Уша (джен)

У неё не было воспоминаний. Воспоминания заменило знание. Она просто знала, что её зовут Уша. И всё.

Поначалу она пыталась вспомнить, как оказалась в этом лесу, почему одна, есть ли у неё родные и, если да, то где она их оставила. Но ничего из этого вспомнить так и не смогла.

Ей нравилось жить здесь. Дни были похожи один на другой, но это её совершенно не тяготило; напротив, это степенное однообразие дарило ей покой и уверенность, что всё всегда будет хорошо. В гости к ней приходил чёрный кот, иногда на поляну забредала олениха с оленёнком, а то и странники захаживали передохнуть: ночевали, благодарили и шли дальше.

Но порой приходили и те, кому открывать было никак нельзя. Тогда Уша спокойно запирала ставни и двери и делала вид, что спит. Она не боялась — здесь бояться стоило тем, кто кричал снаружи и пытался всеми правдами и неправдами попасть внутрь. Но они её тревожили, и в течение нескольких дней после таких непрошеных гостей у Уши всегда было дурное настроение. Тогда она спускалась к реке, чтобы просто пройтись по знакомым местам, или шла в чащу, чтобы посмотреть, не требуется ли её участие.

Ей нравилось бродить по лугам среди трав, смотреть, как из земли вылезают острые верхушки Драконьих зубов, как зацветает Когтистый Клевер, как качаются макушки нежной и пряной Кошачьей Мяты, как горят в ночи синим светом цветки Полуночной Травы.

Она знала, что когда-то у неё была подруга, и вместе они любили проводить время под раскидистыми лапами вековых елей рядом с просторной и солнечной опушкой, варить зелья в старом котелке, вместе ходить на реку и таскать из воды золотистых карасей. Теперь на реку она ходила одна. Садилась на берег, поросший осокой, и долго болтала ногами в зелёной, нагретой солнечными лучами воде, пока жара, истратив все силы, не начинала наконец спадать. А потом Уша возвращалась назад, на полюбившуюся ей поляну, устраивалась на пригорке и чего-то ждала.

Мысли о подруге причиняли ей боль. Как жаль, что она не помнила ни имени, ни их разговоров, ни почему они с подругой расстались. Может, поссорились? Она хваталась за обрывки воспоминаний, пыталась склеить их — и не могла. А однажды ночью ей приснился пожар: горела крыша, кто-то кричал. Она проснулась, захлёбываясь от накатившего на неё ужаса, отчаянно силясь вздохнуть полной грудью, и долго потом сидела одна в полной темноте, стараясь унять заполошно бьющееся сердце.

А ближе к осени зарядили дожди. От постоянной сырости заломило ноги, и на неё внезапно нахлынула жуткая тоска: отчаянно хотелось к солнцу, к людям, к простому человеческому теплу. Она спускалась к деревне, доходила до околицы и замирала, слыша истошный собачий лай, и, испуганная, так и не решившись, поворачивала обратно.

Ночами её теперь всё чаще посещали страшные сны. Просыпаясь, она никак не могла избавиться от запаха пепла и гари, вставала, шла на утёс и долго-долго смотрела на воду или на небо — пока там не появлялась молочно-белая луна. И только тогда ей наконец делалось лучше.

Той ночью ей снова приснился пожар. Она металась в обрывках этого сна, раздавленная чувством потери, и, вынырнув в ужасе из почти растерзавшего её кошмара, снова отправилась на спасительный утёс. Луна казалась далёкой размытой точкой. Уша привстала на цыпочки, подалась вперёд и тут же подумала: вот бы подняться в небо и полететь туда, где всё усыпано мириадами звёзд и где она никогда больше не будет одинока.

— Уша?!

Уша вздрогнула и обернулась. Позади стояла женщина.

— Ну наконец-то, — устало сказала она. — Сколько же я тебя искала.

Уша молчала. Она не помнила эту женщину. Не помнила ни её костяной ноги, ни чёрного платка на седой голове, ни старого помела, служившего ей опорой, но где-то глубоко внутри, под половицами и старой печью, у Уши что-то заныло и так отчаянно рванулось навстречу женщине, что Уша не сумела этого удержать. И сразу вспомнила всё: и пожар, случившийся в лесу, и то, как она бежала сквозь полыхающую чащу, и то, как на крышу ей упало горящее дерево.

— Уша, Избушка моя, — ласково сказала старая женщина и, обняв Избушку за обожжённую куриную ногу, заплакала.