Почти (гет)

I.

В детстве Зуко не понимал Мэй. Он знал, что нравится ей, но не был уверен, почему — или даже что это вообще значит. Не то чтобы он сильно задумывался об этом: Мэй ведь подруга Азулы, и к тому же девчонка, а у него есть дела поважнее. Лазать по деревьям, воевать с оловянными солдатиками, отрабатывать удары пламени — всё то, от чего Мэй лишь закатывает глаза и говорит, что это скучно.

И всё же, пусть их встречи почти всегда устраивала мать, Мэй была рядом. Он не понимал её — но знал. Что-то в ней было знакомым и родным. А когда они повзрослели, он поймал себя на мысли, что она довольно милая.

Ему четырнадцать, когда он впервые целует её. Это неловкий, сбивчивый подростковый поцелуй губы в губы. Она вспыхивает, прячет взгляд, но, когда он начинает мямлить извинения, вдруг отвечает — и застаёт его врасплох.

«Дальше — недели, полные тайных поцелуев, случайных касаний под столом, цветов, что появляются в её покоях будто из ниоткуда. Они думают, что ведут себя скрытно, но их детские ухаживания — открытая книга для любого, кто пожелает читать. В конце концов Азула требует прекратить эту тошнотворную сентиментальность в её присутствии. Тай Ли возражает: она находит историю Мэй и Зуко очень романтичной.

Смущённые разоблачением, ни один из них не отрицает».

Так могло бы быть.

Но через несколько дней после первого поцелуя Зуко впервые посещает военный совет, и тот, конечно, оборачивается катастрофой. Униженный, растерзанный, изгнанный, он получает лишь неделю на то, чтобы собраться, — а потом навсегда покинуть единственный дом, который знал.

Навещает его лишь дядя. Он так и не узнает: пыталась ли Мэй пробиться к нему — или стража у дверей её не пустила; Азула ли запретила ей приходить; или она просто не захотела видеть того, кто пал так низко.

Он бы не стал её винить, если б так и было.

* * *

Когда он с триумфом возвращается в Страну Огня, они подхватывают нить едва ли не с того же места, где оборвали. Они стали старше, а их поцелуи глубже, утратив прежнюю невинность. Мэй — уже не та застенчивая девушка; в ней проступает цинизм. Но в их отношениях всё ещё теплится что-то знакомое — уютное, предсказуемое. Рядом с ней он чувствует себя почти как дома.

Ведь дом перестал быть домом. Зуко не было почти три года, и он с изумлением замечает, как мало здесь изменилось. Дворец остался прежним. Азула по-прежнему плетёт ложь. Отец так же скуп на похвалы, как щедр на презрение. Кажется, лишь Зуко переменился — хоть он и не может понять, как и почему.

Осознание приходит мучительно медленно, и он корит себя за то, что не понял раньше. Но теперь нужно действовать. Затмение близко. Он поговорит с отцом — даст ему понять, что тот больше не властен над ним, — а затем уйдёт, чтобы исполнить своё истинное предназначение.

Он пишет Мэй записку, не пытаясь объяснить поступков. Времени нет, да он и не знает, как сказать ей так, чтобы она поняла.

После войны кажется, что между ними всё прощено. Мэй до конца не понимает путь, приведший его к судьбе — и, по правде, он сам так и не объяснил его, — но она улавливает перемены политического ветра, признаёт, что его выбор в конечном счёте послужит благу их народа, и поддерживает его в роли Лорда Огня.

Ему нужна любая поддержка, какую он может получить. Айро даст совет, но не станет решать за него. Аанг полон идей и планов по послевоенному восстановлению, но он моложе даже Зуко — и при этом чистый идеалист. Его советники — генералы, Огненные Мудрецы и знать, но у каждого свои замыслы, часто соперничающие друг с другом. Зуко приходится лавировать между ними, следя, чтобы ничьи интересы не перевесили благо народа.

Мэй провела при дворе больше, чем он. Она знает политику. Может ненавидеть её, но знает, какова она на вкус. Она умеет ориентироваться в лабиринте противоречивых мотивов. Анализировать, просчитывать, подсказывать верный ход — и он благодарен ей.

