui fait mal» ворвались в бальный зал подобно раскату грома в ясную ночь. Это была не та музыка, для бала которую они репетировали — это был манифест, агрессивный и властный ритм, от которого по полу пошла ощутимая вибрация. Гул сотен голосов мгновенно захлебнулся. Гости, еще секунду назад обсуждавшие наряды и фуршет, замерли, пригвожденные к местам этим внезапным, тяжелым звучанием.

Александр и Анна возникли в центре круга одновременно, словно их соткали из теней и лунного света. Между ними не было касаний, но воздух между их телами, казалось, искрил от колоссального напряжения. Танец начался резко, с точностью часового механизма.

Блэк двигался с пугающей грацией хищника, который не просто танцует, а ведет невидимую битву. Его рубашка цвета венозной крови в свете хрустальных сфер казалась пульсирующей раной на фоне угольно-черного пиджака. Каждый его шаг, каждый поворот головы дышали абсолютным, почти божественным высокомерием. Он не смотрел на публику — его ледяной взгляд был прикован к Анне, и в этом взгляде читалось нечто большее, чем просто партнерство по танцу.

Анна была его зеркальным отражением, его идеальной оппоненткой. Её жемчужно-белое платье струилось по телу, как жидкий металл, подчеркивая каждое движение бедер и резкий взмах рук. Она изгибалась с неестественной, почти змеиной гибкостью, то припадая к самому полу, то взмывая вверх в стремительном вращении. В её движениях сквозила сексуальность, смешанная с опасностью: она выглядела как сирена, которая заманивает моряков на острые скалы, и делает это с невинной улыбкой на губах.

Зал оцепенел. Энид, Дивина и даже Бьянка стояли с приоткрытыми ртами, не в силах шевельнуться. Это не было похоже на вальс или танго, которые репетировали в Неверморе. Это был ритуал, наполненный дьявольской красотой и первобытной страстью. Музыка становилась всё быстрее, надрывнее, и танцоры следовали за ней, превращаясь в единый вихрь из черного и белого, крови и жемчуга.

В какой-то момент Александр резко притянул Анну к себе, его рука замерла в миллиметре от её шеи, а она откинула голову назад, выгибая спину в экстазе этой пугающей игры. В этот миг они казались монархами из древних, забытых преданий, которые правят не людьми, а самими стихиями. В их танце было нечто неестественное — движения были слишком синхронными, слишком идеальными, словно ими управляла одна воля.

Уэнсдей Аддамс, стоявшая в тени, чувствовала, как этот ритм пробирает её до костей. Она видела, как завороженно смотрят на них Гомес и Мортиша, как даже Лариса Уимс застыла, забыв о своей роли хозяйки вечера. Блэк и Анна не просто развлекали гостей — они доминировали, подавляли своей красотой и мощью, превращая всех присутствующих в безликую массовку своего триумфа.

Когда музыка достигла финального, оглушительного пика и внезапно оборвалась, в зале повисла такая тишина, что было слышно, как оседает пыль в лучах света. Александр и Анна замерли в финальной позе — он, возвышаясь над ней темным монолитом, и она, застывшая у его ног подобно поверженному, но гордому ангелу.

Это было красиво. Это было безупречно. И это было самое страшное предзнаменование, которое Уэнсдей когда-либо видела.

Громогласные аплодисменты Гомеса стали лишь искрой, от которой вспыхнул весь зал. Волна восторга, смешанного с глубоким, почти суеверным почтением, накрыла присутствующих. Гости обменивались ошеломленными взглядами: кто-то нервно обмахивался веером, пытаясь прийти в себя от увиденного накала страсти, кто-то застыл в безмолвном восхищении, не в силах отвести глаз от центра танцпола. Даже вечно невозмутимые вампиры из свиты Йоко переглядывались, признавая, что этот перформанс превзошел любые их представления о «высоком стиле».

Директор Уимс, грациозно поправив воротник своего костюма, сделала шаг вперед. Её голос, усиленный эхом сводов, прозвучал торжественно и мягко, возвращая вечер в русло праздника: — Дамы и господа, пусть это великолепное начало станет ритмом всего нашего вечера. Время танцев!

Зал мгновенно пришел в движение. Музыка сменилась на более классическую, но всё еще пронизанную таинственными полутонами мелодию. Аякс, робко поправив галстук, подошел к Энид, и та, просияв, как сверхновая звезда, немедленно вложила свою ладонь в его руку. Ксавьер, чей взгляд после танца Блэка стал пугающе сосредоточенным, молча подошел к Уэнсдей. В его жесте не было просьбы — только уверенность, которую в него вдохнул наставник. Уэнсдей, вопреки своей природе, не отстранилась; её интересовало, что чувствуют пальцы человека, видевшего свет в Башне Яго.

Гомес, сияя так, будто он лично изобрел любовь, склонился перед Мортишей в безупречном поклоне, и они заскользили по паркету с той мрачной элегантностью, что была доступна лишь им двоим. Кент увлек Дивину, кто-то из почетных гостей пригласил Ларису Уимс, а Бьянка и Йоко также оказались в круговороте пар, окруженные вниманием кавалеров.

Анна Вайт осталась стоять одна на краю танцпола. Её грудь всё еще часто вздымалась после их невероятного выступления. Она бросила быстрый, полный надежды взгляд на Александра, ожидая, что он подарит ей еще один танец, закрепив их триумф. Однако Блэк уже стоял спиной к ней, увлеченно беседуя с кем-то из высокопоставленных гостей, словно танец был лишь скучной формальностью, о которой он уже забыл.

На лице Анны на мгновение промелькнула тень — не то обиды, не то разочарования. Она резко развернулась, решив покинуть эпицентр веселья и освежиться бокалом безалкогольного пунша у длинного стола. Но не успела она сделать и пяти шагов, как путь ей преградила высокая темная фигура.

Блэк возник перед ней словно из самого воздуха, бесшумно и внезапно. Его присутствие ощущалось как резкое падение температуры. Не говоря ни слова, он нежно, но властно взял её руку. Его губы коснулись её кожи в холодном, почти ритуальном поцелуе, от которого по залу вновь пробежал шепоток. Не давая ей опомниться, Александр вновь увлек её в танец, ведя так уверенно, будто они были единым организмом.

Гомес, наблюдавший за этой сценой со стороны, был вне себя от радости. Он подтолкнул Мортишу локтем, едва не сбившись с шага: — Посмотри на них, Кара Миа! Это же воплощение истинной страсти! Этот мальчик Блэк знает толк в эффектах. Какой напор, какая дьявольская грация!

Тень в коридорах

В главном зале Невермора музыка текла, точно полноводная река, унося в своем вихре танцующие пары, которые казались единым, многоликим существом. Гомес Аддамс, ослепленный азартом момента, восторженно следил за каждым па Александра Блэка, не замечая ничего вокруг. Для Пагсли этот праздник жизни был чужим, отгораживаясь от него незримой стеной. Всё здесь казалось ему слишком кричащим, слишком шумным, слишком… живым.

Ему отчаянно не хватало тишины — той глубокой, бархатистой пустоты, в которой можно было расслышать мерное тиканье часового механизма в любимом детонаторе. Не хватало успокаивающего запаха пороха и холодного прикосновения металла, которые действовали на него лучше любых материнских колыбельных. Вспомнив, что в спешке оставил в комнате новый прибор — тот самый, который обещал показать Юджину, — Пагсли незаметно выскользнул из зала. Никто не обернулся. Так легко исчезнуть, когда ты — лишь тень среди теней.

Коридоры школы встретили его мертвой, звенящей тишиной. Холодная и равнодушная луна заливала каменные своды призрачным, голубоватым светом, превращая длинные тени от рыцарских доспехов в силуэты безмолвных стражей, давно позабывших, кого они охраняют. Воздух здесь был другим — тяжелым, неподвижным, пропитанным запахом вековой пыли и сырости, которая, казалось, сочилась прямо из древних стен. Шаги Пагсли отдавались гулким, одиноким эхом, которое уходило во тьму, не находя ответа.

Он вошел в свою комнату, не зажигая огня. В этом не было нужды: он знал здесь каждый угол, каждую трещину на потолке. Пальцы привычно нашли путь к сундуку в темноте, но стоило ему коснуться холодной металлической ручки, как тишину разорвал звук.

Скрип. Едва слышный, почти призрачный. Но в этой могильной безмолвности он прозвучал как выстрел.

Пагсли не успел обернуться. Не успел даже вскрикнуть. Чьи-то сильные, безжалостные руки обхватили его сзади, прижимая к груди, как в стальных тисках. Грубая горячая ладонь накрыла лицо, и в ноздри ударил удушливый, химически сладкий запах. Он обжег горло, заставив глаза слезиться, а тело — мгновенно обмякнуть. Мышцы превратились в вату, мир поплыл, распадаясь на нечеткие пятна.

Последнее, что он увидел перед тем, как тьма поглотила его, — искаженное звериной злобой лицо и глаза, в которых не осталось ничего человеческого. Тайлер Галпин. Монстр из кошмаров вернулся за своей добычей.

Когда Пагсли провалился в беспамятство, Тайлер на мгновение замер, глядя на бледное лицо мальчика. В его взгляде на долю секунды промелькнуло нечто человеческое — тень боли или узнавания, — но искра погасла быстрее, чем зажглась. Он почти нежно опустил ребенка на кровать и достал из внутреннего кармана конверт из плотной кремовой бумаги. Тяжелая сургучная печать с оттиском ворона легла на стол как кровавое клеймо. Через мгновение Тайлер растворился в темноте коридора так же бесшумно, как и появился.

________________________________________

В бальном зале всё еще гремела музыка, но Юджин Оттингер чувствовал, как внутри него нарастает липкое беспокойство. Он стоял у дальнего конца стола с пуншем, судорожно сжимая опустевший стакан. Пять минут. Десять. Пятнадцать.

Пагсли никогда не опаздывал, когда дело касалось взрывчатки. Это было их негласным кодексом: пять минут на сборы, пять — на восторг, и бегом обратно. Но сейчас стрелка часов неумолимо двигалась вперед.

Юджин поправил очки, которые противно сползали по вспотевшей переносице. Среди толпы нарядных вампиров и оборотней Пагсли был его единственным якорем, единственным, с кем можно было говорить о пчелах и порохе, не боясь косых взглядов.

— Он не мог просто забыть, — пробормотал Юджин себе под нос, и его голос дрогнул. — Никогда.

Сердце забилось чаще. Глубоко внутри, там, где дремал его дар, шевельнулась тревога, похожая на ледяную каплю, медленно стекающую по позвоночнику. Преодолевая нарастающий страх перед пустыми коридорами, он направился к выходу. Каждый шаг давался с трудом, ноги казались свинцовыми, а взгляд то и дело возвращался к освещенному залу, где было так шумно и… безопасно.

Дверь в комнату Пагсли была приоткрыта — черная щель в абсолютной темноте. — Пагсли? — тихо позвал Юджин. Его голос прозвучал жалко и тонко в этой гулкой пустоте.

Дверь отворилась с тоскливым скрипом. Тишина. Кровать была смята, подушка хранила вмятину от головы, а покрывало сбито в ком, словно здесь только что была борьба. Взгляд Юджина упал на белый прямоугольник на столе. Под тусклым лунным светом конверт казался чужеродным, опасным предметом. Сургучный ворон выглядел как застывшая капля крови.

Юджин схватил письмо дрожащими руками. В голове пульсировала единственная мысль: «Только бы не поздно». Он бросился назад, не разбирая дороги, спотыкаясь о собственную тень.

Он ворвался в бальный зал в тот момент, когда оркестр как раз взял паузу. И его хриплый, надрывный крик разорвал наступившую тишину: — Уэнсдей!

Она стояла в центре круга, неподвижная и холодная, только что закончив танец с Ксавьером. Юджин рухнул рядом, протягивая измятый конверт. — Пагсли… его нет. В его комнате… только это.

Уэнсдей молча выхватила письмо. Как только кончики её пальцев коснулись пергамента, реальность дала трещину.

Мир вокруг нее разлетелся на острые серые осколки. Звуки бала превратились в невыносимый ультразвук, а затем наступила мертвая, вакуумная тишина. Тело Уэнсдей выгнулось, словно через него пропустили высоковольтный разряд. Ксавье вскрикнул, пытаясь удержать ее, но она уже была не здесь.

Она оказалась на вершине Башни Яго. Воздух здесь был пропитан озоном и запахом паленой плоти. В центре залы возвышалось чудовищное творение безумного гения: аппарат, похожий на скелет гигантской птицы, сплетенный из медных трубок и ржавых проводов.

Пагсли сидел внутри этой «железной девы». Его голова безжизненно свисала на грудь, а по венам на запястьях, зажатых в стальные оковы, пульсировал странный, ядовито-фиолетовый свет.

— Слишком поздно для сестринской нежности, — голос разрезал тишину, как ржавая пила.

Над аппаратом возвышался профессор Яго. Его старинный плащ казался живым, поглощая свет единственной свечи. Лицо скрывала густая тень, видны были лишь тонкие, сухие губы, растянутые в подобии хищной ухмылки. Рядом, вцепившись пальцами в подлокотник кресла, стоял Тайлер. Из его горла вырывался едва слышный звериный рык. За их спинами, точно тени, застыли фигуры в балахонах, чьи маски поблескивали в такт разрядам тока.

Уэнсдей распахнула глаза. Она лежала на полу, зажатая в тиски рук Ксавьера, который что-то испуганно шептал. Окружающие пятились, шепчась и крестясь, но она видела перед собой только фиолетовое свечение в венах брата.

Вместо страха пришла ярость. Чистая, ледяная, почти осязаемая. Она поднялась на ноги с такой резкостью, что Ксавье невольно отшатнулся. Ее взгляд, застывший и пустой, казалось, мог прожечь камень.

— Юджин, — произнесла она, и ее голос прозвучал тише обычного, что было гораздо страшнее крика. — Найди моих родителей. Скажи им, что Аддамсы больше не ведут переговоров.

Она взглянула на конверт, который все еще сжимала в руке.

— Мы идем на охоту.

Сговор Аддамсов

Через минуту Гомес и Мортиша, почуяв неладное по одному взгляду дочери, отошли в дальнюю нишу. Уэнсдей протянула им письмо.

"Аддамсы. Ваше наследие — это ключ, который я искал столетиями. Ваш сын у меня. Приходите в Башню Яго немедленно. Только вы трое. Если я увижу хотя бы одного патрульного или услышу звук сирены — мальчик станет топливом для моего маяка. Не заставляйте меня ждать.

Ваш покорный слуга, Сириус Яго."

Лицо Гомеса превратилось в маску из чистой стали. Вся его веселость испарилась, уступив место древнему гневу испанского гранда. — Лариса должна знать, — тихо сказала Мортиша, — но она должна лишь обеспечить прикрытие. Мы идем сами.

Они нашли Уимс у фонтана. Краткий, суровый шепот Мортиши заставил директора побледнеть. — Я отвлеку внимание гостей и задержу патруль, — прошептала Уимс. — Идите. Но будьте осторожны — Башня Яго никогда не отпускала своих пленников просто так.

Аддамсы, не оглядываясь, направились к выходу, растворяясь в тенях замка. Они шли спасать свою кровь.

Лес застыл в мертвенной, удушливой тишине. Ни единого дуновения ветра, ни шороха листвы — казалось, сама природа затаила дыхание, предчувствуя скорую развязку. Воздух, густой и неподвижный, был пропитан запахом прелой хвои и застоявшейся магии. По обе стороны тропы скрюченные деревья простирали свои узловатые ветви, словно костлявые руки, пытающиеся преградить путь незваным гостям.

Гомес Аддамс шел впереди, и его шаг был непривычно тяжел. В правой руке он сжимал изящную трость из черного дерева с набалдашником в виде серебряного черепа. Лишь посвященный мог знать, что внутри этого благородного аксессуара скрывается тонкая, как бритва, шпага из толедской стали, готовая в любой миг выпорхнуть из ножен и испить крови врага.

— Отец, ты обещал сорвать покровы с этой тайны, — голос Уэнсдей прозвучал резким щелчком хлыста, разрезая застывшее безмолвие леса. Она легко перешагнула через корявое, изъеденное гнилью дерево, даже не взглянув под ноги. — Почему имя Сириуса Яго заставляет твои руки сжимать трость до белизны в костяшках? Какую вину вы несете перед этим человеком?

Гомес остановился. Его лицо, обычно озаренное безумной искрой жизни, теперь напоминало посмертную маску, высеченную из серого гранита. Взгляд его был устремлен в пустоту прошлого.

— Это старая, незаживающая рана, кара миа, — произнес он, и голос его был глухим, как шорох земли, падающей на крышку гроба. — Сириус Яго не всегда был тем чудовищем, что прячется в тенях. В те годы он был блестящим умом, гордостью Невермора. Но его ослепила любовь — самая опасная и разрушительная из всех страстей. Его сын, Эдриан... он был не просто моим одноклассником. Он был моим вторым «я», братом по духу. Мы делили одну комнату, одну юность, одни мечты.

— Он был отмечен печатью смерти с самого рождения, — подхватила Мортиша. Она скользила между деревьями, словно черное облако, и даже тени, казалось, расступались перед ней. В её глазах отразилась вековая печаль. — Порок сердца выпивал его жизнь по капле. Пока мы с Гомесом предавались безумствам юности, фехтовали на парапетах и читали запретные стихи под луной, Эдриан медленно увядал, становясь прозрачным, как утренний туман. А его отец в это время, съедаемый отчаянием, превратил старую башню в алтарь безумия. Он строил машину — богохульное сплетение механики и темной магии, способное обмануть саму Смерть.

Они вышли к подножию башни. Древнее строение возвышалось над лесом, словно гнилой зуб, а его верхние окна пульсировали зловещим, мертвенно-синим свечением.

— Я верил ему до самого конца, — Гомес крутанул трость в руке, и металл внутри отозвался едва слышным, хищным звоном. — Когда Эдриан позвал меня в ту ночь через потайной ход, я бежал к нему, окрыленный надеждой, что ему стало лучше. Но в сердце башни меня ждал не друг, а ловушка. Яго задумал страшное: его машина была жадным паразитом. Она должна была выпить мою жизненную силу досуха, превратить мое живое сердце в пепел, чтобы наполнить энергией угасающее тело его сына. Я должен был стать жертвой на этом алтаре отцовской любви.

