Карла освобождаемая (джен)

Во Фридонии надо жить долго.

Жизнь драконида достаточно длинная, чтобы убедиться в этом на своей собственной шкуре.

Пятьдесят лет миновало с момента призыва и воцарения короля Сомы Казуи. Пятьдесят лет политических интриг, войн, альянсов, слияний и других славных дел.

Впрочем, стоит ли спрашивать о смысле истории того, кто был не связан с ней, а в прямом смысле прикован к ней? Он прежде всего видит и ощущает свою собственную цепь. Так что оставим велеречивые описания историографам и бардам. Возможно, при других обстоятельствах я попала бы на страницы летописей, но моя явная роль горничной и няньки недостаточна для этого, а тайная роль на то и тайная, чтобы не высвечиваться нигде. Великий король Сома в наказание сделал из меня самоубийственное оружие, которое должно было сработать в том случае, если бы он сошел с ума и стал тираном. Но эту роль мне не суждено было сыграть, и я пятьдесят лет напрасно прождала за кулисами. Разумеется, это к лучшему.

Это ожидание сделало мое наказание самым долгим для тех, кто был замешан в той давней истории. Новые поколения уже и не помнили ее подробностей. А мой ошейник и цирковой наряд почитали всего лишь забавным аксессуаром.

Многие участники заговора упокоились сразу. Другие прощены. Мой отец после недолгого периода опалы стал командующим флотом и погиб в одной из многочисленных войн как герой. Теперь его чугунный памятник украшает столичную площадь, а имя служит примером и светочем.

…И я бы могла...

Но подросшие дети не подражают горничным в рабском ошейнике и смешной униформе.

Поэтому я продолжаю нести на себе бремя своих вериг и памяти.

Король Сома к старости стал болтлив и пристрастился рассказывать разные истории и легенды из его мира. Я помню одну из них — о герое, которого за что-то невзлюбили местные боги и приговорили быть прикованным к скале и мучимым какими-то страшными птицами. Помню, как он говорил, нараспев дребезжа старческим голосом: «Прошли тысячи лет, и об его измене забыли — боги забыли, орлы забыли, забыл он сам. … Или все устали от такой беспричинности. Боги устали, устали орлы, устало закрылась рана. Остались необъяснимые скалы...»

Видимо, и это необходимая часть моей памяти?

Впрочем, слово свое Сома сдержал, даже с избытком. Он обещал, что меня освободит следующий правитель, но сделал это сам. Наверное, предполагал, что про меня тоже могут попросту позабыть, не верил в память юных, не бреющих бороды.

Я удостоилась встречи с ним в один из последних дней его жизни, где-то между министрами и пережившими его женами.

Я вошла в спальню, где он тихо угасал, полулежа на подушках. Он поднял на меня уставшие, но все еще светящиеся умом глаза и поманил рукой. Я подошла и наклонилась. Легкое движение, щелчок — и смертельное оружие, нависшее над его утекающей жизнью, обезврежено. Вот и всё. Я выпрямилась.

Мы помолчали. Казалось, он ожидал, что я что-нибудь скажу. В неловком молчании я развернулась и сделала шаг назад.

— Я прощаю тебя, — пробормотал он мне в спину. Видимо, хотел, чтобы я сама попросила об этом. Напрасно.

— Мне уже не нужно твое прощение, — проговорила я. — Моя вина давно истлела и развеялась по ветру.

Болтливый старикашка мог бы отпустить меня десять или даже двадцать лет назад. Давно было ясно, что если он и мог впасть, то только в маразм, а не в тиранию. Но эгоизм и страх оказались на этот раз сильнее его хваленого разума.

Мы снова помолчали.

— Впрочем, я немного благодарна тебе за это чувство вины.

Он посмотрел вопросительно.

— Оно помогло мне выжить. Когда-то я думала, что все эти мучения и лишения — часть моего искупления, — усмехнулась я.

Он продолжал молчать.

— Я тебя тоже прощаю, — произнесла я, направляясь к двери.

— Уж мне-то точно твое прощение не требуется, — прошелестел обиженный старческий голос.

— Знаю. Оно требуется мне.

Мне предстояла еще одна встреча. Не с Лисией, могилу которой я уже посетила. С еще одним человеком, который сыграл большую роль в моей жизни, хотя и не самую приятную.

Этот человек тоже умирал в дальнем крыле замка. Серина. Покои старой горничной были куда скромнее королевских, и умирала она тяжелее. Король Сома уходил почти торжественно, Серина, говорят, кричала по ночам от боли, и никакие новомодные лекарства, никакая лечебная магия уже не могли ей помочь.

Я вошла к ней в новых доспехах. Как воин, которым я уже не была давно. Пресловутое платье горничной висело на моей руке.

Изможденное лицо Серины исказила ироническая гримаса.

— Чем обязана напоследок? — спросила она.

— Я принесла тебе кое-что…

— Неужели свою холодную месть?

Я усмехнулась.

— Скорее вернуть ненужный сувенир.

Я аккуратно повесила униформу на стул.

Серина улыбнулась.

— Ты все же была славной свинкой.

— Была.

— И ты не хочешь… не знаю там… пронзить меня своим сверкающим мечом…

— Кажется, сейчас это было бы избавлением для тебя.

Она вновь ухмыльнулась.

— Какая ирония.

— Впрочем, ты еще можешь прикрыть твою боль удовольствием, используя магический хлыст.

— Он перестал работать в эту сторону. Только усугубляет боль. А все удовольствие, видимо, осталось тебе.

Кто-то все еще способен позубоскалить над собственной беззубостью?

— Это только так кажется. На самом деле я уже ничего не чувствую.

…Хотя надеюсь это исправить. Одно из преимуществ долгоживущих созданий в том, что когда другие уже подводят итоги и заняты сожалениями, мы всего лишь открываем для себя новую дверь.

Она молчала, по-старушечьи жуя губами.

Я пришла сюда, чтобы проверить себя. Охватит ли меня чувство мстительной радости, когда я увижу ее дряхлость и беспомощность? С облегчением я отметила про себя, что нет.

Я подошла к окну и открыла его.

Куда ж мне лететь?

Может быть, попытаться раскрыть загадку необъяснимых скал, которые поглотили забытого героя из мира Сомы?

В любом случае я знала, что покину этот замок через окно, потому что когда-то ворвалась в свою неволю точно таким же путем.

Только теперь моему взору не мешает тусклое стекло.