Но порой, когда она советует — о судьбе отца, о колониях, о вызванной войной нехватке продовольствия, — он задаётся вопросом: понимает ли она по-настоящему или всё это для неё абстракция? В конце концов, не ей принимать тяжёлые решения. Не ей жить под их бременем. Корону носит Зуко, и правит он в одиночку.

Они не говорят об этом. По правде, они не говорят ни о чём. Обсуждают, планируют, обмениваются шутками и любезностями — но настоящий разговор всегда давался им с трудом. Кажется, такие попытки ведут лишь к ссорам или обидам. Иногда один из них рвёт отношения, лишь чтобы позже неохотно их восстановить. Времена тяжёлые.

Но хуже всего, когда разговоров не происходит вовсе — когда они говорят, что у них на уме, но не на сердце. Нет резких слов, нет криков, но недосказанность давит на них тяжёлым грузом.

«Это, безусловно, испытание, но они осилят его. С терпением и упорством они научатся раскрываться друг перед другом, отдавая друг другу всё больше — всё, что таится в глубинах души. На деле это не столь мучительно, как могло бы показаться. Они знают друг друга слишком долго, и между ними почти не осталось тайн.

Мэй помнит те времена — то, что Зуко называет «до», — когда на троне восседал Азулон, а амбиции Озая ещё не обрели чётких очертаний. С той поры, когда не стало матери, она — его единственная нить, связующая с тем, минувшим. Быть может, вместе, если подарить друг другу опору, они сумеют — пусть по крупицам — отыскать хотя бы толику утраченного счастья».

Возможно, так и должно было случиться, но этого не произошло.

Они не сближаются, не открываются. Напротив — отдаляются. Мэй воспитывали для жизни в политике, но она никогда не хотела быть её частью. Зуко сам не знает, чего хочет. Их юношеская влюблённость угасает, притяжение остывает. В конце концов она уходит навсегда, и всякая мысль о том, чтобы воссоздать утраченный рай, исчезает — как иллюзия, которой она, по сути, всегда и была.

II.

В юности Зуко совершает множество ошибок. Он действует опрометчиво, не оправдывает чужих надежд и доверяет не тем, кому следовало бы. Он всегда стремится сделать правильный выбор, но быть хорошим у него выходит из рук вон плохо.

Одна из величайших его ошибок случилась в Ба Синг Се. Он странствовал по Царству Земли, видел, что война творит с миром, и понимал: этому должен настать конец. Он жил вдали от сражений, вдали от отца — и если не был счастлив, то, по крайней мере, обрёл покой. Ему преподнесли на блюдечке шанс избавиться от своего шрама, и он всё упустил.

Но было бы ложью сказать, что Ба Синг Се значит для него лишь это.

Прежде чем ему предложат исцеление и нежно коснутся его лица, прозвучат резкие слова, обвинения, слёзы. А затем — «Прости», и — «Это то, что нас объединяет»: оливковая ветвь, протянутая не сострадательным миротворцем, но сдержанным воином. Он едва знает эту девушку, однако их жизни вылеплены одними и теми же силами. Катаре не дано исцелить его физически, но между ними возникает связь.

Его последующие поступки отравляют эту связь, но не разрывают её. Когда после затмения он пытается раскаяться, именно эта связь заставляет её с величайшей неохотой прощать его. Именно эта связь делает её прощение тем, чего он жаждет превыше всего. Он причинил боль всем в пёстрой компании Аватара, но Катара — единственная, кому он нанёс личную рану.

Он пытается явить раскаяние, пытается быть дружелюбным. Он пытается дать ей пространство. Он обучает Аанга, помогает спасти её отца и завоёвывает доверие всех остальных. Но он ищет от неё не просто доверия. Он уже заслужил его — и, как она быстро напоминает, предал. Поэтому он отдаёт ей человека, убившего её мать, пусть и не уверен, что месть принесёт ей облегчение. Он впадает в отчаяние и готов на всё, чтобы искупить свою вину.

В этом путешествии она поражает его и своей силой в управлении стихиями, и, в конечном счёте, своей сдержанностью. Её слова прощения снимают с него чудовищный груз, а её объятия творят для него больше, чем вода из Оазиса Духов.