— Мы ворвались в святилище, когда нити энергии уже начали тянуться к Гомесу, — Мортиша медленно коснулась пальцами холодного камня башни. — Братство «Беладонны», молодая Лариса Уимс... Нас было много, но Сириус был страшен в своем гневе. Его телекинетическая мощь была подобна урагану, он швырял нас, как тряпичных кукол, защищая свой безумный эксперимент. Пока остальные сдерживали этот вихрь, я пробилась к самому сердцу машины.

Она на мгновение замерла, и в её зрачках вспыхнуло отражение того давнего пожара. — Я ударила в самый центр, в магический узел. Произошел разрыв реальности. Машина взревела, и залы башни заполнило неистовое синее пламя — холодное и всепожирающее. Эдриан... бедный мальчик, он просто растворился в этом огне. Ни крика, ни праха — лишь пустота. Яго лишился рассудка в то же мгновение, когда пламя погасло. Его горе было настолько велико, что выжгло его душу изнутри. Его заперли в лечебнице для буйных изгоев. Мы надеялись, что пепел прошлого навсегда упокоен.

— Но мертвецы имеют привычку возвращаться, если их дела не закончены, — Уэнсдей вскинула голову, её взгляд впился в тяжелую дубовую дверь башни, за которой слышался низкий, вибрирующий гул. — И теперь он намерен завершить симфонию. Пагсли для него — лишь сосуд.

Гомес решительно перехватил трость. — Пойдемте, мои дорогие. Пора напомнить профессору, что у Аддамсов не только добрые сердца, но и очень острые клинки.

В главном зале Невермора вовсю кипел бал. Под неоновым маревом огней сотни учеников кружились в танце, смеялись и наслаждались моментом, совершенно не чувствуя, как вокруг академии медленно сжимается кольцо. Этот праздник, с его громкой музыкой и беззаботностью, превратился в хрупкую ширму, за которой уже дышал первобытный ужас.

Лишь небольшая группа «посвященных» в углу зала знала, что за стенами школы тишина стала мертвой. Энид, Аякс, Ксавье, Бьянка, Кент, Дивина, Йоко и Юджин стояли плотным кольцом, создавая островок тревоги посреди всеобщего веселья. Директор Уимс в очередной раз взглянула на экран телефона и с силой сжала его в ладони.

— Связи по-прежнему нет., — процедила она, и в её глазах вспыхнула холодная ярость. — Я направляюсь к воротам. Там дежурит патруль шерифа Рида. Раз городские службы отрезаны, я приведу их сюда лично.

Лариса Уимс стремительно развернулась, её высокая фигура быстро скрылась в дверном проеме, ведущем к выходу из академии. Беладонцы остались одни. Повисшая пауза была невыносимой — страх перед бездействием душил сильнее, чем сама угроза. В этот момент Юджин медленно повернул голову к Александру Блэку.

Александр стоял чуть поодаль, почти растворившись в густой тени массивной колонны. Он не произнес ни слова, но его тяжелый, пронзительный взгляд встретился со взглядом Юджина. Блэк едва заметно, почти мимолетно кивнул. Это молчаливое одобрение подействовало на Юджина как приказ.

— Я знаю, как помочь, — голос Юджина прозвучал неожиданно твердо, заставив друзей вздрогнуть. — Мы с Пагсли не просто возились на пасеке. Мы подготовили защиту. Пчелы с зарядом и те мини-бомбы, что мы собрали... Нам нужно к улью, прямо сейчас!

Не теряя ни секунды, группа рванула к выходу, стараясь незаметно проскользнуть мимо танцующих, для которых этот вечер всё еще оставался просто балом

Сцена в башне: Симфония синего пламени

Тяжелые дубовые двери башни, изъеденные солью и временем, отворились с мучительным, надрывным стоном, обнажая нутро древнего строения. Аддамсы шагнули внутрь, и их мгновенно окутал удушливый коктейль запахов: вековая пыль здесь смешивалась с едким ароматом озона и раскаленного металла. Воздух буквально вибрировал от статического электричества, заставляя волоски на коже вставать дыбом.

В самом центре огромного зала, залитого мертвенным свечением, возвышалось чудовищное сплетение медных труб, пульсирующих кабелей и стеклянных колб. Это не была просто механика — это был богохульный алтарь, где наука служила некромантии. Возле пульта, окутанный сиянием синих индикаторов, застыл профессор Сириус Яго. Группа безмолвных людей в темных комбинезонах, похожих на могильщиков из будущего, лихорадочно завершала установку последних электродов. В тени у стены, подобно изваянию, застыл Тайлер. Его взгляд был пуст, но в напряженной позе читалась хищная готовность — он ждал лишь сигнала, чтобы сорваться с цепи.

Гомес сделал шаг вперед, его трость звонко ударила по каменному полу, а в глазах вспыхнул вопрос, но Яго не дал ему произнести ни слова. Профессор лишь небрежно повел рукой, и само пространство вокруг семьи словно превратилось в гранит. Мощная волна телекинеза, подобная невидимому многотонному прессу, швырнула Гомеса, Мортишу и Уэнсдей назад. Прежде чем они успели сделать вдох, массивные кресла — точные копии того, в котором уже томился бледный Пагсли, — с лязгом сомкнули на их запястьях и лодыжках тяжелые холодные цепи.

Яго медленно вышел из тени в круг света. Его лицо, гладкое и лишенное даже намека на морщины, выглядело пугающе молодым. Время словно споткнулось о порог этой башни, не смея коснуться профессора.

— Вы как раз вовремя, — его голос, сухой и монотонный, резал тишину, как скальпель. — Секрет моего долголетия прост: я восстановил то, что вы когда-то разрушили. Моя машина — идеальный сосуд. Она высасывает жизненную силу из одних изгоев, чтобы вдохнуть её в других.

Он указал длинным пальцем на Пагсли. Мальчик выглядел прозрачным, почти призрачным под грузом проводов. — Энергия твоего сына, Гомес, станет топливом. Сегодня дух Эдриана, который все эти десятилетия был заперт в этих стенах, наконец обретет плоть. Вы будете смотреть, как гаснет жизнь в Пагсли, зная, что его смерть — единственная цена за возвращение моего сына.

Внутри башни гул механизмов слился с шипением синего пламени, пляшущего в недрах машины. Гомес Аддамс, чьи запястья уже были стерты до крови о холодный металл, рванулся вперед, тщетно пытаясь преодолеть невидимое давление. Его голос, обычно мелодичный и страстный, теперь сорвался на хриплый, исполненный боли крик.

— Сириус! Я умоляю тебя! — выкрикнул он, и в этом крике не осталось ничего от прежнего щеголя. — Останови это безумие! Мой сын ни в чем не виноват. Это мы с Мортишей были там в ту ночь! Это мы разрушили твой алтарь! Если тебе нужна искупительная жертва, если тебе нужно живое сердце — возьми моё! Убей меня прямо здесь, выпей мою жизнь до капли, но отпусти мальчика!

Мортиша, чье лицо стало белее её траурного платья, впилась пальцами в подлокотники кресла. Её глаза, обычно полные ледяного спокойствия, теперь блестели от невыплаканных слез. — Сириус, заклинаю тебя... — прошептала она, и её голос надломился. — Не заставляй его платить за наши грехи. Возьми наши жизни взамен. Мы отдадим их добровольно.

Уэнсдей, сидевшая рядом, не проронила ни слова. Её челюсти были сжаты так сильно, что на скулах играли желваки. Она не молила — она боролась. Каждая жилка на её шее напряглась, она пыталась вырваться из телекинетического захвата, игнорируя то, как цепи врезаются в её кожу. Но магия Яго была подобна гранитной скале.

Профессор медленно обернулся. Его губы тронула тень улыбки, а затем тишину разорвал его смех — сухой, надтреснутый, лишенный всякого тепла.

— Убить тебя, Гомес? — Яго сделал шаг к нему, и в его глазах вспыхнул фанатичный, безумный огонь. — Нет. Смерть была бы для тебя избавлением. Слишком легким, слишком милосердным. Ты ведь любишь трагедии? Что ж, я подарю тебе величайшую из них. Я не хочу твоей смерти. Я хочу, чтобы ты жил. Чтобы каждое утро ты просыпался в своем пустом поместье и видел это кресло. Чтобы каждый взгляд на пустую тарелку за ужином был тебе напоминанием о том, что твоего сына больше нет. Что он превратился в пепел, чтобы мой Эдриан снова мог дышать. Память — вот твоя истинная виселица, Гомес. Я хочу, чтобы ты страдал так, как я страдал десятилетиями.

С этими словами Яго резко рванул рычаг на себя. Машина взревела, как раненый зверь. Синие молнии змеями поползли по проводам, впиваясь в тело Пагсли.

— Смотрите! — провозгласил профессор, раскинув руки в триумфальном жесте. — Смотрите, как возвращается мой сын! А пока вы захлебываетесь горем, остальные закончат дело.

Тайлер, застывший у входа, коротко кивнул. Его тело начало неестественно выгибаться, послышался жуткий хруст костей, принимающих форму чудовища. Хайд пробуждался.

За стенами башни Хайды в лесу, почуяв сигнал, окончательно сбросили человеческую кожу. Издав оглушительный, леденящий душу вой, они один за другим сорвались с места, несясь сквозь ночной мрак к ярко освещенным окнам Невермора, где всё еще гремел ничего не подозревающий бал.

Вещь, затаившийся в вентиляционном отверстии под самым потолком, в последний раз взглянул на бледное лицо Пагсли и на застывшее отчаяние в глазах Гомеса. Понимая, что он — последняя надежда семьи и школы, он с невероятной скоростью бросился прочь. Ему нужно было прорваться сквозь хаос, найти Бьянку и предупредить Уимс, пока синее пламя не поглотило всё живое в этом лесу.

Лес превратился в полосу препятствий, где каждый корень норовил подставить подножку, а ветви хлестали по лицам, словно пытаясь оставить метки страха. Четверо ребят — Юджин, Ксавье, Энид и Аякс — неслись сквозь заросли, задыхаясь от ледяного воздуха. Юджин бежал впереди, его взгляд был неестественно сфокусированным, почти фанатичным. Он чувствовал зов своих «деток» даже на расстоянии.

Внезапно воздух прошил оглушительный, захлебывающийся рык. Из тени вековых дубов, сминая подлесок, наперерез им выметнулась огромная сутулая тень. Хайд. Его глаза, лишенные белков, горели желтым безумием, а когти высекали искры из камней, когда он перешел на бег на четырех конечностях.

— В лабораторию! — сорванным голосом крикнул Ксавье, хватая задыхающуюся Энид за руку.

Они ввалились в деревянное здание улья за секунду до того, как массивная туша врезалась в дверь. Удар был такой силы, что стены застонали, а с потолка посыпалась пыль и старая паутина.

— Баррикадируйте! Живо! — Аякс навалился на дверь всем весом, чувствуя, как дерево прогибается под напором монстра. Ксавье и Энид принялись подтаскивать тяжелые ящики с оборудованием, возводя шаткую стену из металла и древесины.

Снаружи Хайд взревел от ярости. Послышался жуткий скрежет: когти монстра начали буквально раздирать обшивку. Щепки летели во все стороны, обнажая ночную тьму в образовавшихся дырах. Зловонное дыхание чудовища просачивалось сквозь щели вместе с ледяным ветром.

В глубине лаборатории, за защитными экранами, гудели сотни тысяч пчел. Это были не обычные насекомые — результат их совместных трудов с Пагсли. В темноте их брюшки пульсировали ядовито-синим светом, предвещая мощный электрический разряд.

Юджин упал на колени перед центральным вольером. Ему не нужны были пульты или провода. Он закрыл глаза и вытянул руки, пальцы его мелко дрожали. Его сознание мгновенно слилось с коллективным разумом роя. Пчелы внутри начали метаться, создавая низкий, вибрирующий гул, от которого закладывало уши.

Стена за их спинами с оглушительным треском проломилась. Хайд вогнал свою когтистую лапу в помещение, его пасть, полная кривых зубов, оказалась в считанных сантиметрах от плеча Аякса...

И вдруг свет исчез.

Но это не была обычная темнота. Густой, осязаемый черный туман, похожий на пролитую в воздухе тушь, мгновенно заполнил лабораторию. Он был настолько плотным, что ребята перестали видеть собственные руки. Туман не просто закрывал обзор — он поглощал все звуки, оставляя лишь звенящую, липкую тишину. Холод, исходящий от этой мглы, пробирал до костей, высасывая само желание сопротивляться.

В этой мертвой, вакуумной тишине снаружи раздался звук, от которого кровь застыла в жилах. Это не был рык охотника. Хайд издал протяжный, полный невыразимого, почти детского ужаса стон, который быстро перешел в хриплое, влажное бульканье. Послышался звук, будто что-то огромное и бесконечно тяжелое с силой вмяло монстра в землю. Хруст костей, напоминающий ломающиеся сухие сучья, разорвал тишину — и всё стихло.

Туман исчез так же внезапно, как и появился, словно втянувшись обратно в тени под стеллажами.

Свет неоновых ламп снова ударил по глазам, заставляя ребят зажмуриться. Они замерли, парализованные страхом, боясь даже вздохнуть. Юджин всё еще стоял с вытянутыми руками, его лицо было мертвенно-бледным, а на губах застыла немая молитва. Аякс осторожно отстранился от двери, которая теперь держалась лишь на честном слове.

Они медленно посмотрели наружу через зияющие проломы в стенах.

Перед входом, на измятой, почерневшей траве, лежало тело Хайда. Чудовище, которое еще минуту назад могло разнести здание в щепки, теперь напоминало пустую, высушенную оболочку. Кожа обтянула кости, словно старый пергамент, а в широко раскрытых глазах застыл такой запредельный ужас, какой не мог внушить ни один живой кошмар.

В лесу воцарилась гробовая тишина. Ни шороха, ни дыхания. Только тяжелое, давящее ощущение чужого присутствия медленно растворялось в ночи, оставляя после себя запах озона и горелой плоти.

— Что это было?.. — едва слышно прошептала Энид, не смея убрать когти.

Ксавье посмотрел на Юджина.

— Это была помощь, — хрипло ответил Ксавье, вытирая холодный пот. — Юджин, забирай рой. У нас есть оружие. Пока в лесу Юджин собирал свою гудящую армию, в самой академии Невермор время словно замедлилось, превращаясь в густой, липкий кошмар.

Двери главного зала распахнулись, и внутрь вошла Лариса Уимс. Но это была не та статная, уверенная в себе женщина, которую привыкли видеть ученики. Её безупречная прическа растрепалась, полы длинного пальто были испачканы в лесной грязи, а лицо приобрело оттенок погребального мела.

В её глазах всё еще стояла картина, которую она увидела у ворот: патрульная машина с выбитыми стеклами и тела офицеров из группы шерифа Рида. Они не просто погибли — они были растерзаны с такой звериной жестокостью, что даже видавшая виды директор на мгновение потеряла дар речи. Рид и его люди были мертвы, и защиты извне ждать не приходилось.

Уимс едва успела пересечь зал, как к её ногам метнулась быстрая тень. Вещь, едва не дымясь от бешеного бега, запрыгнул на ближайший стол перед Бьянкой, которая стояла вместе с Кентом и Дивиной.

Пальцы Вещи задвигались с невероятной скоростью, выстукивая дробь и описывая в воздухе знаки. Бьянка, чьё лицо становилось всё более суровым по мере «рассказа», переводила взгляд с Вещи на подошедшую Уимс.

— Директор, — голос Бьянки дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. — Вещь говорит, что Аддамсы в ловушке. Профессор Яго... он в башне. Он запускает машину, чтобы убить Пагсли и вернуть своего сына. И Хайды... они уже на пути сюда. Их много.

Уимс закрыла глаза на секунду, вдыхая запах озона, который принес с собой Вещь. Реальность обрушилась на неё всей тяжестью.

— Значит, мы — последняя линия обороны, — произнесла она, обращаясь к сиренам. — Слушайте меня внимательно. Если мы сейчас объявим об опасности, начнется давка. Паника убьет их быстрее, чем монстры.

Она сделала шаг к Бьянке, Кенту и Дивине, её голос стал стальным: — Мне нужно, чтобы вы использовали свой дар. Сейчас. Спойте так, как никогда не пели. Заставьте их подчиниться. Уведите всех в восточное крыло, в малый рыцарский зал. Там толстые стены и узкие окна.

Бьянка кивнула Кенту и Дивине. Они вышли в центр зала, прямо к сцене. Бьянка сняла свое ожерелье, позволяя силе сирены разлиться по жилам.

Первые ноты их песни прозвучали не как крик, а как нежный, потусторонний шепот, который мгновенно перекрыл грохот современной музыки. Танцующие ученики начали замирать один за другим. В их взглядах появилось странное, сомнамбулическое спокойствие. Подчиняясь чарующей мелодии, толпа, словно единый живой организм, медленно развернулась и послушно двинулась за сиренами к выходу из зала.

Как только последний ученик покинул ярко освещенное помещение, Уимс вместе с пришедшими в себя учителями и Вещью начали действовать.

— Заколачивайте всё! — скомандовала директор.

В ход пошли тяжелые дубовые скамьи, столы и декорации бала. Под руководством Уимс они баррикадировали массивные двери и занавешивали окна плотными гобеленами, чтобы скрыть свет.

Тишина, воцарившаяся в пустом, разгромленном зале, была оглушительной. И в этой тишине Вещь первым услышал то, чего они так боялись. Снаружи, за главными воротами, раздался первый удар тяжелого когтя о металл, а следом — многоголосый, жадный вой, от которого содрогнулись даже вековые камни Невермора.

Хайды пришли на бал.

Тени среди теней: Кровавая Жатва

Группа — Ксавье, Юджин, Аякс и Энид — неслась по склону, буквально вгрызаясь ногтями в каменистую почву холма. Юджин бежал в центре, прижимая к груди гудящий ящик с пчелиными зарядами, словно хрупкое сердце самой школы. Когда они выскочили на открытый скалистый гребень, перед ними разверзлась бездна ночного кошмара.

Картина внизу была апокалиптической. Десятки Хайдов — исполинских, покрытых сальной шерстью и слизью тварей — облепили стены Невермора. Они напоминали гигантских клещей, впившихся в каменную плоть академии. Ночь содрогалась от звука рвущегося металла и треска вековых дубовых дверей. Изнутри школы доносились крики, которые тут же обрывались захлебывающимся воем торжествующих зверей. Воздух пах железом, мокрой шерстью и скорой смертью.

Но вдруг сама реальность дала трещину.