Когда в день Кометы Азула пытается убить Катару, Зуко понимает: он не может этого допустить. Броситься под удар молнии, принять её в себя, не имея заземления, ясной головы и спокойного сердца, — это, возможно, один из самых безрассудных и глупых поступков в его жизни. Но он не думает о том, что правильно, а что разумно, когда совершает его. Есть только Катара, сине-белый разряд, летящий в неё, и уверенность: она умрёт, если он не встанет между ними.

Отдать за неё жизнь — это самое естественное, что только может случиться.

Остаток битвы проходит для него в тумане боли. Зуко смутно осознаёт, что в какой-то момент протянул руку к фигуре в синем; сердце бешено колотится, но всё, что происходит после, окутано тьмой.

«Следующее ощущение — покалывающая прохлада в груди, там, где ударила молния. Сознание возвращается, и он открывает глаза, чтобы увидеть склонённую над ним Катару: её руки опущены в сияющую голубую воду, на лице — тревога. То, что началось в Ба Синг Се, завершилось так, как ни один из них не мог вообразить. Катара исцелила его.

Он шепчет слова благодарности в сухой воздух. Она помогает ему подняться, коснувшись его плеча, чтобы удержать равновесие. Всё ещё кружась и шатаясь, он притягивает её к себе — двор дымится и тлеет вокруг них. Их губы встречаются, и он чувствует солёный привкус её слёз. Вкус надежды и облегчения, нарушенных и исполненных обещаний. Вкус жизни».

Но такого никогда не случается.

В тот миг он хочет поцеловать её. Он хочет отдать ей всё, положить весь мир к её ногам. Но не может, да и всё это было бы так ничтожно мало, — поэтому он ничего не делает и позволяет мгновению ускользнуть. Он снова сходится с Мэй, она начинает встречаться с Аангом, и он убеждает себя, что это испортило бы их отношения. Он не хочет, чтобы их связь запятнали новые ошибки.

* * *

Дружба, которую они выковали, пройдя сквозь столько испытаний, слишком прочна, чтобы когда-либо угаснуть, и то, на что он был готов пойти ради неё, говорит само за себя. Общая пережитая боль и разделённые победы дарят им неколебимую уверенность: они всегда найдут опору друг в друге. Даже когда долг разводит их после войны, их связывают сердечные письма. Те редкие встречи, что дарует им судьба — мирные саммиты, дипломатические советы, а порой и просто дружеские визиты — всегда озарены искренней радостью. И сколько бы времени ни минуло, между ними вновь вспыхивает та лёгкая, безоговорочная доверительность, словно и не было разлуки.

Иногда они ссорятся — чаще всего, кажется, из-за её отношений с Аангом, которые Зуко так и не научился до конца понимать. Но примирение наступает неизбежно, и ни одна размолвка не оставляет на их дружбе глубоких ран. Они никогда не позволяют обидам разрастись, ведь оба не привыкли умалчивать правду, и каждый без стеснения высказывает другому всё, что на душе.

Зуко не мог не заметить, как разительно это отличается от его неудачного романа с Мэй. И, похоже, это не ускользнуло и от зорких глаз придворной знати. Поползли слухи — и как Лорд Огня, он не имеет права их игнорировать — всякий раз, когда леди Катара посещает дворец, шёпот становится гуще. Говорят, что Лорд Огня проводит с ней чуть больше времени, чем позволяют приличия, что его улыбка становится чуть шире, чем уместно, а взгляд задерживается на ней на мгновение дольше, чем того требует этикет.

«Это скандал всей жизни, о котором лишь шепчутся за закрытыми дверями. Лорд Огня и Мастер Воды. Доказательств, конечно, нет. Их тайна никогда не выйдет на свет. Но не все так слепы, как Аватар, а люди обожают слагать легенды.

И какая же это легенда! Заклятые враги в войне, доставшейся им по наследству, сумевшие переступить через вековые предрассудки и стать друзьями, чьи чувства постепенно переросли в нечто большее — но лишь затем, чтобы долг разлучил их, обрекая любовь на вечное проклятие тайны. Король и чужеземная простолюдинка, встречающиеся украдкой, — страсть, которую не утаить. В этой истории есть всё для идеального романа.»

Конечно же, этого никогда не происходит.

Жизнь не подчиняется правилам романов. Они остаются хорошими друзьями, но и только. Если люди и болтают, то это всего лишь сплетни. Независимо от того, что могло бы быть, Зуко отказывается тосковать по Катаре, не говоря уже о том, чтобы заигрывать с ней. Она жена Аватара, и он слишком уважает их обоих для этого.

III.

Став взрослым мужчиной, Зуко всё ещё оставался холостяком, и это начинало тревожить его советников. Поначалу к его неженатому положению относились со снисхождением — Лорд Огня был юн, корона едва держалась на непокорной голове. Лучшей стратегией было выжидать. Но по мере того, как мир возвращался на истерзанные войной земли, а власть в Стране Огня крепла, народ возжаждал закрепить эту стабильность для грядущих поколений. Зуко нужен был наследник.

Советники напоминали ему, что это — часть его долга. Дядя говорил, что одиночество губительно для него. Царь Земли предлагал в невесты свою кузину — как жест доброй воли между двумя народами. Зуко согласился.

Тянь была на год старше его. Миниатюрная женщина с изумрудными глазами, круглым, как луна, лицом и тихим, нежным смехом. Их первая встреча прошла куда менее неловко, чем он опасался. Он делал это ради своей страны и своего народа; она — ради своего. Между ними воцарилось взаимопонимание — хрупкое, но настоящее.

За неделю до свадьбы Зуко застал её в библиотеке, склонившейся над свитками по истории Народа Огня. Он сказал, что она не обязана этого делать, но она возразила, что это необходимо. Её обучили этикету и обычаям его народа, но она почти ничего не знала об их культуре, искусстве или истории. Она могла бы просто стать идеальной Леди Огня, но она жаждала быть чем-то неизмеримо большим.

Когда Тянь впервые ступила на земли Страны Огня, на ней было светло-зелёное платье, скроенное по последней моде Верхнего Кольца. На свадьбе она впервые облачилась в традиционные одежды Народа Огня и с тех пор носила исключительно их. Она стала лицом новой эры — эры мира и сотрудничества с Царством Земли. Люди Зуко, поначалу с опаской косившиеся на чужестранную невесту своего Лорда, начали её принимать.

Зуко не любил её так, как муж должен любить жену. Он ценил её поддержку в их общем деле и восхищался её преданностью благополучию приёмного народа. Ему нравилось её общество, и он был благодарен за то, что она стала ему другом и соратником. Однако между ними всегда витала лёгкая тень неловкости — неопровержимое понимание, что ни один из них не избрал бы этот брак по собственной воле. Их союз был скреплён супружеским ложем, но спали они в разных покоях.

И всё же Зуко удалось довериться ей — раскрыть свою неуверенность как правителя, поведать о нераскрытой тайне судьбы матери, о страхе перед отцовством и о том, что он может повторить ошибки былых поколений. Тянь не вполне понимала. Но она слушала.

Спустя чуть больше года после свадьбы Тянь забеременела.

Эта весть озарила радостью его народ и большую часть знати. Тянь светилась от счастья, трепеща от мысли, что станет матерью. Зуко был слегка напуган, но в то же время испытывал благоговейный трепет перед женой. Подумать только: внутри неё рос ребёнок, его ребёнок, совершенно новая жизнь, уютно устроившаяся под нежной выпуклостью живота. Прежде их связывали брачные узы, дружба и супружеское ложе, но теперь их соединило нечто совсем иное.

«Новый принц родился в разгаре лета — не самый удачный день для рождения, но, тем не менее, благоприятное начало. Несколько дней по всей Стране Огня гремели пиры и празднества, а Царь Земли в придачу к поздравлениям прислал роскошный набор для игры в пай-шо из белого мрамора и огромного плюшевого медведя. Мальчик рос, окутанный любовью обоих родителей. Его глаза сияли золотом, как у отца, но волосы были чуть светлее, а черты лица — мягче, не такими суровыми.