Прямо перед главными воротами, отсекая основную стаю Хайдов от входа, из-под земли начал подниматься иссиня-черный туман. Он не стелился дымкой, он рос, словно живое, пульсирующее вещество, превращаясь в непроницаемую стену абсолютной тьмы. В самой сердцевине этой ледяной мглы проступили два силуэта.

Фигуры в длинных черных пальто и широкополых шляпах. Их одежда не колыхалась на ветру — её полы медленно растворялись в тумане, будто они сами были сотканы из дыма и сажи. У них не было лиц, не было кожи, не было ничего человеческого. Лишь глаза, горевшие ровным, багрово-красным пламенем, пронзали ночной мрак, словно раскаленные угли. От них веяло таким могильным, космическим холодом, что трава у их ног мгновенно покрылась инеем.

Хайды, ведомые первобытным инстинктом, почуяли новую добычу. Пятеро крупнейших самцов спрыгнули со стен и с оглушительным ревом бросились на незваных гостей. Ребята на холме застыли, парализованные ужасом. Они ожидали битвы, но то, что началось, было механической экзекуцией.

Тени двигались с хирургической, пугающей точностью. Одна фигура плавно скользнула навстречу Хайду. Зритель не увидел взмаха оружия — лишь короткую вспышку тьмы. Монстр замер на бегу, его огромные когти еще царапали воздух, но голова уже мягко отделилась от плеч и с глухим, мокрым стуком покатилась по гравию. Из обрубка шеи ударил фонтан черной, густой крови, окропив безучастный черный плащ незнакомца.

Второй незнакомец просто поднял руку в сторону другого зверя. Хайд, превосходивший его массой втрое, внезапно забился в конвульсиях прямо в воздухе. Раздался жуткий звук — звук лопающейся кожи и ломающихся ребер. Монстр буквально взорвался изнутри, превратившись в бесформенную груду разорванной плоти. Никакой красоты. Только чистая, концентрированная жестокость.

Внезапно одна из теней, не издав ни единого шороха, начала буквально «всасываться» в дверной проем школы, направляясь вслед за теми Хайдами, что уже прорвались в зал. Вторая осталась на площади, продолжая свою безмолвную жатву под аккомпанемент чавкающих ударов и предсмертных хрипов.

Ксавье увидел нечто, от чего его сердце едва не остановилось. Один из Хайдов — вожак стаи, чья морда была еще измазана кровью патрульных шерифа Рида — вдруг замер. Существо, не знавшее страха, внезапно поняло: перед ним не враг. Перед ним — Смерть. Хайд, жалко заскулив и поджав хвост, бросился бежать прочь от школы, в сторону башни.

Тень на площади даже не шелохнулась. Она стояла неподвижно, чуть склонив голову набок, будто наслаждаясь агонией страха, исходящей от жертвы. Прошло мгновение, и незнакомец сорвался с места. Он не бежал — он превратился в черную полосу, прорезавшую пространство.

— Кто это... что это... — голос Энид превратился в тонкий, едва слышный скулеж. Её волчья натура требовала бежать и прятаться, признавая власть этого высшего Хищника.

— Не смотрите! Смотрите на меня! — выкрикнул Ксавье, хватая Юджина за куртку. Его голос вернул друзей к реальности. — Нам нельзя здесь оставаться! В башню! Если Яго завершит ритуал, эти тени станут нашей последней проблемой!

Они рванули к башне, огибая площадь смерти. Когда до тяжелых ворот подножия оставалось всего пара десятков метров, ночную тишину разорвал душераздирающий, захлебывающийся вопль. Хайд-беглец был настигнут.

Они ворвались в башню в тот момент, когда сама реальность внутри её стен начала плавиться. Здание больше не было мертвым камнем — оно вибрировало, выло и пульсировало в такт дьявольской машине. Поднявшись на верхний ярус, ребята замерли, парализованные ужасом. Воздух здесь был таким густым от озона и запаха гари, что каждый вдох обжигал легкие.

В центре зала, в коконе из слепящего, ядовито-синего марева, бился в агонии Пагсли. Его тело выгибалось дугой, а крик давно сорвался на беззвучный, рваный хрип. Мортиша, Гомес и Уэнсдей были распяты в металлических креслах, опутанные проводами, словно венами самой машины. Видеть Гомеса — всегда такого страстного и непоколебимого — сломленным, с лицом, серым от нечеловеческого горя, было почти невыносимо.

Профессор Яго возвышался над пультом, словно безумный демиург. В стеклянных сосудах машины уже клубилась мерцающая, лишенная формы дымка — измученный дух Эдриана, вырванный из небытия. Оставался последний, самый страшный этап: выкачать искру жизни из Пагсли до конца и загнать в его опустевшую оболочку сущность мертвеца.

Уэнсдей, чье лицо превратилось в маску из белой кости и ледяной ярости, первой заметила друзей. Она видела Тайлера. Он больше не был человеком. Перед ней сидел Хайд — чудовищная гора мышц, чешуи и когтей, чье зловонное дыхание заставляло гаснуть свечи. Понимая, что монстр вот-вот учует их, она выкрикнула, вкладывая в слова всю свою ненависть:

— Сириус! Остановись! Ты думаешь, твой сын захочет такую жизнь? Он проклянет тебя за то, что ты сделал его трусливым паразитом в теле замученного ребенка! Он будет умирать каждую секунду, глядя на твои руки, по локоть испачканные в крови его сосуда!

Яго обернулся с ледяной, почти нежной ухмылкой, в которой не осталось ничего человеческого: — Он будет жить, Уэнсдей. А остальное — лишь цена, которую я готов заплатить. Тайлер... убей их. Всех.

Хайд сорвался с места с быстротой молнии. Ксавье, на ходу подхватив тяжелую трость Гомеса, попытался преградить ему путь. Но Хайд был стихией, чистым воплощением ярости. Одним ударом он отбросил Энид — она влетела в Аякса, и по залу разнесся сухой хруст ребер. Ксавье замахнулся снова, но когти монстра вошли в его грудь, как раскаленные ножи в масло. Кровь брызнула на холодный камень, и Ксавье рухнул на колени, прижимая руки к распоротой груди; его взгляд начал стремительно тускнеть, отражая синие вспышки машины.

Хайд уже занес лапу над Юджином, который, содрогаясь от рыданий и страха, пытался удержать рой электрических пчел под потолком. Смерть была в дюйме от мальчика, когда снизу, из темноты лестницы, раздался крик, полный такой нечеловеческой муки, что даже гул механизмов на мгновение стих.

— Тайлер! Сынок! Посмотри на меня! Это я!

В дверях стоял шериф Донован Галпин. Его форма была разорвана, лицо — в пыли и кровавых подтеках. Он смотрел на исполинское чудовище перед собой и видел не врага, не Хайда, а своего маленького мальчика, которому когда-то читал сказки и обещал, что всегда защитит.

Хайд замер. Огромная лапа с окровавленными когтями дрогнула. В бездонных, налитых кровью глазницах монстра на долю секунды проступила синева человеческих глаз. Маленький, испуганный Тайлер Галпин на миг выглянул из глубины своего проклятия.

— Тайлер, я здесь... — прошептал Донован, делая шаг вперед и протягивая пустую, дрожащую ладонь. — Пойдем домой. Хватит... Прошу тебя, сынок... Я должен был спасти тебя раньше, я так виноват перед тобой...

Раздался резкий свист, от которого заложило уши. Острый кусок старого ржавого прута, подхваченный телекинезом Яго, насквозь прошил грудь шерифа. Донован замер. Его глаза широко распахнулись, на губах выступила кровавая пена. Он не смотрел на профессора. До последней секунды он смотрел только на сына, пытаясь удержать в гаснущем взгляде любовь, а не боль.

— Какая тошнотворная, сентиментальная дрянь, — Яго с отвращением дернул плечом, даже не глядя на жертву.

Хайд издал звук, который разорвал сердца всем присутствующим. Это не был рык зверя. Это был тонкий, захлебывающийся, абсолютный человеческий вопль ребенка: «Па-па...». Тайлер бросился к отцу, его когти скрежетали по камню, но Галпин уже оседал на пол, его жизнь вытекала вместе с темной кровью. В этот миг Тайлер Галпин умер внутри монстра окончательно. Осталась только пустота и ярость, превосходящая человеческое понимание.

Хайд бросился на Яго. Он летел вперед, готовый разорвать профессора на куски, даже если это будет стоить ему жизни. Но Яго лишь лениво вскинул руку. Невидимая сила сковала монстра в воздухе, отрывая от пола. Хайд рычал, захлебываясь слюной, его когти бессильно полосовали воздух в сантиметрах от лица Яго.

— Ты — бесполезный инструмент, Тайлер, — сухо бросил профессор. — Такой же дефектный, как и твой отец. Раздался короткий, сухой хруст — звук ломающегося позвоночника, похожий на треск сухой ветки. Огромное тело Хайда обмякло и с глухим, тяжелым стуком упало к подножию машины, прямо к ногам умирающего Донована. Лапа Тайлера, уже начавшая медленно, мучительно принимать человеческий облик, бессильно легла рядом с рукой отца. Они лежали вдвоем, две жертвы одного безумия, наконец обретя покой в крови друг друга.

Яго рванул главный рычаг. — Начали! — закричал он, и ослепительный луч энергии ударил в грудь Пагсли.

Но в этот момент Юджин, чей крик слился с жужжанием сотен тысяч крыльев, направил весь свой гнев и горе вниз. Электрический рой пчел-бомб, пульсируя ядовитым светом, врезался в сердце машины — в главный распределительный щит. Пагсли, чьи глаза уже начали закатываться, увидел эту вспышку. На его истерзанном лице промелькнула слабая, торжествующая улыбка Аддамса: — Бам...

Взрыв был оглушительным. Профессора отбросило ударной волной. Аякс, едва держась на ногах и превозмогая боль в ребрах, вскочил, сорвал шапку и впился взглядом в лицо Яго, пока тот пытался подняться. На глазах у всех плоть профессора начала стремительно сереть, покрываясь трещинами холодного гранита. Его лицо застыло в вечном, беззвучном вопле ужаса — он стал памятником своему собственному поражению.

Энид, рыча от ярости, когтями рвала цепи на Уэнсдей и Мортише. — Уходим! Быстрее! Всё сейчас взлетит на воздух! — выкрикнул Гомес, подхватывая на руки потерявшего сознание Пагсли.

Аякс и Гомес, задыхаясь от едкого химического дыма, подняли окровавленного Ксавье. Они бежали по шатающейся, рушащейся лестнице вниз, в то время как за их спинами синее пламя пожирало всё: оборудование, записи и тела тех, кто стал невольным участником этой трагедии.

Они выскочили из ворот башни и отбежали на безопасное расстояние, когда само небо раскололось от финального взрыва. Старое строение сложилось внутрь себя, превращаясь в кучу пылающего щебня. Галпины — отец, который так и не успел искупить вину, и сын, который так и не смог стать свободным — остались там, под завалами своего общего кошмара.

Ребята и Аддамсы стояли на траве, глядя на то, как пепел оседает на их одежду, словно серый снег. В предрассветном небе башня Яго перестала существовать, оставив в душе каждого дыру, которую не затянет никакое время. Гомес прижал к себе Пагсли, Мортиша положила руку на плечо Уэнсдей, а Энид просто плакала, закрыв лицо руками, понимая, что в этой битве они победили, но цена этой победы останется на их совести навсегда.

На горизонте затеплилась узкая, болезненно-желтая полоса. Первые лучи рассвета, холодные и безразличные, начали пробиваться сквозь пепел и дым, осевший над лесом. Вдалеке, со стороны города, послышался надрывный, многоголосый вой сирен — это подкрепление, вызванное еще до того, как связь была окончательно оборвана, наконец приближалось к эпицентру кошмара.

Группа ребят и Аддамсы, пошатываясь и поддерживая друг друга, вышли на открытую площадь перед Невермором. Они еще не успели оправиться от того, что произошло в башне, как новый вздох ужаса застрял у них в горле.

Вся территория перед школой была усеяна телами. Десятки Хайдов — тех самых несокрушимых монстров, что еще час назад вгоняли в трепет всю округу — лежали бездыханными. Но страшнее всего было то, как они погибли. Это не было похоже на честный бой. У одних головы были отделены от плеч с пугающей хирургической точностью, другие превратились в иссохшие, выпотрошенные оболочки, словно из них выкачали саму суть жизни. На их мордах, застывших в предсмертной судороге, запечатлелся запредельный, потусторонний ужас.

Ксавье, чья рубашка превратилась в кровавое месиво, осел на траву. Юджин всё еще сжимал пустой ящик, его взгляд был устремлен в пустоту.

В этот момент на площадь с визгом тормозов ворвались полицейские машины. Отряды спецназа и офицеры, выскочившие из автомобилей с оружием наперевес, замерли на месте. Тишина, нарушаемая лишь треском догорающей башни и воем сирен, давила на перепонки. На лицах опытных полицейских проступил первобытный страх.

— Боже милостивый... — прошептал один из офицеров, опуская пистолет. Он едва не споткнулся о вывернутую наизнанку тушу Хайда.

— Вызовите скорую! — надрывно скомандовал новый шериф, приходя в себя. — Срочно! Всех медиков сюда!

Он на мгновение замер перед телом одного из Хайдов, не понимая, какая сила могла сотворить такое с этим существом.

— Обыщите школу! — продолжал он, указывая на разбитые окна Невермора. — Ищите выживших! Господи, что здесь, черт возьми, произошло?!

Шериф подбежал к Гомесу и Мортише, которые прижимали к себе измученного Пагсли. Его взгляд метался от дымящихся руин башни к изуродованным трупам монстров и, наконец, к израненным подросткам.

— Кто это сделал? — он обвел рукой поле бойни. — Кто смог уничтожить целую стаю этих тварей за одну ночь?

Уэнсдей медленно подняла голову. Её взгляд был направлен на восток, где солнце окончательно разрывало ночные тени. В этом свете она выглядела бледнее обычного, а в её глазах отражалась тяжелая, горькая правда.

— Ночь забрала тех, кто был её частью, шериф, — тихо произнесла она, и её голос прозвучал как надгробная речь. — Не задавайте вопросов, на которые не захотите знать ответы. Радуйтесь, что вы увидели рассвет.

Шериф промолчал, не зная, что ответить этой странной девочке. Он лишь смотрел, как врачи подбегают к Ксавье и Энид, как Уимс выходит из ворот школы, опираясь на сирен, и как над лесом Невермора впервые за долгое время воцаряется тишина.

Башня Яго превратилась в пепел. Семья Галпин исчезла навсегда. Зло было повержено, но шрамы, оставленные этой ночью, навсегда изменили каждого, кто сумел выжить.

Лучи солнца, холодные и резкие, прорезали предрассветную дымку, выхватывая из темноты очертания разрушенной башни. В воздухе стояла мертвая тишина, которую лишь изредка нарушал треск оседающих камней. Где-то вдали завыли сирены — подкрепление полиции и скорые наконец-то приближались к Невермору, но их звук казался приглушенным и нереальным.

Территория перед главными воротами академии превратилась в морг под открытым небом, где хаос ночи сменился методичной и пугающей деятельностью живых. Желтые ленты с надписью «CRIME SCENE», натянутые между обломками каменных горгулий и стволами вековых дубов, безумными зигзагами пересекали площадь, хлопая на холодном ветру с резким, сухим звуком. Внутри этого импровизированного периметра работали криминалисты в белых защитных комбинезонах, которые на фоне истерзанной, почерневшей земли выглядели как призрачные фигуры, высадившиеся на враждебную планету.

Тела Хайдов, сваленные в причудливые и страшные груды, вызывали у инспекторов не просто профессиональный интерес, а настоящий суеверный ужас. Патологоанатомы, повидавшие на своем веку немало жестокости, в растерянности переглядывались, не в силах объяснить увиденное. Раны на телах монстров были настолько ровными, будто плоть и мощные кости разделял невесомый лазер, а не стальное лезвие. Срезы блестели в утреннем свете, как полированный обсидиан, и, что пугало экспертов больше всего, вокруг практически не было крови — она словно испарилась или была выпита самой землей в момент удара. Баллистики с металлоискателями тщетно прочесывали каждый сантиметр радиуса, но не находили ни гильз, ни частиц свинца, ни малейших следов пороха. Единственной уликой был застывший в огромных желтых глазах чудовищ запредельный, почти человеческий ужас, заставлявший даже самых суровых детективов отводить взгляд.

Внутри замка обстановка была не менее гнетущей и болезненной. Величественный главный зал, еще вечером сиявший серебром и неоном «Вороньего Раута», теперь напоминал место крушения поезда. Растоптанные гирлянды из черных перьев и обрывки шелковых лент свисали со сводов рваными лоскутами, похожими на погребальные саваны. Пол был покрыт слоем серой липкой грязи, в которую впечатались конфетти и осколки хрустальных бокалов, противно хрустевшие под тяжелыми ботинками полицейских. В углу сиротливо лежала брошенная кем-то виолончель с перебитыми струнами, её гриф напоминал сломанную шею птицы, застывшую в немом крике.

Инспекторы из штата Вермонт, присланные на подкрепление, работали с лихорадочной нервозностью. Они опрашивали свидетелей за банкетными столами, и их карандаши то и дело замирали над бланками протоколов. Показания учеников звучали для официальных лиц как бред сумасшедшего: «черный туман», «красные искры в пустоте», «смерть без звука». Старшие следователи хмурились, до боли протирали очки и снова переспрашивали, надеясь услышать хоть что-то логичное, но привычная логика покинула стены Невермора вместе с последним вздохом Хайда.

Тяжелый, удушливый запах спирта и йода в лазарете Невермора смешивался с металлическим привкусом страха, который всё еще не выветрился из легких выживших. Высокие сводчатые окна начали медленно наливаться бледным, трупно-серым светом рассвета. Это утро не принесло тепла: холодные лучи пробивались сквозь туман, подсвечивая пылинки, кружащиеся над койками, и заставляя лица пострадавших казаться еще более восковыми. Сине-красные блики полицейских машин снаружи теперь выглядели тусклыми и неуместными на фоне наступающего хмурого дня.

В самом центре этого стерильного хаоса, на залитой светом бестеневых ламп койке, лежал Ксавьер. Его грудь, перечеркнутая глубокими, рваными бороздами от когтей хайда, была туго стянута слоями марли, через которые всё равно проступали зловещие алые пятна, похожие на жуткие цветы. Двое врачей в окровавленных халатах лихорадочно хлопотали над ним: один менял капельницу с мутным седативным раствором, другой проверял дренажные трубки, которые тихо похлюпывали, отводя лишнюю кровь. Ксавьер находился в глубоком забытьи — ударная доза обезболивающих выбила его из реальности. Его веки дрожали, а губы были плотно сжаты, словно он даже во сне пытался сдержать крик.