Когда Зуко играл с сыном, обучал его искусству покорения огня или даже наставлял сидеть прямо за обеденным столом, он то и дело замечал на его лице до боли знакомое выражение. Это был взгляд чистого обожания — взгляд мальчика, жаждущего отцовского одобрения.

И Зуко непременно давал сыну понять, что это одобрение у него есть».

Всё могло бы случиться именно так, будь судьба к ним чуточку благосклоннее.

Их сын так и не открыл глаз. Зуко обнимал Тянь, когда она рыдала — не тихо всхлипывала, не жалобно стонала, а отчаянно, раздирающе душу, так, что всё тело содрогалось от горя. Этот ребёнок был для неё всем, и теперь его не стало.

Зуко пролил свои собственные слёзы, но они смешались с её и скатились горькой влагой по её щекам. Ребёнок был мёртв, вся радость и надежда на будущее угасли, но чувство единения лишь окрепло.

* * *

Год после смерти сына Тянь носила белое. Её терзали кошмары, и она начала искать утешения у мужа. Когда она стала спать с ним каждую ночь, сны почти оставили её. Зуко обнаружил, что ему нравится просыпаться с ней в объятиях каждое утро. Ничто не могло до конца унять боль, которую они делили, но со временем пришло нечто похожее на покой — хрупкое, робкое исцеление.

Когда Тянь снова забеременела, кошмары вернулись. Конечно, в дом вновь заглянули радость и надежда, но на этот раз рядом с ними поселился страх. Месяцы тянулись медленно, вязко, и они оба с нетерпением ждали встречи с ребёнком — хотели подержать его на руках, услышать первый крик. Тянь настаивала, что будет мальчик — материнская интуиция, как она это называла. Зуко понимал, что на самом деле знать такие вещи невозможно, и втайне спрашивал себя: не пытается ли она каким-то образом заменить потерянного сына?

Но эта мысль была слишком безжалостна, и он гнал её прочь.

Вторые роды оказались тяжелее первых. Схватки мучили её день, прежде чем ребёнок явился на свет. На мгновение воцарилась ужасная тишина — все затаили дыхание, — а затем крики младенца эхом разнеслись по комнате. Девочка. Дочь — прекрасная, здоровая, живая…

Но что-то было не так. Тянь снова вскрикнула — от боли. Врачи передали ребёнка медсестре и вернулись к матери. Они заверили Лорда Огня, что это не повод для беспокойства, что такое случается, но Тянь была слишком бледна, слишком измучена, и вокруг неё было слишком много крови.

«Ситуация была критической, но дворцовые врачи — одни из лучших в мире. Леди Огня месяц соблюдала постельный режим, но поправилась.

Они назвали дочь Кадзуэ. Зуко клялся, что она — точная копия матери, но Тянь настаивала, что в её глазах есть что-то от него. Девочка покорила сердце отца в тот самый миг, когда он впервые взял её на руки, и Зуко был уверен, что никогда никого не любил так, как свою маленькую принцессу.

Пока однажды днём Тянь не уговорила его выйти из кабинета на поздний пикник, переросший в семейный сон в саду. Он проснулся на закате: Кадзуэ свернулась калачиком у него на груди, Тянь устроилась под мышкой — и внезапно он понял: это было нечто большее, чем брак по расчёту.»

Это почти произошло. Но не случилось.

Врачи делали всё, что в их силах, но у судьбы были другие планы. Тянь прожила достаточно долго, чтобы увидеть дочь, уютно устроившуюся на руках у мужа, и убедиться, что с ней всё в порядке. А затем испустила последний вздох.

Скорбь Зуко была тихой, но глубокой, и в ней чувствовался горький привкус, потому что он оплакивал то, чего у него никогда по-настоящему не было.

* * *

«Почти» — это боль, что гложет исподволь.

Это бледный шрам на груди, который до сих пор ноет время от времени. Это гнетущее безмолвие между друзьями детства, которое говорит громче любых слов. Это его мёртворожденный сын, пепел жены и зелёные с золотыми крапинками глаза новорождённой дочери.

Зуко больше никогда не женится. Он не вынесет риска — почти полюбить ещё одну женщину.