Чуть дальше, привалившись к стене и стараясь не делать глубоких вдохов, сидел Аякс. Его торс был плотно обмотан эластичными бинтами, фиксирующими сломанные ребра. Каждое микродвижение отдавалось в его глазах вспышкой боли, но он не выпускал ладонь Энид, чьи пальцы были перепачканы в земле и засохшей крови. Сама Энид, закутанная в колючее казенное одеяло, выглядела пустой оболочкой — её яркие волосы слиплись от грязи, а взгляд был прикован к грязным половицам, по которым медленно ползли тени.

Пагсли лежал на соседней койке, неестественно тихий. Его глаза были широко открыты, он смотрел на сводчатый потолок, и в этом взгляде читалось оцепенение человека, увидевшего то, что не предназначено для детских глаз. Рядом с ним, словно две черные колонны, застыли Гомес и Мортиша. Гомес нежно сжимал плечо жены, его обычная эксцентричность сменилась суровым, почти военным спокойствием. Мортиша же, чье лицо оставалось непроницаемой маской, лишь изредка переводила взгляд с раненого сына на Ксавьера, словно оценивая тяжесть нависшего над ними рока.

Уэнсдей стояла в стороне от всех, прислонившись к холодному камню дверного проема. Её руки были плотно скрещены на груди, а пальцы так сильно впивались в предплечья, что костяшки побелели. Она смотрела на суету врачей вокруг Ксавьера, и в её груди вдруг зашевелилось нечто чужеродное — острое, колючее переживание, похожее на прикосновение ледяной иглы. Это было неожиданное, раздражающее беспокойство за того, кто едва не погиб, ввязавшись в её личную войну. Она заставила себя не отводить взгляд от его окровавленных бинтов, фиксируя в памяти каждое мгновение этого утра, пропитанного запахом поражения и серым светом зари.

Шериф Рид, раздраженно захлопнув блокнот, сделал шаг к Уимс, чья высокая фигура на фоне рассветного окна казалась черным силуэтом. — Я повторю вопрос для тех, кто еще может соображать, — хрипло произнес шериф, кивнув в сторону Юджина. — На поляне настоящая бойня. Хайды не просто нейтрализованы, они уничтожены с какой-то запредельной жестокостью. Вы утверждаете, что не видели нападавшего?

— Был только туман, шериф, — тихо, но твердо отозвался Юджин, поправляя сползающие очки. Его голос дрожал от усталости. — Черный, непроглядный дым, который пах старой, ржавой сталью. Он двигался быстрее, чем кто-либо из нас мог заметить. Как будто сама тьма ожила, чтобы закончить этот бой.

Рид перевел взгляд на Уэнсдей, пытаясь найти в её лице признаки лжи, но рассветный свет лишь подчеркивал её ледяное безразличие. В этот момент дверь лазарета скрипнула, и в палату зашел Ларч; его тяжелые шаги отозвались гулким эхом в тишине просыпающейся школы, окончательно ставя точку в этой бесконечной ночи.

Шериф Рид, так и не дождавшись от свидетелей ничего, кроме описания «черного тумана», раздраженно убрал блокнот и, бросив последний тяжелый взгляд на бледного Ксавьера, направился к выходу. Тяжелые двери лазарета захлопнулись за ним, оставив выживших в звенящей тишине рассвета.

Директор Уимс, чье лицо в холодном утреннем свете казалось серым и изможденным, повернулась к девушкам.

— Энид, Уэнсдей, — её голос был лишен привычной стальной уверенности. — Вам обеим нужно в общежитие. Постарайтесь... если это возможно, поспать.

Энид, всё еще дрожащая от пережитого шока, нехотя выпустила руку Аякса. Она наклонилась к нему и мягко, почти невесомо коснулась его губ прощальным поцелуем, в котором было больше отчаяния, чем нежности. Аякс лишь слабо сжал её ладонь в ответ, поморщившись от боли в сломанных ребрах.

Уэнсдей не двигалась. Её взгляд был прикован к Ксавьеру. Он лежал неподвижно, погруженный в медикаментозный сон, и в этом сером свете казалось, что жизнь едва теплится в нем под слоями окровавленной марли. В её голове и внутри кололо то самое новое, незваное чувство. Она задержала на нем взгляд на секунду дольше, чем позволяло приличие, прежде чем резко развернуться и выйти вслед за Энид. Больничное крыло было погружено в стерильный полумрак, нарушаемый лишь ритмичным пульсом медицинских приборов. Гомес и Мортиша, убедившись, что Пагсли в безопасности, покинули палату — их ждал тяжелый разговор с директором Уимс, чья фигура в этот час казалась единственной преградой между школой и нарастающим гневом властей.

Адамсы и Ларисса Уимс направились в сторону административного корпуса. Школа была пугающе пуста; только эхо их шагов отражалось от стен, хранивших следы недавней бойни. Когда они проходили мимо того места, где еще час назад на залитых кровью плитах лежало изуродованное тело Хайда, Мортиша внезапно замерла.

Она закрыла глаза и глубоко, тяжело вздохнула, словно пытаясь впитать сам воздух, пропитанный эссенцией насилия и древней магии. Уимс и Гомес остановились рядом. Гомес замер, не сводя с жены тревожного взгляда, а Ларисса лишь молча наблюдала, зная о чувствительности Мортиши к остаточной энергии.

Мортиша стояла так несколько мгновений, её пальцы едва заметно дрожали в воздухе, словно она касалась невидимых нитей.

— Как странно… — прошептала она, и её голос был холоднее утреннего тумана.

— Что ты чувствуешь, дорогая? — вкрадчиво спросил Гомес, делая шаг к ней.

Мортиша открыла глаза; в их глубине застыло странное выражение — смесь узнавания и глубокого, древнего опасения. Она не ответила, лишь бросила быстрый взгляд на Уимс, и они молча вошли в кабинет директора. Тяжелая дубовая дверь отсекла их от коридора, где всё еще витал едва уловимый запах ржавой стали и старой магии.

В кабинете директора царил полумрак, разбавляемый лишь первыми, болезненно-желтыми лучами солнца, пробивающимися сквозь узкие окна. Запах дорогого табака и старой бумаги не мог заглушить металлический привкус, который, казалось, преследовал их со двора. Ларисса Уимс тяжело опустилась в свое кресло, даже не потрудившись предложить гостям сесть. Её взгляд был прикован к Мортише.

— Что ты почувствовала там, на месте гибели Хайда? — голос Уимс прозвучал глухо, с надрывом. — Кто или что способно на такую... хирургическую жестокость? Я видела много темных даров, Мортиша, но это не было похоже на обычную схватку изгоев.

Мортиша стояла у окна, её тонкий силуэт казался вырезанным из черного бархата. Она медленно повернула голову, и в её глазах отразилась глубокая, холодная задумчивость.

— Я никогда не испытывала ничего подобного, Ларисса, — тихо произнесла она, и каждое слово ложилось в тишине кабинета, как надгробная плита. — Та тьма, что осталась на камнях... она была странной. Словно она была искусственной, сотворенной чьей-то волей, и в то же время пугающе чистой. В ней не было ярости хайда или хаоса зверя. Только пустота. Абсолютная и ледяная.

В кабинете повисло тяжелое, давящее молчание. Гомес, стоявший за спиной жены, замер, не сводя с неё глаз. Даже он, знаток самых изысканных ужасов, почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Чистая тьма? — переспросила Уимс, нахмурившись. — Это невозможно. Любая магия оставляет след личности того, кто её применил.

Мортиша медленно отошла от окна, её пальцы коснулись края стола.

— Хм… — она прикрыла глаза, словно заново проживая тот краткий миг на месте бойни. — Хотя… нечто подобное, почти неуловимое и призрачное, я уже ощущала.

Она сделала паузу, и Уимс подалась вперед, затаив дыхание.

— В присутствии Александра Блэка и Анны Вайт, — закончила Мортиша.

Слова Мортиши о «чистой пустоте» Блэка и Анны продолжали вибрировать в воздухе, словно невидимый камертон. Ларисса Уимс ничего не ответила. Она лишь медленно закрыла глаза, пытаясь осознать, что опасность, которую она только что признала, уже пустила корни в самом сердце её академии.

Тишина кабинета стала невыносимой, и вскоре Мортиша с Гомесом, обменявшись с директрисой коротким, полным скрытого смысла взглядом, бесшумно покинули комнату, оставив Лариссу наедине с её мыслями и призраками прошлого.

Прошло несколько часов. Золотистый свет утра сменился суетой, которую Невермор не видел десятилетиями. Академия, всегда бывшая закрытым убежищем, внезапно распахнула свои двери для тех, кого Уимс презирала больше всего — для внешнего мира с его протоколами и вспышками камер.

Директор Лариса Уимс стояла у камина, высокая и неподвижная, словно статуя, высеченная из холодного мрамора. Её безупречный наряд был помят, на рукаве темнело пятно копоти, но спина оставалась прямой, как струна. Побелевшие костяшки пальцев, сжимавших край мантии, выдавали её внутреннюю бурю, но лицо хранило маску каменного спокойствия.

Она наблюдала, как по замку снуют фотографы со вспышками, санитары с носилками и чиновники в строгих костюмах, которые уже начали лихорадочно соображать, как замять этот инцидент мирового масштаба. Весь замок был пропитан тяжелым, въедливым запахом озона, жженой шерсти и того самого металлического холода, который, казалось, впитался в древнюю древесину панелей и навсегда остался в легких выживших, оставляя на языке горький привкус пепла.

, Миновав задыхающиеся от ужаса коридоры, где каждый угол теперь был помечен желтой лентой или ослепляющей вспышкой криминалистической камеры, Уэнсдей и Энид наконец оказались в своей комнате

Свинцовое утро медленно, словно нехотя, просачивалось сквозь витражные окна Невермора. Его тусклый свет не приносил облегчения, он лишь обнажал масштаб ночных разрушений, превращая кошмар в серую и осязаемую реальность. Миновав задыхающиеся от ужаса коридоры, где каждый угол теперь был помечен желтой лентой или ослепляющей вспышкой криминалистической камеры, Уэнсдей и Энид наконец оказались в своей комнате.

Как только тяжелая дверь отрезала их от внешнего безумия, Энид, лишенная последних сил, рухнула на кровать. Она лежала неподвижно, уткнувшись лицом в подушку. Слезы катились по её щекам непрерывным потоком, оставляя темные пятна на одеяле, но она даже не пыталась их смахнуть. Это не был просто испуг — это было полное истощение души, измученной борьбой с чем-то темным и необъяснимым, что пробудилось в лесу.

Уэнсдей, чье лицо оставалось неподвижной бледной маской, не спеша подошла к подруге. Она тихо присела на край матраса, и само её присутствие — холодное и стабильное — стало для Энид единственной точкой опоры в этом рушащемся мире.

В вязкую тишину комнаты ворвался короткий стук. Не дожидаясь приглашения, дверь медленно распахнулась, и на пороге возникла Анна Вайт. Она всё еще была в том самом бальном платье. Тяжелый шелк, расшитый камнями, теперь выглядел чужеродно среди утренней серости, а его подол, испачканный в пыли, шуршал по полу, словно чешуя змеи. Анна выглядела пугающе безупречной, принеся с собой запах озона и металлического холода.

— Хотела убедиться, что вы в порядке, — произнесла она. Её голос, чистый и лишенный усталости, мгновенно заполнил пространство.

Она неторопливо подошла к кровати и посмотрела на рыдающую Энид. В её взгляде читалось глубокое, почти пугающее знание сути вещей.

— Понимаю, это больно, — негромко произнесла Анна. — Но не надо с ней бороться, Энид. Надо её принять. Эту дорогу ты должна пройти сама, шаг за шагом. Но я могу немного облегчить твой путь.

Анна медленно протянула руку. Словно под гипнозом, Энид коснулась её ладони. В ту же секунду воздух в комнате словно зазвенел. Дрожь, сотрясавшая плечи Энид, утихла. Жгучая боль в её груди начала растворяться, уступая место ледяному спокойствию. Слезы мгновенно высохли.

— Кто ты такая на самом деле? — тихий, лишенный эмоций голос Уэнсдей разрезал тишину. Она не шелохнулась, но её взгляд, острый как скальпель, был прикован к Анне. — Твои методы «лечения» пахнут чем-то более древним, чем эта школа.

Анна выпрямилась, на мгновение встретившись взглядом с Уэнсдей, но оставила вопрос без ответа. Вместо этого она чуть склонила голову набок.

— Я зашла еще сказать вам, что с мальчиками всё будет хорошо. Аякса уже отпустили, он в своей комнате. Ксавьер идет на поправку; его раны заживают с поразительной скоростью, словно плоть сама стремится срастись. Сейчас с ним Александр.

Анна сделала паузу, и её голос стал чуть мягче, когда она заговорила о брате Уэнсдей:

— С Пагсли тоже всё будет хорошо. Как это ни странно, но та машина не навредила ему. Напротив, она послужила катализатором, ускорив то, что должно было открыться лишь через пару лет. Его дар.

Уэнсдей почувствовала, как внутри всё напряглось. Упоминание дара Пагсли и таинственной машины в одном контексте открывало перед ней бездну новых вопросов. Но Анна уже не собиралась давать объяснений.

Она развернулась, направляясь к выходу. Её платье в последний раз мазнуло по дверному косяку, но у самого порога она замерла, обернувшись через плечо.

— Уэнсдей, Ксавьер уже второй год рискует своей жизнью ради тебя, — произнесла она, и в её голосе зазвучал металл. — На твоем месте я бы очень серьезно об этом задумалась.

Дверь закрылась с негромким щелчком, оставив Уэнсдей в окружении звенящей тишины и мыслей о Пагсли, Ксавьере и о той цене, которую им всем еще предстоит заплатить за это утро.

Тишина, оставшаяся после ухода Анны, была почти осязаемой. Энид медленно села на кровати, коснувшись кончиками пальцев своей ладони, которой только что касалась Вайт. Кожа всё еще хранила странное покалывание, но та разрывающая изнутри боль действительно исчезла, оставив после себя лишь легкое онемение.

Дрожащими руками Энид потянулась к тумбочке и взяла телефон. Экран вспыхнул, освещая её бледное лицо. Она начала быстро, сбивчиво печатать сообщение Аяксу, надеясь получить хоть какое-то подтверждение того, что мир всё еще стоит на месте.

Уэнсдей не сводила взгляда с закрытой двери, словно пытаясь прожечь в ней дыру своим ледяным взором.

— Она излечила тебя, Энид, — не оборачиваясь, произнесла Уэнсдей. Её голос звучал как сухой шелест страниц старого фолианта. — Точно так же, как Александр Блэк «убрал» твои страхи.

Энид замерла, её пальцы застыли над клавиатурой. Она подняла глаза на подругу, и в них отразилось смятение, смешанное с нарастающим подозрением.

— О чем ты? — Энид сглотнула, чувствуя, как спокойствие, подаренное Анной, начинает казаться ей чем-то чужеродным и искусственным. — Уэнс, это было... это было похоже на магию, но какую-то другую. Холодную.

Уэнсдей наконец повернулась к ней. В её глазах не было сочувствия, только холодный аналитический расчет.

— Это не просто магия. Это вмешательство в саму природу вещей. Блэк в поместье вел себя так, будто он хозяин жизни и смерти, а теперь Анна... Она говорит о Пагсли и его «даре» так, словно сама приложила к этому руку. Они действуют слаженно, как два хирурга над одним пациентом.

Энид отложила телефон, сообщение Аяксу так и осталось недописанным. Она обхватила себя руками, чувствуя, как по комнате вновь потянуло тем самым металлическим холодом.

— Кто они такие, Уэнсдей? — прошептала она, и в её голосе зазвучал настоящий, неподдельный страх. — Александр и Анна. Они не просто новые ученики или гости. От них веет чем-то... чего не должно быть в этом мире.

Уэнсдей подошла к окну и посмотрела на туман, окутывающий Невермор.

— Именно это мне и предстоит выяснить, — отрезала она. — Но одно я знаю точно: их появление — не случайность. И если Пагсли стал частью их игры, им придется познакомиться с методами семьи Аддамс гораздо ближе, чем они рассчитывают

Больничное крыло было погружено в стерильный полумрак, нарушаемый лишь ритмичным пульсом медицинских приборов. В палате остались трое: Александр Блэк, возвышавшийся у окна подобно темному изваянию, Пагсли, который с пугающим спокойствием перебирал детали какого-то механизма, и Ксавьер.

Ксавьер полулежал на подушках, его взгляд был устремлен куда-то сквозь потолок. Серебристые линии на его коже мерцали в такт дыханию, а раны стягивались с неестественной быстротой. Он криво усмехнулся, и в этой усмешке было больше горечи, чем боли.

— Отец даже не позвонил, — голос Ксавьера звучал глухо, срываясь на хрип. — Весь замок стоит на ушах, новости о нападении уже наверняка во всех заголовках... А от него — ни слова. Видимо, ему окончательно плевать, выживу я в этой мясорубке или нет.

Александр Блэк медленно повернул голову. Его холодные глаза, казалось, видели не просто юношу на больничной койке, а саму структуру его судьбы.

— Ты не прав, Ксавьер, — произнес он, и в его низком голосе прозвучала сталь, не терпящая возражений.

Ксавьер вздрогнул от неожиданности и удивленно посмотрел на Блэка. Он привык к его холодности, но не к защите своего отца. Блэк сделал шаг к кровати, его черное пальто едва заметно качнулось, обдавая палату запахом озона.

— Я уже устал это повторять, — продолжил Александр, и в его интонации проскользнуло легкое, почти отеческое раздражение. — Ваша главная проблема в том, что вы совершенно не интересуетесь тем, как на самом деле работают ваши силы. Вы пользуетесь ими как игрушками, не понимая механики мироздания.

Ксавьер нахмурился, пытаясь осознать, к чему клонит Блэк. Тот остановился у самого изножья кровати, сложив руки за спиной.

— Твой отец — сильный медиум, Ксавьер. Один из сильнейших в своем поколении. И я более чем уверен: он видел будущее. Твое будущее. Он знал об этой ночи, о машине и о том, что должно произойти здесь.

— Если он знал, то почему не предупредил? — вырвалось у Ксавьера. — Почему не помог?

— Именно потому, что он видел результат, — отрезал Блэк. — Он понимал: события должны идти своим чередом. Малейшее вмешательство, один звонок, одно слово предостережения — и нить судьбы бы оборвалась. Чтобы не изменить предначертанное, он выбрал самую тяжелую тактику для отца. Тактику невмешательства. Его молчание — это не безразличие. Это его способ гарантировать, что ты останешься в живых и пройдешь этот путь сам.

Александр на мгновение замолчал, переводя взгляд на Пагсли, чьи руки двигались с невероятной, почти машинной точностью. Брат Уэнсдей сидел на соседней койке, полностью погруженный в свою работу. На секунду он перестал крутить механизм и поднял голову. В его глазах отразился холодный блеск металла, но он ничего не сказал, снова возвращаясь к своему занятию.

В палате воцарилась тишина, наполненная тяжелым осознанием: этот рассвет изменил их навсегда. Ксавьер закрыл глаза, пытаясь примириться с мыслью, что за ледяным молчанием отца скрывалась не пустота, а непосильное знание.

Дверь за Анной Вайт закрылась, оставив после себя лишь шлейф озона и тяжелое, липкое молчание. Уэнсдей еще несколько секунд смотрела на поцарапанное дерево створки, чувствуя, как слова Анны о Пагсли и Ксавьере ядовитыми иглами впиваются в мозг. Энид, погруженная в искусственный покой, уже не могла быть собеседником — она замерла на кровати, словно сломанная кукла, которой временно починили механизм.

Поняв, что оставаться в четырех стенах больше невозможно, Уэнсдей резко развернулась. Ей не нужны были слова утешения, ей нужны были доказательства. Она вышла в коридор, где серое утро уже полностью вступило в свои права, обнажая разруху и хаос. Миновав посты чиновников и заградительные ленты, она направилась туда, где, по словам Анны, сейчас вершилась новая история их жизней.

Уэнсдей вошла в больничное крыло бесшумно, словно сама была одной из теней, сгустившихся в углах после ночной резни...

Уэнсдей вошла в больничное крыло бесшумно, словно сама была одной из теней, сгустившихся в углах после ночной резни. В коридорах еще слышались отголоски суеты, но здесь, за тяжелыми дверями, царило пугающее, наэлектризованное безмолвие. Запах антисептиков перемешивался с едким, колючим ароматом озона — воздух был настолько заряжен, что кожа ощущала легкое покалывание.

Александра Блэка в палате уже не было, но его незримое присутствие всё еще давило на пространство.

Она сразу увидела Пагсли. Брат сидел на соседней койке, полностью ушедший в себя. Между его пальцев, которыми он перебирал внутренности разобранного прибора, с сухим треском плясали живые, бледно-голубые разряды. Это не было статическое электричество; молнии послушно вились вокруг его ладоней, запитывая механизм без всяких проводов. Пагсли не поднимал головы, он словно прислушивался к новому ритму собственного сердца, который теперь отдавался гулом энергии во всем теле. Его электрокинез, раньше проявлявшийся лишь редкими искрами, теперь превратился в мощный, пульсирующий поток.

Уэнсдей перевела взгляд на Ксавьера. Тот полулежал, опершись на подушки. Его кожа казалась почти прозрачной в холодном утреннем свете, а рваные раны на груди чудесным образом затянулись, оставив после себя лишь ровные серебристые шрамы.

— Ты пришла? — негромко спросил Ксавьер. В его голосе не было удивления, только глубокая, выматывающая усталость и какая-то новая, холодная осознанность.

Уэнсдей подошла к его кровати, остановившись в паре шагов. Она внимательно изучала его лицо, ища следы того безумия, что творилось в лесу.

— Я пришла увидеть факты, Ксавьер. И пока факты говорят о том, что эта школа перестала быть безопасным местом, даже по моим меркам.

Ксавьер приподнялся, морщась от резкого движения, и его взгляд переместился на Пагсли, чьи руки в этот момент осветили палату мертвенно-белой вспышкой.

— Блэк был здесь до тебя, — Ксавьер сглотнул, и его голос стал жестче. — Он просветил меня насчет моего отца. Сказал, что Винсент всё видел. Каждую секунду той бойни. И он не пошевелил и пальцем. Просто смотрел из своего особняка, как меня калечат, потому что не хотел «менять линию будущего».

Уэнсдей замерла. Её аналитический ум мгновенно обработал информацию. Если Винсент Торп, медиум такой силы, выбрал молчание, значит, он знал, что эта ночь — необходимый этап. Или он просто боялся того, что должно пробудиться.

— Блэк назвал это «тактикой невмешательства ради исхода», — продолжил Ксавьер с болезненной усмешкой. — Он уверен, что отец знал о машине. Знал, что произойдет со мной... и с твоим братом.

Уэнсдей медленно повернулась к Пагсли. Электрокинез брата теперь вибрировал в самом воздухе, заставляя лампы над головой мелко мерцать.

— Его дар всегда был лишь искрой, — Уэнсдей сделала шаг к брату, чувствуя, как металлический холод в воздухе усиливается. — А теперь он едва сдерживает шторм. Та машина не просто ускорила его развитие. Она сломала барьеры, которые наша семья выстраивала поколениями.

Она снова посмотрела на Ксавьера, понимая, что слова Блэка об отце стали для него более глубокой раной, чем те, что оставили Хайды.

— Блэка здесь больше нет, — тихо произнесла Уэнсдей, — но он оставил после себя руины нашей прежней жизни. Нам нужно понять, Ксавьер, какую цену они с Анной планируют затребовать за это «спасение».

Ксавьер на мгновение замолк, вслушиваясь в сухой треск электричества, исходящий от кровати Пагсли. Он подался вперед, понизив голос до шепота, словно сами стены лазарета могли подслушивать их разговор.

— Бьянка заходила сюда до тебя, — произнес он, и в его глазах блеснула тревога, которую он больше не пытался скрыть. — Она сказала странную вещь. Когда в школе начался этот ад и все баррикадировались в бальном зале, Блэка и Анны там не было. Никто не видел, куда они исчезли. Но как только приехала полиция и всё стихло... они словно материализовались из ниоткуда. Просто вышли из теней, как будто всё это время стояли за спинами у копов.

Уэнсдей не перебивала. Её взгляд застыл на одной точке, а мозг уже выстраивал хронологию событий, заполняя пустоты, которые оставили официальные отчеты.

Ксавьер внимательно посмотрел на неё, пытаясь уловить хоть какую-то реакцию на её бледном, непроницаемом лице.

— Уэнсдей, — он запнулся, словно сам боялся веса собственного предположения. — Те существа в лесу... Хайды. Полиция говорит о «неизвестном оружии» или массовом разрыве внутренних органов. Но ты видела, что там осталось. Ты видела их тела. Думаешь, то, что убило Хайдов — это действительно были Анна и Блэк?

Уэнсдей медленно перевела взгляд с Ксавьера на свои руки. Она вспомнила холодный озон, который до сих пор стоял в её легких, и ту пугающую уверенность, с которой Анна Вайт касалась Энид, стирая её боль, словно ненужную строчку в тетради.

— Хайды были не просто убиты, Ксавьер, — ответила она тихим, режущим голосом. — Они были ликвидированы с хирургической точностью. Если Блэк и Вайт обладают силой, способной остановить легион монстров за считанные минуты, пока остальные дрожали за запертыми дверями, то вопрос не в том, «они ли это были».

Она подошла к окну, за которым в утреннем тумане всё еще виднелись силуэты полицейских машин.

— Бьянка права. Их отсутствие в зале — не случайность. Они не прятались. Они действовали вне рамок нашего понимания опасности. Пока мы боролись за выживание, они... решали свои задачи. И тот факт, что они появились ровно в момент приезда полиции, говорит об их безупречном чувстве времени. Или о том, что они сами управляют этим временем.

В этот момент Пагсли за их спинами издал негромкий звук, похожий на прерывистый вздох. Разряд тока между его пальцами на секунду стал ослепительно-белым, и одна из ламп в палате мелко замигала, издавая жалобный писк.

Прошло несколько дней, прежде чем тяжелый озон — едкий запах электрической смерти — окончательно выветрился из коридоров Невермора. Жизнь в академии напоминала надтреснутую вазу, которую пытались склеить наспех: трещины всё еще кровоточили пылью и гарью, но форму она уже держала.

Внутренний двор школы превратился в муравейник, пропитанный ароматом сырой земли, старого камня и застарелой крови. Ученики и учителя, отбросив привычную иерархию, вместе расчищали завалы, словно могильщики после великого мора. Оборотни, чье рычание перекрывало скрежет камня, перетаскивали обломки статуй, которые теперь напоминали расчлененные тела каменных гигантов. Сирены направляли ледяные струи воды на стены, смывая копоть, похожую на слой жирной черной сажи, обнажая шрамы вековой кладки.

Уэнсдей наблюдала за этим хаосом с верхней террасы, неподвижная и бледная, как призрак, взирающий на пепелище. Её черное пальто покрывал слой седой пыли — прах разрушенной истории школы. На её ладонях запеклись полосы от тяжелых железных сундуков с архивными свитками, которые она методично переносила в подземелья.

Внизу, в густой тени у самого края леса, Юджин и Пагсли занимались восстановлением улья. Это место всё еще хранило запах страха, но работа кипела в почти ритуальном ритме. Пагсли, чье лицо после лазарета казалось еще более бледным, был пугающе сосредоточен. В его карманах постоянно что-то негромко гудело и шипело — его электрокинез теперь жил в нем как прирученный, но голодный зверь. Он помогал Юджину скреплять рамки, подавая короткие, сизые разряды тока, которые вспыхивали на кончиках его пальцев, точно огни святого Эльма. Юджин, покрытый паутиной и древесной стружкой, лишь одобрительно кивал, пока пчелы, привлеченные электрическим треском, кружили над ними гудящим черным нимбом.

Ксавьер стоял поодаль, его движения были медленными, почти заторможенными. Он просто разбирал груды битого стекла — остатки великих витражей, которые когда-то отбрасывали кровавые блики на пол зала. В его взгляде теперь читалась холодная, колючая уверенность человека, который заглянул за край и вернулся не с пустыми руками.

Неподалеку, у входа в главный зал, возвышался Ларч. Его монументальная фигура казалась частью архитектуры. Он в одиночку тащил огромную железную решетку, которая волочилась по камням с таким пронзительным визгом, что у обычных людей заложило бы уши. Гомес и Мортиша стояли рядом, идеально вписываясь в пейзаж разрушения. Гомес с восторгом осматривал каждую новую трещину на фасаде, находя в них «особое, декадентское изящество», а Мортиша, едва касаясь земли подолом платья, направляла черные лозы терновника так, чтобы они оплетали изувеченные колонны, точно погребальный саван.

А затем Уэнсдей перевела взгляд на Александра и Анну.

Они работали в полном молчании, окруженные аурой ледяного спокойствия. Анна, чье присутствие казалось почти осязаемым холодом, сортировала обломки барельефов, выбирая только те, на которых сохранились древние руны. Блэк помогал Ларчу устанавливать массивные опоры, его руки в черных перчатках работали с хирургической точностью. Когда он поднял голову, его взгляд — острый, как сталь — нашел Уэнсдей. В этом безмолвном контакте посреди строительной пыли и грохота было больше правды, чем во всех речах учителей.

Уэнсдей ощутила, как внутри разгорается темное пламя. Школа, которую она презирала за слабость, теперь демонстрировала суровую, почти военную сплоченность под надзором тех, кто привык вершить судьбы в тени. Это было не просто восстановление здания. Это было рождение чего-то нового и гораздо более опасного.

Уэнсдей стояла на галерее, скрытая глубокой тенью выступающей гаргульи. Её взгляд был прикован к небольшой площадке у разрушенных ульев. Там, среди обгоревших остовов, Александр Блэк замер рядом с Пагсли и Юджином.

С этой дистанции Блэк казался еще более монументальным. Он не помогал им руками — он просто стоял, заложив руки за спину, и что-то негромко говорил. Пагсли, обычно ершистый и неугомонный, замер, ловя каждое слово. Его пальцы, по которым еще секунду назад пробегали хаотичные синие искры, вдруг успокоились. Юджин, прижав к себе дымарь, слушал с таким видом, будто перед ним стоял сам повелитель роя.

Блэк коротко кивнул им, его взгляд на мгновение скользнул по рукам Пагсли, и он направился прочь, растворяясь в строительной пыли двора.

Уэнсдей спустилась вниз мгновенно, возникнув за спинами мальчишек как карающая тень.

— Что ему было нужно? — её голос прозвучал как щелчок хлыста.

Пагсли вздрогнул, но не отпрянул. Он поднял на сестру взгляд, в котором Уэнсдей впервые увидела не детский испуг, а зачатки того самого холодного спокойствия, которым обладал Блэк.

— Он не просил ничего, Уэнсдей, — тихо ответил Пагсли. — Он просто... смотрел.

— И советовал нам не растрачивать свой дар понапрасну, — добавил Юджин, поправляя очки. — Он сказал, что в этом мире слишком много тех, кто захочет превратить наши способности в дешевый фокус или инструмент для чужих целей. Что наша сила — это не привилегия, а дар

Пагсли сжал кулак. На этот раз из-под кожи не вырвалось ни одной лишней искры, но воздух вокруг его руки ощутимо завибрировал от сдержанной мощи.

Небо, до этого лишь хмурившееся свинцом, окончательно рухнуло. Первые ледяные капли ударили по камням с сухим треском, и через мгновение двор превратился в сплошную стену воды. Работа мгновенно замерла. Ученики, подхватывая уцелевшие вещи, гурьбой бросились к дверям академии. Гул голосов и скрежет камня стихли, сменившись лишь яростным шумом дождя, смывающим серую пыль и гарь с почерневших стен Невермора.

Вскоре двор опустел. Лишь Гомес, Мортиша Аддамс и директор Лариса Уимс замерли у ворот под огромным черным зонтом. Они нарочно остались здесь, преграждая путь к входу, чтобы потребовать от Александра и Анны объяснений о событиях ночи. Но стихия и то, что происходило в центре двора, заставило их замолчать.

Александр Блэк уже развернулся, чтобы идти к дверям школы. Его тяжелое пальто, мгновенно потяжелевшее от воды, задевало пожухлую траву. Анна стояла неподвижно, глядя ему в спину. Между ними было всего несколько метров, но казалось — целая вечность боли и осознанного одиночества.

Блэк остановился. Его плечи, всегда прямые и жесткие, вдруг дрогнули. Он медленно, почти преодолевая сопротивление самой судьбы, развернулся. Сквозь пелену ливня он увидел её. Анна стояла промокшая до нитки, её платье прилипло к телу, а волосы потемнели от воды. Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде не осталось ничего от того безразличного холода, что они обычно демонстрировали миру. В нем присутствовало едва уловимое, живое тепло.

Они рванулись навстречу друг другу одновременно. Александр обхватил её руками, прижимая к себе с такой неистовой силой, будто пытался срастить их тела воедино. Его пальцы глубоко впились в ткань её платья, он уткнулся лицом в изгиб её шеи, вдыхая запах мокрой кожи и дождя. В этом объятии было всё: годы изнурительной разлуки и страх снова её потерять.

Анна прерывисто выдохнула, её руки обвились вокруг его шеи, притягивая еще ближе. Через минуту она медленно отстранилась и подняла голову. По её бледным щекам стекали капли дождя, путаясь в ресницах. Александр смотрел на неё с такой нескрываемой, болезненной нежностью, что у взрослых, стоявших на крыльце, перехватило дыхание. Он осторожно коснулся ладонями её лица, смахивая воду с её скул. Был только этот момент тишины посреди бушующей грозы.

Александр медленно склонился к ней. Их поцелуй начался робко, но через секунду стал глубоким и бесконечно нежным. В нем не было агрессии, только чистая любовь, способная залечить любые раны.

— Mon dieu... — выдохнул Гомес, прижимая ладонь к сердцу. — Мортиша, посмотри на эту симфонию души! Они заново создают свою вселенную. — Это так поэтично, Гомес, — прошептала Мортиша, её голос дрожал от истинного восхищения. — Истинная страсть, не знающая пощады.

Лариса Уимс, которая еще минуту назад готовила жесткую речь, стояла неподвижно. Увиденное поразило её настолько, что гнев и подозрения отступили, сменившись странным, непривычным спокойствием. Она словно увидела в этой паре не угрозу, а нечто настолько фундаментальное и правильное, что любые вопросы сейчас казались лишними.

Поцелуй прервался. Александр обнял Анну за плечи, укрывая от ветра, и они вместе направились к дверям школы. Прямо на их пути стоял «комитет по встрече».

Когда Блэк и Анна подошли вплотную, воцарилась тишина. Александр остановился. С его волос стекали струи воды, рубашка прилипла к телу, но взгляд был прямым и теперь — удивительно спокойным.

Мортиша, Гомес и Уимс смотрели на них, и слова, которые они так тщательно подбирали в кабинете, просто исчезли. Увиденная ими близость обезоружила их. Мортиша лишь слегка склонила голову, признавая силу их союза, а Уимс молча отступила в сторону, освобождая проход. В этот момент им не хотелось расследований — само присутствие этой пары, нашедшей друг друга в хаосе, принесло во двор ощущение завершенности.

Александр коротко кивнул им, принимая это молчаливое признание. Не дожидаясь вопросов, он повел Анну внутрь, и они скрылись в тени коридоров Невермора.

Ливень снаружи неистовствовал, превращая витражные окна столовой в дрожащие полотна из свинца и сумерек. Внутри было зябко: древний камень Невермора, казалось, сам источал сырость, а воздух был пропитан запахом мокрой шерсти, холодного пепла и того специфического аромата антисептиков, который неизменно следовал за санитарами из лазарета. Ученики сидели плотными группами, их приглушенный гул напоминал роение потревоженного улья — нервный, рваный, пропитанный страхом перед тем, что утро обнажило слишком много шрамов.

За столом «Белладонн» собрался весь основной состав, напоминая совет военачальников после проигранной битвы. Уэнсдей сидела во главе, прямая и неподвижная, подобно готическому изваянию. Рядом с ней, бледный и осунувшийся, сидел Ксавьер; его рука, скрытая под бинтами, иногда непроизвольно вздрагивала. Энид, обычно шумная и яркая, сидела непривычно тихо, вцепившись в ладонь Аякса. Сам горгонид, с помятой шапкой и застывшим взглядом, казался тенью самого себя. Бьянка Барклей сидела напротив, её лицо превратилось в непроницаемую маску из холодного сапфира, а рядом с ней Кент и Дивина обменивались короткими, тревожными взглядами с Йоко, словно ища друг в друге опору.

Чуть поодаль, на краю длинной общей скамьи, сидели Пагсли и Юджин. После ночи в лесу они превратились в неразлучную тень друг друга. Они молча ели, не обращая внимания на суету вокруг. Юджин больше не нервничал — в его движениях появилась странная, сухая четкость. Пагсли же, чей дар теперь пульсировал в самых жилах, с пугающей сосредоточенностью сжимал столовые приборы, и вокруг его ладоней время от времени пробегали бледно-голубые разряды. Они оба ждали только одного человека. Для этих двоих Александр Блэк стал кумиром — темным пророком, который научил их, что сила не дается, её берут силой воли.

Внезапно тяжелые дубовые створки распахнулись с рокотом, который перекрыл шум грозы. Весь зал замер.

Они вошли.

Александр и Анна принесли с собой само дыхание шторма. Они были промокшими до нитки: с подолa тяжелого пальто Блэка на плиты падали гулкие капли, а платье Анны, потемневшее от воды, облепило её фигуру. Но в их походке не было ни капли смирения. Напротив, от них исходило такое концентрированное чувство торжества, что воздух в столовой мгновенно стал сухим и наэлектризованным.

Александр вел Анну за руку, и его пальцы были переплетены с её так крепко, будто они были выкованы из одного куска стали. В его взгляде горело темное, хищное пламя.

— Смотри... — прошептала Энид, и Аякс инстинктивно сжал её руку сильнее. — Они выглядят так, будто только что сожгли старый мир.

Бьянка Барклей медленно опустила бокал, чувствуя, как её сирена внутри затихает, подавленная этой первобытной мощью. Кент и Дивина невольно отодвинулись, освобождая пространство, а Йоко замерла, не сводя глаз с Анны. Юджин и Пагсли одновременно перестали есть. Они смотрели на Александра с благоговением, которое граничило с фанатизмом — в их глазах он был единственным, кто знал правду об этой ночи.

Когда они поравнялись со столом «Белладонн», Уэнсдей медленно подняла голову. Запах мокрой земли и озона от их одежды был настолько сильным, что перебил аромат её кофе.

— Какое вульгарное самолюбование, — её голос прозвучал как сухой шелест старых страниц. — Вы решили, что статус «официальной пары» дает вам иммунитет от моего расследования?

Блэк остановился. Вода стекала с его висков, но он лишь усмехнулся, и в этой усмешке была пугающая легкость. — Напротив, Уэнсдей. Теперь у тебя в два раза больше поводов для подозрений. И в два раза меньше шансов найти на нас хоть что-то.

Анна наклонилась чуть ближе. Теперь в её взгляде не было и тени прежней робости — только бездонное, ледяное спокойствие. — Наслаждайся обедом, Уэнсдей, — почти ласково прошептала она. — Сегодня прекрасный день, чтобы оставить мертвых в покое и заняться наконец живыми.

В дверях залы, стряхивая воду с зонта, возникли Уимс и Аддамсы-старшие. Гомес, увидев эту сцену — мокрых, дерзких и неразлучных влюбленных, заставивших замолчать всю школу — восторженно прижал ладонь к груди.

— Мортиша, посмотри на них! — его голос эхом раскатился под сводами. — Какая восхитительная, карающая преданность! Этот молодой человек смотрит на неё так, будто она — единственный выживший свидетель его преступлений. Это просто... божественно! Похоже, в Неверморе наконец-то стало по-настоящему жарко, несмотря на этот проклятый потоп!

Мортиша лишь загадочно улыбнулась, а Ларисса Уимс, глядя на оставляемые ими мокрые следы, поняла: иерархия Невермора изменилась безвозвратно. Ксавьер, Кент, Бьянка и остальные «Белладонны» молча наблюдали, как Александр отодвигает стул для Анны, признавая: в этой столовой теперь новые правила.

Когда солнце достигло зенита, над центральной площадью пронесся низкий гул колокола, призывая всех к главной лестнице.

Директор Уимс стояла на верхней ступени. Она выглядела безупречно, как и всегда, но тени под её глазами выдавали бессонные ночи, проведенные в переговорах с полицией и министерством. Её высокая фигура в строгом костюме казалась незыблемой скалой среди развороченного двора.

Она дождалась, пока последний шепот затихнет, и её голос, усиленный эхом каменных сводов, разнесся над толпой:

— Мы пережили ночь, которая должна была нас сломить, — начала Лариса Уимс, и её взгляд медленно скользил по лицам учеников. — Многие из вас видели то, к чему нельзя подготовиться по учебникам. Мы потеряли часть нашей истории, наши стены изранены, но Невермор — это не только камень и раствор. Это вы.

Она сделала паузу, и в этот момент Уэнсдей заметила Анну Вайт и Александра Блэка. Они стояли чуть поодаль от остальных, идеально спокойные, словно декорации к этой сцене, а не её главные виновники.

— Власти настаивали на закрытии школы, — продолжила Уимс, и её голос стал жестче. — Они говорили, что мы не можем гарантировать безопасность «изгоев». Но я ответила им, что нигде в мире изгой не будет в большей безопасности, чем среди своих. Мы не закроемся. Мы восстановим каждый дюйм этого замка. Однако правила изменятся. Отныне Невермор — это не просто убежище. Это крепость. И каждый из вас должен быть готов защищать её так же, как защищали этой ночью.

— Завтра начнутся занятия. Но сегодня... сегодня мы чтим тех, кто пострадал, и празднуем то, что мы всё еще здесь. Невермор выстоял. И он станет сильнее, чем когда-либо.

Толпа ответила сдержанным, но мощным гулом одобрения. Уэнсдей же продолжала смотреть на Анну и Александра. Речь Уимс была вдохновляющей, но Уэнсдей знала: настоящие изменения в «крепости» начались не с приказа директора, а с того момента, когда эти двое переступили порог школы.

Уэнсдей, Энид, Аякс и Ксавьер стояли на краю внутреннего двора, там, где раньше высилась башня Яго. Теперь на её месте громоздилась уродливая груда обломков. Почерневшие камни, перемешанные с обрывками старых гобеленов, казались останками какого-то павшего гиганта.

Они стояли в полном молчании. Энид, чьи плечи всё еще подрагивали, крепко прижалась к Аяксу. Её глаза быстро наполнялись слезами, оставляя влажные дорожки на бледных щеках. Тишина над руинами была вязкой и тяжелой, пока её не разрезал голос, заставивший всех, кроме Уэнсдей, резко вздрогнуть.

— Они обрели покой.

Энид вскрикнула, отпрянув от Аякса, а Ксавьер мгновенно напрягся, оборачиваясь. Уэнсдей даже не шелохнулась, лишь её взгляд стал еще холоднее.

Сзади стояли Александр и Анна. На фоне общей серости и пыли Анна выглядела почти нереально: она была одета в нежно-кремовое, почти белое платье из плотной ткани, которое странным образом оставалось безупречно чистым среди грязи восстановления. Этот светлый наряд в эпицентре разрушения казался вызывающим, почти кощунственным. Александр, напротив, застыл рядом с ней темной, незыблемой тенью.

— Они обрели покой, — повторил Блэк, и его низкий голос эхом отразился от уцелевших стен. — Тайлер и Донован. Профессор Сириус и его сын Эдриан.

— Как вы можете так говорить? — прошептала Энид, вытирая слезы рукавом. — Они погибли... это было ужасно.

Анна Вайт сделала полшага вперед. Свет её платья на мгновение ослепил Энид.

— Смерть — это не всегда трагедия, Энид, — мягко произнесла Анна. — Иногда это просто освобождение места для чего-то более совершенного. Те, кто ушел, выполнили свою роль. Теперь их черед отдыхать.

Ксавьер смотрел на них с нескрываемой яростью. Серебристые шрамы на его теле, скрытые под одеждой, казалось, начали пульсировать.

— Вы перечисляете их как список покупок, — процедил он. — Галпин, Сириусы... Кто следующий в вашем списке «отдохнувших»?

Александр Блэк не удостоил его ответом. Он посмотрел на Уэнсдей, которая наконец медленно повернулась к ним лицом.

— Вы появились здесь не для того, чтобы соболезновать, — отрезала она. — Ваша скорбь так же фальшива, как и этот внезапный мир в Неверморе.

Александр чуть склонил голову, и на его губах промелькнула тень улыбки, лишенной тепла.

— Скорбь — это привилегия тех, кто не видит всей картины, Уэнсдей, — произнес он.

Он коснулся локтя Анны, подавая сигнал к уходу. Они начали медленно удаляться, направляясь к главному входу в замок. Анна в своем светлом платье казалась плывущим призраком среди обломков. Но у самого края площадки Блэк на мгновение замер. Не оборачиваясь, он произнес последние слова, которые, казалось, придавили группу друзей к земле своей тяжестью:

— Там, где должна быть смерть, всегда будет смерть. И ничто — ни магия, ни воля — этого не изменит.

Они ушли, оставив четверых подростков в звенящей тишине. Энид снова всхлипнула, а Уэнсдей продолжала смотреть в спину удаляющемуся человеку в черном, понимая, что эта фраза была не просто философским замечанием. Это было предупреждение.

Ночь над Невермором тянулась бесконечно, словно само время завязло в густом тумане, окутавшем израненные шпили замка. Внутри школы царило оцепенение; даже портреты на стенах, казалось, затаили дыхание, боясь потревожить покой мертвых.

Глубоко под землей, в тайном убежище Белладонны, мрак был почти осязаемым. Свечи, расставленные на массивном круглом столе, горели тускло, их фитили тонули в расплавленном воске, отчего тени на стенах то вытягивались, то внезапно съеживались.

Бьянка Барклей сидела во главе стола. Она всегда была воплощением королевской стати, но сегодня её плечи были напряжены, а под глазами залегли глубокие тени. Её кожа, обычно сияющая, приобрела сероватый, пепельный оттенок. Она медленно перебирала пальцами тяжелую серебряную цепь на шее, и этот тихий металлический звук был единственным, что нарушало мертвую тишину.

Справа от неё застыли -сирены — Кент и Дивина. Обычно неразлучные и шумные, сейчас они казались отражениями друг друга в треснувшем зеркале. Кент лихорадочно тер ладони, словно всё еще пытался согреть их после ледяного ужаса ночи, а Дивина сидела абсолютно неподвижно, её широко распахнутые глаза были устремлены в одну точку на столе, где застыла капля воска. В её взгляде читалась пустота человека, увидевшего нечто, не предназначенное для живых глаз.

Йоко Танака, всегда невозмутимая в своих темных очках, на этот раз сняла их. Её глаза, чувствительные к свету, щурились от слабого пламени свечей, выдавая её уязвимость. Она нервно покусывала губу, и в её позе — обычно расслабленной и вальяжной — теперь сквозила готовность в любой момент сорваться с места и бежать.

В этот момент тяжелая плита тайного входа со скрежетом отошла в сторону.

В библиотеку вошли Уэнсдей и Энид. Уэнсдей двигалась своей привычной, механической походкой, но её бледность была пугающей даже для неё самой. Энид шла следом, едва волоча ноги; её яркая одежда была испачкана грязью и копотью. Увидев Аякса, она издала тихий, едва слышный всхлип. Аякс, чье лицо было серым от усталости, мгновенно поднялся ей навстречу. Он не произнес ни слова — просто обхватил её руками, прижимая к себе. Энид уткнулась лбом в его плечо, и её плечи мелко задрожали, пока Аякс бережно поглаживал её по спине, пытаясь стать для неё единственным якорем в этом шторме.

Уэнсдей же остановилась у края стола. Она медленно обвела взглядом присутствующих, отмечая каждое пустое место.

— Александр и Анна... — начала она, но голос её прозвучал тише, чем обычно.

— Они придут, — коротко бросил Ксавьер, не поднимая головы. Он сидел поодаль от остальных, погруженный в собственные мысли, которые явно были темнее этой комнаты. — Он сказал, что придет.

Бьянка наконец подняла взгляд. Она посмотрела на Уэнсдей, затем на дрожащую Энид.

— Мы собрались здесь не для того, чтобы оплакивать стены, — голос Бьянки был низким и вибрирующим. — Мы должны обсудить то, что произошло в школе. Те Хайды... полиция пытается выдать это за стихийное бедствие или внутреннюю грызню монстров. Но мы видели отчеты. Хирургическая точность. Раны, нанесенные с такой скоростью и силой, что кости превращались в пыль, а мягкие ткани оставались нетронутыми. И этот ужас... этот первобытный, сковывающий страх, застывший в их глазах. Они не просто погибли. Их стерли.

Она перевела тяжелый взгляд на Аякса и Ксавьера.

— Вы были ближе всех к башне. Когда вы прорывались сквозь лес... что вы видели на самом деле? Не то, что вы сказали шерифу. Что там было в тенях?

Ксавьер медленно поднял глаза. В их глубине всё еще плескался багровый отсвет лесного пожара.

— Черный туман, — начал он, и каждое слово давалось ему с трудом. — Это был не просто дым. Это был живой, пульсирующий вихрь тьмы, который поглощал любой свет. Он двигался бесшумно и пугающе быстро как сама смерть. И там, внутри этого вихря, я увидел их. Два силуэта. Они не бежали, они... скользили. И красные глаза. Два горящих угля, в которых не было ни гнева, ни ярости. Только холодный расчет. Они уничтожали Хайдов так легко, словно срезали сорняки в саду. Один за другим. Без единого звука со стороны монстров. Только треск ломающихся тел.

В библиотеке повисла такая тишина, что было слышно, как падает капля конденсата со сводчатого потолка. Все замерли, боясь даже вздохнуть.

И в этот момент каменный механизм входа снова пришел в движение. Медленно, дюйм за дюймом, плита отодвинулась.

В проеме показались две фигуры. Александр Блэк стоял в тени, его черная одежда сливалась с мраком коридора. Рядом с ним, словно бледный призрак, возникла Анна Вайт. Её светлое пальто казалось ослепительным в этом душном полумраке, подчеркивая безупречную, почти сверхъестественную чистоту её облика.

Они вошли в круг, и воздух в комнате мгновенно стал сухим и колючим, пропитанным запахом озона, как перед сокрушительным ударом молнии.

Александр и Анна заняли свои места. В этом движении не было суеты — только пугающая, выверенная синхронность. Анна медленно расстегнула верхнюю пуговицу своего светлого пальто; звук скользнувшей кости о петлю в гробовой тишине подземелья прозвучал как взвод оружейного затвора.

Уэнсдей не села. Она застыла напротив них, бледная и острая, словно выточенная из обсидиана. Остальные белладонцы, казалось, превратились в камень. Кент и Дивина сидели, почти не дыша, их зрачки были расширены от первобытного страха. Йоко нервно поправила очки, чувствуя, как её вампирский слух улавливает пугающий резонанс: сердца Блэка и Анны бились в унисон, ровно и тяжело, в то время как сердца остальных колотились в ритме загнанных птиц.

Все присутствующие понимали — они заперты в каменном мешке с силой, способной стереть их в пыль за мгновение. Каждое движение Александра казалось им началом конца.

— Вы как раз вовремя, — голос Уэнсдей был сухим, как треск старого пергамента. — Мы как раз перешли к самой интригующей части нашей ночной драки. К вопросу о том, как легион Хайдов превратился в груду аккуратно нарезанного мяса.

Она медленно двинулась вдоль стола. Шаги были бесшумными, но взгляд не отрывался от Александра.

— Свидетельства Ксавьера о «черном тумане» вызвали у меня определенное дежавю. Перед днем Костера оснавателей мне под дверь подбросили старую газету. Статью о Терминале номер девять. Там тоже фигурировал внезапный вихрь тьмы, после которого от нападавших не осталось ничего, кроме ужаса, застывшего в остекленевших глазах. Такое совпадение почерка кажется мне... статистически невозможным. Тот, кто прислал мне это, явно хотел, чтобы я сопоставила факты.

Бьянка непроизвольно сжала края столешницы, костяшки её пальцев побелели. Она видела, что Уэнсдей ведет опасную игру, балансируя на лезвии бритвы. Аякс, стоя за спиной Энид, чувствовал, как её плечи содрогаются от озноба, и лишь крепче прижимал её к себе, словно пытаясь создать живой щит.

— Я вспомнила наш ужин оргкомитета, Александр, — Уэнсдей остановилась прямо напротив него, и пламя свечи между ними испуганно метнулось в сторону. — Когда Пагсли решил проверить реакцию присутствующих своей ловушкой. Ты среагировал раньше, чем металл коснулся металла. Скорость, которую ты продемонстрировал, чтобы защитить Анну, выходит далеко за рамки человеческих рефлексов. Даже для нашего вида.

Она облокотилась на стол, сокращая дистанцию до минимума. В воздухе отчетливо запахло озоном, как за секунду до удара молнии.

— Черный вихрь, красные глаза, хирургическая точность и скорость, превращающая время в пыль. Всё указывает на то, что в ту ночь в лесу охотились не монстры. Охотились на монстров.

В библиотеке стало нечем дышать. Ксавьер сглотнул, чувствуя, как липкий пот течет по спине. Он вспомнил те два силуэта в лесу и понял: если Уэнсдей права, то существа из его кошмаров сейчас сидят в метре от него, и их следующей целью могут стать сами белладонцы.

— У меня есть два варианта, — закончила она ледяным шепотом. — Либо этот «вихрь смерти» — это вы двое, и вы просто решили почистить Невермор от мусора. Либо вы знаете тех, кто стоит за этим, и боитесь признать, что здесь появились игроки, которые вам не по зубам. Так что из этого истина, Александр?

Блэк медленно поднял голову. В полумраке библиотеки его глаза казались глубокими колодцами, в которых не отражалось пламя свечей. Он молчал, и эта тишина была тяжелее, чем все обвинения. Он не отрицал. Он просто смотрел на неё, и в этом взгляде читалось нечто такое, от чего даже у Уэнсдей по позвоночнику пробежал холод. Наконец, Александр едва заметно улыбнулся. Эта улыбка не несла тепла — она была похожа на блик света на лезвии ножа.

Его голос не просто прозвучал — он заполнил собой всё пространство подземелья, вытесняя из него воздух. Это был низкий, вибрирующий гул, от которого мелкая дрожь прошла по тяжелым каменным плитам пола и отозвалась в костях присутствующих. Свечи, словно в приступе агонии, метнулись в сторону и почти погасли, оставив лишь тонкие нити едкого сизого дыма, прежде чем снова вспыхнуть тусклым, мертвенным светом.

— Профессор Яго появился в школе — это факт, — заговорил он, и каждое слово падало в тишину, как тяжелая капля крови в пустую чашу. — Это случилось бы, даже если бы нас с Анной здесь никогда не было. Старые тени всегда возвращаются туда, где их когда-то кормили. Но если бы вам не помогли, Уэнсдей... если бы этот «вихрь» не вмешался...

Александр медленно, с хищной неспешностью, обвел взглядом присутствующих. Его глаза в полумраке казались двумя черными дырами, засасывающими в себя свет. На Дивину этот взгляд подействовал как удар — она вжалась в спинку кресла, её лицо стало белее извести, а губы беззвучно задрожали в невырвавшемся крике. Йоко замерла, не смея даже поправить очки, чувствуя, как древний, инстинктивный страх парализует её вампирскую сущность.

— Ксавьер, Энид, Аякс... Юджин... — Блэк произносил их имена так, словно зачитывал список тех, кто уже стоит на пороге морга. —Погибли бы еще в лаборатории улья. Ваши тела нашли бы среди разбитых сот, смешанными с ядом и грязью.

Он перевел взгляд на Уэнсдей. В этот момент между ними будто образовался вакуум, в котором перестал существовать весь остальной мир.

— А ты, Уэнсдей, видела бы, как умирает твой брат Пагсли. Видела бы, как его тело содрогается в последних конвульсиях, пока дух Эдриана Яго берет власть над его плотью, выжигая личность твоего брата дотла, превращая его в пустой сосуд для своей ненависти.

Слова Блэка рисовали в сознании картины настолько отчетливые, что Энид зажмурилась, судорожно вцепившись в куртку Аякса. Запах озона в библиотеке стал невыносимо острым, смешиваясь с запахом страха — кислым, металлическим.

— А бал... — Александр едва заметно наклонил голову, и его тень на стене неестественно удлинилась, накрывая собой половину стола. — Бал превратился бы в кровавое месиво. Крики тонули бы в хрусте костей, а стены Невермора напитались бы кровью настолько, что выжившие — если бы такие остались — завидовали бы мертвым каждую секунду своего существования.

Он сделал долгую, мучительную паузу, во время которой было слышно лишь, как трещит фитиль догорающей свечи. Взгляд Блэка, холодный и окончательный, снова впился в Уэнсдей.

— Там, где должна быть смерть, всегда будет смерть, — вынес он приговор, и в его голосе прозвучало нечто древнее, не поддающееся человеческому пониманию.

После его слов воздух в подземелье, казалось, окончательно превратился в лед. Фраза «Там, где должна быть смерть, всегда будет смерть» продолжала вибрировать под сводами, отражаясь от камней и проникая в самое сознание тех, кто сидел за столом.

Бьянка медленно опустила взгляд на свои руки — её пальцы больше не дрожали, они застыли в оцепенении. Она осознала, что её «сирена» внутри забилась в самый дальний угол, испуганно притихнув перед лицом силы, которую нельзя было подчинить голосом.

Энид так и не открыла глаз. Она продолжала мелко дрожать, вцепившись в Аякса, словно пытаясь спрятаться от образа умирающего Пагсли и залитого кровью зала. Сам Аякс смотрел на Александра с выражением, в котором смешались ужас и странное, болезненное облегчение — он понимал, что они живы лишь по чьей-то прихоти.

Уэнсдей не шевелилась. Она продолжала стоять, глядя Александру в глаза, но теперь в её взгляде не было прежнего обвинения. Это был взгляд исследователя, который заглянул в бездну и обнаружил, что бездна не просто смотрит на него в ответ — она диктует правила игры. Она поняла, что её попытка «вскрытия» провалилась: скальпель наткнулся на материал, который невозможно разрезать.

Тишина в библиотеке была настолько густой, что казалась осязаемой. Уэнсдей первая пришла в себя. Она медленно выпрямилась, её плечи расправились, а взгляд, острый как хирургическая сталь, впился в силуэты напротив. Она собиралась облечь в слова то ли новый вопрос, то ли признание поражения, но Блэк не дал ей этой возможности. Он опередил её, считав намерение по одному лишь едва заметному движению глаз.

— Надеюсь, Уэнсдей, ты собиралась сказать слова благодарности? — произнес Александр, и на его губах снова промелькнула та самая холодная, едва уловимая ухмылка. — Не за что.

Блэк перевел взгляд на Анну. Та ответила едва заметным, почти призрачным кивком, словно давая молчаливое разрешение на то, чтобы сорвать покров с их общей тайны.

— Думаю, пришло время внести ясность, — голос Александра стал сухим, как шелест старого пергамента. — Хайды, пришедшие с профессором Яго, были лишь инструментом. Он был их хозяином. Но Тайлер Галпин… он шел в Невермор по своей воле. Его мотивация была куда глубже, чем слепое подчинение.

Александр сделал шаг в сторону, и тени послушно двинулись вслед за ним.

— Вернемся на тридцать лет назад. В ту ночь, когда Сириус Яго пытался убить Гомеса Аддамса. Он хотел забрать одну жизнь, чтобы спасти своего сына — Эдриана. Но Белладонцы тогда боролись не только с обезумевшим отцом. Они боролись с Хайдом. Франсуаза Щервь была первородным Хайдом, и Яго, изучив архивы учеников школы, знал это. С помощью химических реактивов он спровоцировал её мутацию и подчинил себе.

В библиотеке повисла тяжелая, осознанная тишина. Уэнсдей сузила глаза, сопоставляя факты.

— Когда всё закончилось, — продолжал Блэк, — Франсуазу упекли в лечебницу для буйных изгоев. Белладонцы пытались доказать, что она была лишь жертвой манипуляций Яго, но мир предпочел увидеть в ней монстра. Проще ненавидеть чудовище, чем признать вину человека. Хайдов изгнали из Невермора, от них отреклись даже собратья-изгои. И эта злоба росла в их крови десятилетиями.

Александр сделал паузу, его взгляд стал колючим.

— Франсуазу выписали из больницы через пять лет, она вышла замуж за того самого инспектора полиции, который её охранял. А еще через год у них родился сын… Тайлер Галпин.

Энид резко выдохнула, прикрыв рот ладонью. Аякс застыл, его взгляд остекленел от осознания: монстр, который их едва не убил, был плодом предательства их собственной школы. Бьянка стиснула зубы так, что на скулах заиграли желваки — правда оказалась горше любого яда. Ксавьер закрыл глаза, вспоминая Тайлера, и в его лице отразилось мучительное понимание того, что ненависть Галпина была наследственной.

— Тайлеру было семь, когда она умерла, — чеканил слова Александр. — Психбольница оставила на ней неизгладимый след. Яго нашел его и скормил ему ложь, сказав, что именно изгои виноваты в смерти его матери. Что же касается нашего вмешательства… — Блэк обвел рукой портреты на стенах: Мортишу, Гомеса, Ларису Уимс. — Мы лишь сделали то, что должны были сделать вы. Те Белладонцы не стали бы рассуждать о морали. Они бы вступили в бой и уничтожили угрозу.

Он выпрямился, и его фигура в сумерках подземелья показалась монументальной

Он коротко кивнул Анне. Они одновременно поднялись со своих мест — бесшумно, синхронно, словно две тени, возвращающиеся в первородный мрак. Анна лишь слегка поправила воротник своего светлого пальто; шорох дорогой ткани в этой гробовой тишине прозвучал как сухой щелчок взводимого курка. Они уже направились к выходу, когда ледяной голос Уэнсдей заставил их замедлить шаг у самой границы света.

— Ты вытянул руку, чтобы поправить воротник, — начала она, и её голос зазвучал низко и вкрадчиво, заставляя всех присутствующих похолодеть. — И солнечный луч вспыхнул на твоем пальце. Массивный перстень из черненого серебра, сплетенные тернии и латинская «V», залитая кровяно-красной эмалью. Ты носишь этот символ как клеймо, Александр.

Блэк и Анна остановились. Уэнсдей сделала медленный шаг вперед, сокращая дистанцию, её рука невольно коснулась кармана, где лежал смятый листок.

— В день нашего отъезда я нашла на своем столе записку. «КОНЕЦ?», подписанный теми же инициалами: «А. В.». Тогда я приняла это за приглашение в лабиринт. Потом — газета. Терминал номер девять. События годовой давности, — она почти выплюнула эти слова. — «Черный туман», который двигался против ветра, и жертвы, вырезанные из реальности с хирургическим изяществом. Почерк, который ты так неосторожно продемонстрировал здесь, в Неверморе.

Уэнсдей обвела взглядом побледневших белладонцев и снова замерла на Александре.

— «А. В.» на бумаге. «V» — на кольце. В латинском алфавите буква «V» многогранна. Venator — охотник? Или же это настоящая фамилия, которую ты так расчетливо похоронил под невзрачным псевдонимом «Блэк»? Я хочу знать правду. Всю правду о том, чье клеймо ты носишь и почему ты решил, что имеешь право вершить судьбы в этой школе.

Наступила тишина. Секунды растягивались, превращаясь в бесконечность. Бьянка, Ксавьер и остальные замерли, боясь даже вздохнуть. Они чувствовали, что Уэнсдей сейчас не просто задает вопросы — она вскрывает пласт реальности, который должен был остаться заживо погребенным.

Александр и Анна медленно обернулись. На их лицах теперь играла легкая, почти небрежная улыбка — снисходительная и опасная, какая бывает у учителей, наблюдающих за тщетными попытками ученика решить задачу, ответ которой написан кровью.

— А что ты с этой правдой будешь делать? — негромко спросил Блэк, чуть наклонив голову набок. — М? Уэнсдей?

Скажу лишь одно: вам всем пора стать теми, кем вы являетесь на самом деле.

Его взгляд, тяжелый и пронизывающий, медленно переходил от одного Белладонца к другому, словно он зачитывал приговор: — Бьянка Барклай... Аякс Петрополис... Энид Синклер... Кент Уотерс... Дивина Спеллман... Йоко Танака... Ксавьер Торп... и ты, Уэнсдей Аддамс.

Не дожидаясь ответа и оставив застывших от ужаса и непонимания белладонцев в душном, пропитанном озоном полумраке библиотеки, они с Анной окончательно вышли в тень коридора, растворяясь в ней так же легко, как исчезает последний вздох умирающего.

Когда плита с глухим стуком встала на место, в библиотеке воцарилась «посмертная» тишина. Воздух казался выкачанным, а тусклый свет свечей едва пробивался сквозь осевшую пыль.

Бьянка первой нарушила оцепенение. Она с силой оттолкнула кресло, и скрежет ножек по камню прозвучал как выстрел. — Вы видели, как он смотрел на нас? — её голос дрожал от ярости. — Как на подопытных крыс. Он просто ушел, оставив нас здесь с этими своими загадками, словно мы обязаны разгадывать его ребусы после всего, что произошло!

— Это просто издевательство, — выдохнула Энид, всё еще пряча лицо на груди Аякса. — Они наблюдали за нами, знали всё наперед... Это ненормально, так нельзя.

Обвинения и ропот посыпались со всех сторон, становясь всё громче. Каждый пытался выплеснуть свой страх через гнев. Но Уэнсдей молчала. Она стояла неподвижно, глядя на пустой стул Александра, словно всё еще видела там его снисходительную ухмылку.

— Они спасли нам жизнь! — внезапно перерезал общий шум голос Ксавьера.

Наступила мгновенная тишина. Белладонцы обернулись к нему. Торп сидел, сцепив пальцы в замок, его взгляд был прикован к поверхности стола.

— Да, это тяжело признать, — продолжал Ксавьер, медленно подняв голову. Его глаза были темными от пережитого кошмара. — Но если отбросить упрямство и просто подумать... то Блэк прав. Каждое его слово.

Он посмотрел на Энид потом на Аякса. — Вы помните ту ночь в лесу? Тот туман? Если бы он не вмешался, нас бы уже не было. Юджин, Пагсли... все мы. Мы бы не спорили здесь сейчас. Мы бы просто гнили в земле.

— Ну тогда почему они не остановили профессора Яго раньше? — резко спросил Аякс, потирая затекшую шею.

Ксавьер усмехнулся странной, печальной улыбкой: — Блэк знает нас лучше нас самих. Он знает наши силы и то, на что мы способны. Он знал, что нашего потенциала вполне хватит, чтобы остановить профессора самостоятельно. Поэтому они не вмешались тогда. Им не нужны марионетки, Аякс. Им нужно, чтобы мы повзрослели.

Ксавьер перевел взгляд на Уэнсдей. — Блэк сделал то, что не смогли мы. И то, что он не требует благодарности, а просто констатирует факт... это бесит. Но это правда. Мы живы только потому, что он был там.

Уэнсдей медленно кивнула, признавая его правоту. Напряжение в комнате сменилось гнетущим осознанием долга, который невозможно оплатить.

— Отрицать очевидное — значит лгать самим себе, — негромко произнесла она. — Блэк показал, что играет на другом уровне. И если он оставил мне эти подсказки — кольцо, записку, — значит, он хочет, чтобы я прошла этот лабиринт до конца.

Она обвела взглядом притихших ребят. — Теперь мы знаем его силу. Инициалы «А. В.» и перстень с буквой «V» — это след. И я намерена выяснить, чье имя он скрывает за этим символом.

Напряжение в библиотеке начало спадать, оставляя после себя лишь липкую, тяжелую усталость. Ксавьер первым поднялся из-за стола. Каждое движение давалось ему с трудом, плечи словно придавило невидимой свинцовой плитой. — На сегодня достаточно, — глухо произнес он. Голос прозвучал чужой, надтреснутый. — Доброй ночи. Или того, что от неё осталось.

Его уход стал катализатором. Энид, чьи пальцы всё еще нервно подрагивали, судорожно вцепилась в рукав Аякса и потянула его к выходу. Бьянка и остальные потянулись следом, бросая обрывистые, тревожные фразы, которые гасли в пустых коридорах. Уэнсдей ушла последней. Её шаги — четкие, размеренные — долго эхом отдавались в камне, пока не стихли окончательно.

Ксавьер шел по темным переходам Невермора, но привычный путь к спальням казался ему дорогой в тумане. Внутри него, где-то на границе сознания, билось странное, почти болезненное предчувствие. Это не было страхом в чистом виде — скорее инстинкт жертвы, чувствующей взгляд хищника, который не собирается нападать, но приглашает к диалогу. Его вела чужая, властная воля.

Подойдя к своей двери, Торп на мгновение замер. Дерево ручки казалось ледяным. Он сделал глубокий вдох и решительно вошел.

В комнате царил мрак. Бледный, почти мертвенный лунный свет прорезал темноту, падая на мольберты и неоконченные полотна, превращая их в призрачные силуэты. Александр Блэк стоял у самого окна. Его фигура, затянутая в черное, казалось, впитывала ночной свет. Он не обернулся на скрип двери, но Ксавьер кожей почувствовал: его ждали. Каждая клеточка его тела вопила об опасности, смешанной с непреодолимым любопытством художника, столкнувшегося с непостижимым.

Ксавьер остановился посреди комнаты, не включая свет. — Кто вы на самом деле? — его голос едва заметно дрогнул, но взгляд остался прямым. — И почему ты здесь?

Александр медленно повернулся. В лунном сиянии его лицо казалось высеченным из холодного мрамора — неподвижная, совершенная маска. — Ксавьер, — начал он, и в глубине его зрачков на мгновение вспыхнул холодный, потусторонний огонь. — Мы — представители древнего рода. Мы не изгои в вашем понимании… но мы и не нормисы.

Блэк сделал паузу, и тишина в комнате стала такой плотной, что Ксавьеру стало трудно дышать. — Много лет назад тайная организация церкви обнаружила «третий тип» людей — тех, кто был сильнее и быстрее обычных смертных, не обладая при этом магией или проклятиями. Хотя и тут они были не правы... — Блэк коротко, по-актерски тонко усмехнулся, и в этой усмешке промелькнуло нечто пугающе древнее. — Церковь создала из нас идеальных убийц. Нас обучали всем наукам и искусствам смерти, которые знало человечество. Мы были их карающим мечом, инструментом, не знающим сомнений.

Улыбка Александра сменилась выражением, которое можно было бы принять за печаль, если бы она не была такой ледяной. Он сделал медленный шаг вперед, сокращая дистанцию. Ксавьер не отступил, хотя всё внутри него сжалось в тугой узел.

— Но когда нам надоело делать грязную работу, те, кто нас создал, предали нас. Они распустили слухи, превратив нас в монстров для нормисов и в палачей для изгоев. Весь мир объединился в едином порыве страха, чтобы стереть нас с лица земли. Последняя битва за наш замок была кровавой жатвой. Женщины и дети ушли тайными тропами, а те, кто остался на стенах… они все были мертвы.

Александр подошел еще ближе. Теперь Ксавьер чувствовал, как от него исходит физический холод, словно от векового ледника. — И когда последние из нормисов и изгоев решили вступить в бой с единственным выжившим из нас, они потерпели сокрушительное поражение. Но мой предок не стал их убивать. В тот миг он был выше их ненависти.

Голос Блэка стал тише, приобретая вибрирующие, гипнотические нотки. — Он заключил сделку. Он отсек свой палец с фамильным перстнем и бросил его к ногам побежденных как неоспоримое доказательство своей «смерти». С тех пор они хранят эту тайну — тайну своего позора. С тех пор из истории вымарывались любые упоминания о нас. Но наш род не просто выжил. Мы стали сильнее. Умнее. Мы осознали, что в ярости и мести нет созидательной силы. Этот мир — хрупкий, лживый мир — нуждается в обереге от угроз, как внешних, так и внутренних.

Александр замер в шаге от Торпа. Ксавьер видел свое отражение в его темных глазах — он выглядел там маленьким и растерянным. — Как я уже говорил Уэнсдей: вся история этого мира построена на лжи.

В комнате снова повисла тишина, нарушаемая лишь едва слышным треском старого дерева в стенах замка. Ксавьер чувствовал, как информация, полученная от Блэка, оседает в нем тяжелым, липким осадком. Он посмотрел на свои руки — руки художника, которые привыкли созидать, а не уничтожать, — и снова перевел взгляд на темный силуэт у окна.

— Зачем?.. — голос Ксавьера дрогнул, сорвавшись на едва слышный шепот. Он сглотнул, пытаясь унять внутреннюю дрожь. — Зачем ты мне всё это рассказываешь?

Александр не ответил сразу. Он медленно сократил расстояние между ними, и на этот раз в его лице не было ледяной жестокости. На губах Блэка промелькнула усмешка, но теперь она была иной — странной, мягкой, почти отцовской. Так смотрят на ребенка, который наконец-то начал понимать правила взрослой игры.

— Для тебя в этом одни плюсы, Ксавьер, — произнес он, и в его тоне послышалась почти покровительственная забота. — Ты узнал правду. А правда в мире Аддамсов — это самая твердая валюта. Теперь у тебя в руках козырь для сближения с Уэнсдей.

Ксавьер нахмурился, не понимая, куда клонит Блэк.

— Ты ведь знаешь её лучше многих, — продолжал Александр, чуть склонив голову. — Её упрямство легендарно. Она не успокоится, пока не раскопает всё о нас с Анной. Она будет искать, ошибаться, лезть в петлю… и ты будешь тем, кто даст ей ключ. Навести её летом в поместье. Расскажи ей то, что я поведал тебе сегодня. Стань для неё источником ответов, которые она так жаждет получить.

Блэк замолчал, и в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов и отдаленным уханьем совы за окном. Александр еще раз усмехнулся — на этот раз коротко и почти мягко.

— Не упусти свой шанс, Ксавьер. Иногда, чтобы спасти кого-то из лабиринта, нужно самому стать его частью.

Александр спокойно, словно и не было этого леденящего душу разговора, отошел от окна и направился к своей кровати. Он двигался абсолютно бесшумно, его присутствие в комнате ощущалось лишь как легкое колебание воздуха. Небрежно бросив взгляд на Ксавьера, он произнес: — Доброй ночи, Ксавьер.

Блэк лег, и через мгновение его дыхание стало ровным и глубоким. Он заснул мгновенно — так спят либо святые, либо те, кому уже нечего бояться в этом мире.

Ксавьер так и остался стоять посреди комнаты, глядя в пустоту перед собой. Он чувствовал себя так, будто его только что выпотрошили и набили заново — фактами, которые не укладывались в голове, и планами, которые пугали своей простотой. Его взгляд невольно метнулся к темному силуэту соседа по комнате.

Правда о «третьем типе» людей, древний замок, кровавая жатва и отсеченный палец... Всё это казалось декорациями к какому-то мрачному спектаклю, в который его втянули без согласия. Но больше всего его лихорадило от совета Александра.

«Навести её летом... расскажи ей всё... не упусти шанс».

Ксавьер медленно опустился на свою кровать, не снимая ботинок. Его сознание лихорадочно переваривало услышанное. Блэк только что дал ему в руки не просто информацию, а ключ к сердцу Уэнсдей Аддамс. Но какой ценой? И какую игру на самом деле ведет этот человек, спящий в нескольких шагах от него?

Торп закрыл глаза, но вместо сна перед ним вспыхивали образы: черное серебро перстня, буква «V» и холодные глаза Александра, в которых не было ни капли лжи, но было слишком много тьмы. В эту ночь Ксавьер так и не смог уснуть, до рассвета вслушиваясь в пугающе спокойное дыхание своего соседа.

Над Невермором нависло низкое, свинцовое небо, тяжело дышащее предчувствием скорой бури — идеальный саван для прощания. Внутренний двор академии превратился в гудящий растревоженный улей. Повсюду сновали ученики, перетаскивая громоздкие кованые чемоданы; слышался скрежет колесиков по гравию и хлопанье дверцами подъезжающих экипажей и автомобилей. Родители-изгои — от статных вампиров в безупречных плащах до нервных оборотней в поношенных куртках — обменивались короткими фразами с преподавателями, создавая плотный фон из шепота и суеты.

В самом центре этого хаоса, подобно нерушимому бастиону, стояли «Белладонны». Они сгруппировались тесным кольцом, отделяя себя от общей массы. Энид, с глазами на мокром месте, отчаянно пыталась обнять всех сразу, нарушая личное пространство даже вечно отстраненной Йоко. Бьянка Барклей сохраняла холодное достоинство, выпрямив спину, но в её сапфировых глазах застыла нехарактерная для неё тревога. Рядом Кент и Дивина о чем-то негромко переговаривались с Аяксом, который хмуро поправлял свою неизменную шапку. Ксавьер стоял чуть в стороне, прислонившись к каменной колонне, а Уэнсдей, скрестив руки на груди, сканировала толпу своим мертвенно-спокойным взглядом.

Гул голосов начал затихать не сразу, а волнами, по мере того как по двору распространялось странное, ледяное напряжение.

Александр и Анна приближались к группе медленно, словно два темных монолита, дрейфующих сквозь толпу. Они были воплощением безупречного отчуждения: лишенные сантиментов, одетые во всё черное, они не вписывались в суету отъезда. Казалось, само пространство вокруг них становилось тише и холоднее. Когда они подошли вплотную к «Белладоннам», разговоры оборвались окончательно. Даже Энид замерла, так и не выпустив Йоко из объятий.

Воцарилась тяжелая, звенящая тишина. Ученики из других классов замедляли шаг, оборачиваясь на эту сцену.

Внезапно Ксавьер отделился от колонны. Его движение было решительным, почти резким. Он сделал несколько шагов навстречу Александру и остановился прямо перед ним. Уэнсдей слегка прищурилась, фиксируя каждый миг этой негласной дуэли.

После секундного колебания, Ксавьер протянул Блэку руку. По толпе пронесся приглушенный вздох удивления — после всех подозрений, после того страха, который внушал Александр, этот жест выглядел как признание вассалитета или, по меньшей мере, неоплатного долга.

— Спасибо, — просто сказал Ксавьер, глядя Блэку прямо в глаза. В этом коротком слове уместилось всё: и спасенная жизнь в лесу, и те правила игры, которые Торп принял этой ночью.

Александр ответил на рукопожатие. Его ладонь была твердой и холодной, как сталь. На мгновение между ними вспыхнуло молчаливое понимание — союз, скрепленный не словами, а кровью и общей тайной.

Затем Ксавьер перевел взгляд на Анну. В его глазах не было больше враждебности, лишь глубокое, почтительное признание. Он коротко и веско кивнул ей, подтверждая её новый статус рядом с Блэком.

— Берегите себя, — бросил он, обращаясь уже ко всей группе «Белладонн», и, не дожидаясь ответа, подхватил свой чемодан.

Его уход поставил точку в этой главе. Ксавьер скрылся в дверях подъехавшего авто, оставляя за собой шлейф недосказанности и тишину, которую не решался нарушить даже ветер, предвещающий бурю.

Тишина после ухода Ксавьера стала почти осязаемой, тяжелой, как свинец в небе над школой. Остальные «Белладонны» переглядывались, не зная, как вести себя с парой, которая за несколько дней перевернула иерархию Невермора. Неловкость повисла в воздухе, смешиваясь с запахом озона и мокрой земли.

Первой лед тишины разбила Бьянка. Она сделала шаг вперед, расправив плечи, и в её взгляде, направленном на Александра, всё еще читалась затаенная борьба — признание его силы и нежелание проигрывать.

— Невермор стал другим, Блэк, — произнесла она холодным, ровным голосом, в котором, однако, не было прежней враждебности. — Надеюсь, к следующему семестру ты не решишь, что эта школа стала для тебя слишком тесной. Анна.

Она коротко, по-королевски кивнула девушке и, не дожидаясь ответа, развернулась. Её идеальная осанка и мерный стук каблуков по гравию служили сигналом для остальных. Кент и Дивина, переглянувшись, синхронно кивнули Александру — в их глазах читался скорее опасливый трепет, чем дружелюбие — и поспешили за своей королевой к ожидающему их экипажу.

Йоко, поправляя свои темные очки, задержалась на секунду дольше. Она посмотрела на Анну, и на её губах появилась едва заметная, понимающая усмешка.

— Береги свой свет, Анна. В этом замке слишком много сквозняков, — бросила она низким голосом и, махнув рукой на прощание, растворилась в толпе отъезжающих учеников.

Аякс, который всё это время стоял, засунув руки в карманы куртки, неловко переступил с ноги на ногу. Его вкрадчивый, мягкий голос прозвучал почти извиняюще:

— Ну... до встречи в следующем году. Всем пока.

Он коротко и веско кивнул Александру и Анне, признавая их авторитет без лишних слов, и отошел в сторону, ожидая Энид.

Сама Энид выглядела так, будто внутри неё боролись две противоположные стихии. Она посмотрела на Анну — изменившуюся, обретшую пугающее спокойствие — и, отбросив все сомнения, рванулась вперед. Она крепко, почти отчаянно обняла Анну, на мгновение прижимаясь щекой к её плечу, а затем быстро протянула руку Александру. Блэк ответил на рукопожатие, и в этом жесте Энид почувствовала ту самую сталь, о которой шептались в коридорах.

Затем она буквально подлетела к Уэнсдей. Та даже не успела выставить свои невидимые шипы, как Энид уже стиснула её в своих «медвежьих» объятиях.

— Только попробуй не отвечать на мои сообщения, Уэнсдей Аддамс! — всхлипнула она, уткнувшись в черное плечо подруги. — Я найду тебя даже в твоем склепе, обещаю. Не смей становиться еще мрачнее за лето.

Уэнсдей замерла, напоминая застигнутую врасплох горгулью, но не оттолкнула её. Энид отстранилась, вытирая слезы, сияющие на фоне её разноцветных прядей, подхватила Аякса под руку, и они вместе направились к выходу, оставляя после себя шлейф из хаотичной, живой энергии.

У ворот остались лишь трое: Уэнсдей, Александр и Анна. Над ними окончательно сомкнулись тучи, и первые капли нового дождя ударили по камням Невермора.

.

Блэк и Анна подошли к Уэнсдей. Она стояла со скрещенными на груди руками, её взгляд был острым, как бритва.

— Перед тем как мы исчезнем из твоего поля зрения на это лето, — начал Александр, и его голос был едва слышен в шуме ветра, — я хочу вернуть тебе долг честности. Ту газету с событиями в терминале номер девять... её подбросил я.

Уэнсдей даже не вздрогнула, лишь чуть сузила глаза. — Я догадывалась. Зачем?

— Чтобы рассеять твое внимание, — Александр едва заметно улыбнулся. — Я знал, что твоя натура не пропустит совпадение инициалов «А. В.» в записке и в хронике происшествий. Я хотел, чтобы ты сосредоточилась на Анне, сделала её своей главной целью. Это была дымовая завеса, Уэнсдей. И запомни на будущее: «А. В.» — это не Анна Вайт.

Уэнсдей сделала шаг вперед, сокращая дистанцию. —ты сказал, что у меня уже есть всё необходимое, чтобы найти ответы. Что это всегда было со мной. Ты имел в виду мой дар? Мои видения?

— И да, и нет, — Блэк усмехнулся своей характерной, многогранной усмешкой. — Я знал, что твоя упертость и гордыня не позволят тебе полагаться только на видения. Поэтому еще в прошлом году я дал Ксавьеру один дельный совет... подарить тебе телефон.

Уэнсдей нахмурилась. Эта деталь пазла, казавшаяся случайной, вдруг обрела смысл.

— Я надеялся, — продолжал Блэк, — что ты извлечешь урок. Что ты поймешь: в этом мире даже Аддамсу нужны союзники. Я хотел, чтобы в трудную минуту ты научилась просить друзей о помощи, используя любые доступные средства. Но ты поступила иначе. Ты предпочла одиночество и риск, и вот к чему это всё привело. Ты жива лишь потому, что мы решили изменить финал твоей пьесы.

Над школьным двором нависло свинцовое небо, тяжело дышащее предчувствием шторма. Гомес и Мортиша Аддамс стояли у своего монументального черного «Кадиллака», который в неверном свете дня казался не средством передвижения, а изысканным катафалком. Гомес с наслаждением вдыхал запах озона и дорожной пыли, а Мортиша, застывшая в своей извечной грации, казалась частью густых теней, отбрасываемых замком.

После того как Александр Блэк завершил свой тяжелый, пропитанный ядом и правдой разговор с Уэнсдей, к ним подошли старшие Аддамсы. Пагсли, чей вид был слегка потрепанным после прощального визита в лабораторию химии — от него всё еще исходил едва уловимый запах серы, — следовал за родителями. Он смотрел на Блэка с тем самым фанатичным восторгом, с каким смотрят на человека, приручившего бездну.

— Александр! Анна! — Гомес широко улыбнулся, и в его глазах вспыхнул тот же азартный огонь, что и во время Бала. — Наше пребывание в Неверморе подошло к концу, но я отказываюсь верить, что это финал нашего... смертельно интересного знакомства.

Мортиша плавно скользнула вперед. Её взгляд, проницательный и холодный, задержался на Александре, оценивая его ледяное спокойствие после признания в манипуляциях с газетой.

— Вы привнесли в этот учебный год ту долю изысканного мрака, которой академии так не хватало, — пропела она, и её голос прозвучал как шелест тяжелого шелка.

— Моя дорогая Мортиша права! — Гомес энергично хлопнул Александра по плечу, и этот жест, обычно фамильярный, в его исполнении выглядел как посвящение в рыцари хаоса. — Летние каникулы в «Обители вечных сумерек» могут быть невыносимо скучными без достойных собеседников. Мы будем искренне рады видеть вас обоих в нашем поместье. У нас есть великолепные склепы, в которых акустика просто создана для того, чтобы обсуждать... тайны прошлого.

Александр на мгновение встретился взглядом с Анной. Та едва заметно кивнула, сохраняя свою маску «пугающей чистоты», за которой теперь скрывалась сила, равная силе Блэка.

— Благодарю за приглашение, мистер Аддамс, — спокойно ответил Александр. — Мы с Анной сочтем за честь посетить ваш дом. Полагаю, в поместье Аддамсов ответы ищутся гораздо быстрее, чем в школьных архивах.

— Прекрасно! — Гомес восторженно взревел. — Уэнсдей будет в восторге, хотя и постарается скрыть это за еще более плотным слоем безразличия!

Гулкий, утробный звук клаксона «Кадиллака», казалось, завибрировал в самих костях. Звук был настолько низким, что от него пошли трещины по лужам на гравии.

— Пора, мои дорогие, — Мортиша коснулась плеча Уэнсдей, которая всё это время стояла поодаль, изучая носки своих ботинок. — Дорога в тенях не терпит суеты.

Семейство Аддамсов двинулось к автомобилю. Пагсли на ходу еще раз обернулся и коротко, веско кивнул Александру, словно подтверждая их безмолвный пакт. Уэнсдей бросила на Блэка последний, нечитаемый взгляд и скрылась в недрах кожаного салона. Ларч с грохотом закрыл тяжелую дверь, и черный лакированный зверь медленно тронулся с места, разрезая гравий. Они оставили позади суету двора, Александра с Анной, которые провожали их взглядами. Тяжелые кованые ворота Невермора со скрежетом захлопнулись за «Кадиллаком», отсекая прошлое.

Дорога, ведущая прочь от академии, вилась серой лентой сквозь густой, вековой лес. Деревья, обступившие шоссе, казались неестественно черными под свинцовым небом, а туман, выползающий из низин, облизывал колеса машины, словно живое существо. Пейзаж за окном был монохромным, унылым и восхитительно зловещим.

В салоне автомобиля царила привычная, уютная атмосфера склепа. Гомес и Мортиша, переплетя пальцы, тихо, в унисон напевали старинную, скрипучую балладу о несчастной любви гробовщика и его покойницы, наслаждаясь каждым фальшивым аккордом. Пагсли, забившись в угол, с энтузиазмом возился со своим чемоданчиком. Из-под приоткрытой крышки доносилось мерное, зловещее тиканье, перемежающееся странным шипением — мальчик явно готовил какой-то прощальный сюрприз для архивов химии, который сработает уже в пути.

Уэнсдей сидела у окна, отрешенная от всего. На её плече, застыв в позе глубокого раздумья, сидел Вещь. В руках девушка вертела клочок бумаги — ту самую записку с лаконичным «Конец?» и размашистой подписью «А. В.», которую Александр оставил ей. Записка пахла озоном и старой кожей. Уэнсдей смотрела в окно, погруженная в мысли о том, что произошло в этом учебном году. Весь хаос, вся ложь, вся та сила, которую она видела ночью в лесу... Кто же все-таки такие Блэк и Анна? Они были не просто изгоями; они были стихией, которую Невермор не смог переварить. И это «Конец?»... Это было не вопросом, это было вызовом.

Машина выехала из леса на открытую местность, где туман стелился над полями плотным, грязным саваном. Уэнсдей, завороженная монотонностью пейзажа, начала замечать странное изменение. Белесая мгла, проплывающая мимо, стала наливаться чернильной тьмой. Она не просто сгущалась; туман словно выгорал изнутри, превращаясь в клубы маслянистой, живой копоти.

Уэнсдей выпрямилась, всматриваясь в окно. Вещь на её плече тоже замер, его пальцы напряглись.

Сквозь этот противоестественный, черный туман, двигаясь параллельно «Кадиллаку» на невероятной скорости, проступили два силуэта. Они были частью этой тьмы: в длинных, рваных плащах, которые развевались, словно сделанные из дыма, в широкополых шляпах, скрывающих лица. Видны были только их глаза — два палающих, красных угля, горящих ненавистью и первобытной силой. Их одежда, их позы, само их присутствие было соткано из того же черного тумана, который они несли за собой. Они скакали верхом на адских лошедях, которые тоже были сотканы из этой копоти. Кони не касались земли; они неслись по воздуху, оставляя за собой шлейф из искр и тьмы. Их глаза, как и у наездников, горели багровым огнем.

Это не были призраки. Это были всадники Апокалипсиса, пришедшие в этот мир.

Всадники словно сопровождали автомобиль Аддамсов. Они двигались бесшумно, но от их присутствия в салоне стало невыносимо холодно, а тиканье в чемоданчике Пагсли на мгновение прервалось. Один из наездников — тот, что был крупнее, — на секунду повернул голову к окну, и Уэнсдей встретилась взглядом с его горящими красными глазами. В этом взгляде было узнавание и... насмешка.

Всадники не задержались долго. Они резко прибавили скорость и вскоре растворились впереди, за горизонтом, всасываясь обратно в черный туман, из которого вышли.

Уэнсдей медленно откинулась на спинку сиденья. Сердце её не билось быстрее, но в голове воцарилась кристальная ясность. Записка «Конец?» в её руке вдруг показалась ей смехотворно наивной.

Она поняла, кто это был. Это был не конец. Это было только начало.

Гомес и Мортиша, не заметившие ничего, продолжали напевать свою балладу, а Пагсли наконец закрыл чемоданчик с удовлетворенным видом. Машина Аддамсов продолжала свой путь в Обитель вечных сумерек, но теперь Уэнсдей знала: лето не будет скучным. Мрак, который она искала, сам нашел её на этой дороге.